В джазе только демоны. Верлибры / черновики

машин марева

ты ешь виноград хрустишь ягодами как зверек

и брызги сока падают на мою грудь

и я – варан с длинной кисточкой языка —

вытягиваюсь…

поэзия – лимузин внутри которого

идет дождь

когда умрет последний поэт

этого никто не заметит

потому что уже не будет людей

в классическом понимании

Иисуса Дарвина Пушкина

Пуанкаре

наши стихи останутся здесь на земле

на Stihi.lv

точно артефакты неведомого Бога

которого никто не заметил

никто не обратил внимания

ну и пусть тогда в следующей жизни

мы будем программистами

айти-пауками

хотя следующих жизней не бывает

этот поезд создан в единственном экземпляре

и это его первый и последний

односторонний рейс

и следом за упорядоченным грохотом

мгновенно рассыпающимися вагонами

семенят

черные карлики в балахонах

с поросячьими глазками они ловко

орудуют ломами и кувалдами разбирают тотчас

рельсы и шпалы

чтобы не дай Бог

мы прожили еще раз

осмелились повторить неповторимое

Зомбиленд

птицы улетают на юг,

и клинья в небе размотаны, как черные хвосты

нефтяных подожженных вышек.

заросли тростника дрожат под ветром.

саблезубые блики лыбятся на реке —

встревоженная пума

вечера

угодила в лужу нефти

и вылизывает шерсть красным языком заката.

чихает сполохом.

натужно кричит селезнем.

бензиново-зеленым опереньем.

какое-то незавершенное совершенство сквозит

во дне уходящем, гаснущем,

как включенный фонарь в лодке, идущей ко дну.

а небо тошнит

заводскими монструозными трубами:

эпоха переела, перепила

технического прогресса.

мрачно звучит сигнал для ночной смены.

и шоссе – грязная соломинка,

вставленная в зад неоновой лягушки-города, —

гоняет машины – пузырьки

металлической слюны.

тихо гудит

переплетение металлических балок

на старом мосте – ржавые вены и сухожилия.

вот она – мумия коммунизма,

обезвоженная, как сушеная вобла.

и небо низко нависает надо мной, как полка

с гипсовыми бюстами Гоголя, Фета, Толстого.

это не облака – это классика

переезжает на рельсах мороси в вагонах ночных,

и я раскачиваюсь, вишу на волоске,

как тяжелый гаечный ключ 75 на 85

над спящей красавицей в темном стеклянном гробу —

грязном, исцарапанном,

с наклейками почты: осторо…

а ветер, как блендер, хочет все смешать:

реки, заводы, города, меня.

и лассо горизонта перетягивает горло

звездному мустангу…

боже, как же я люблю эти пейзажи захиренья.

рахитичных ангелов запустения.

посттехнический зомби-стайл.

эпоха, как наркоман, тоннами пожирала

уголь, сталь и нефть.

вдруг проснулась больной и немощной,

обворованной до нитки.

время и магия индустриализации прошло.

зато осталось мое наслаждение – радость ребенка,

бродящего по свалке в поисках чудес.

вот ржавая банка и вмятый рисунок:

альпинист карабкается на скалу,

как микроб кариеса

на вершину зуба.

это удивление души

выпрастывает тонкие щупальца из глаз моих.

это кайф разломанных пейзажей, мусорных курганов,

брошенных домов.

это творчество разрушения,

разложение крупных вещей, идей,

и чудовищ эпохи.

***

мои слова.

матрешки Пандоры.

коты в мешке.

мои слова,

сказанные семь лет назад. семнадцать лет назад.

двадцать семь.

сказанные заплаканной женщине на мосту.

другу, попавшему в автомобильную аварию.

племяннику в день школьного выпускного.

в кого вы превратились,

мои слова?

проросли в чужих жизнях, как цветы или сорняки?

что вы оставили после себя —

Рембрандта или руины?

я бросал слова как женщин, как дротики, как зерна.

просто так.

швырял молотки

в толпу стеклянных цаплелюдей.

но

тварь изреченная однажды

не зависит от меня. растет не по дням,

живет своей жизнью.

тлеет как торф, стучит как верфь.

зверь в дверь.

пылает невидимый огонь в доменной печи.

параллельно моей судьбе

плывет дельфин.

обгоняет меня и заглядывает в лицо

своему создателю. улыбается.

закрываю глаза

и ощущаю иную жизнь – жизнь настоящих слов,

на которую мы наложены

точно калька,

живое слизистое серебро сельди

на полки супермаркета.

и не страшно растворяться, ибо я сейчас везде —

в прошлом, будущем, настоящем

в Киеве, Торонто и даже на Марсе.

потому, что всегда находил время,

чтобы записывать слова:

в тетрадях. на простынях. обоях. паспортах

любовниц. на сброшенных кожах.

на планшетах и старых ноутбуках.

сто раз заложенных

в ломбард.

вот почему я поэт.

***

ее ногти впивались в мои плечи,

как зубчатые крышечки от кока-колы.

оставляли следы на коже – красные полумесяцы.

это было приятно, так и должно быть.

а потом вдруг хотелось

сломать ее тело.

окунуть руки в ее плоть, как в горячий воск.

схватить за волосы.

свобода – это глоток морской воды,

соленой до тошноты.

и остатки пиццы с маслинами и беконом

валяются на полу в картонке —

кошка, раздавленная колесами грузовика.

я сизиф, а эта женщина камень,

который будет меня толкать в гору,

в пропасть или в болото всю мою жизнь.

острыми краями в спину ума, в ноги и крылья.

и это навсегда.

и вот это звенящее чарующее чувство судьбы,

когда продевают нить в иглу.

в твою глотку.

ибо ты рыба

родившаяся с крючками во рту – для папы, для мамы,

для налоговой,

для военкомата и банкомата, для семьи, для труда,

для оплаты коммунальных услуг,

прочих обязанностей, повинностей,

ванильных клопов.

а события мигают – пятнышки будущего позвоночника

на пока еще невидимой картине.

и ты уверенно держишь кисть.

воображаешь себя Пикассо.

а она на кухне в твоей футболке

уплетает молодой сладкий горошек,

вскрывает красивым, кровавый лак, ногтем стручки

и выедает мелодию

зеленых горошин.

так самки богомола пожирают своих самцов.

так боги вживляют мужчинам под ребра

женщин