Читать «В джазе только демоны. Верлибры / черновики» — Дмитрий Близнюк онлайн
Страница 6 из 7
***
весенний день
в легком обтягивающем платье из акульей кожи.
пальцы математички цепки как укус гуся,
перепачканы мелом. формулы и числа
сыплются из ее рукава, как из рога изобилия.
вот оно будущее – семена, которые мы не заметили.
и я пишу стихи в тетради, предчувствуя,
что эта битва проиграна – еще до её начала.
лев и ягненок должны передать
власть и сласть Цифре,
укротительнице тигров и акров Львов Толстых.
вот он – крысиный король математики
выводок цифр, сросшихся хвостами, мордами, пастями.
клацает желтыми зубами,
бешенные злобные бусинки глаз.
но это – просто голограмма.
Цифра не может понимать нас,
как мы к этому привыкли.
она разговаривает с тобой, как сотрудник офиса
с облаком
в окне.
но Слово еще рядом,
еще с тобой.
бьется древнее сердце – один удар в год —
живой камень в груди.
и разум плывет следом, как шаровая молния:
безжалостная нянька, твой боевой
ангел хранитель/разрушитель.
***
темный февраль хрипло
и протяжно кричал электричками, как отравленная слониха.
и в окне тарабанился дождь.
и звезды «мяяяяыуу» сквозь тьму —
шершавые сиамские кошки трутся о колени вселенной.
«кто я?
кем создан?
смысл жизни? когда и куда
уйду…»
пробирает до костей эта философская дрянь
теплой мерзкой зимы.
и дождь как прозрачный жираф
пляшет за окном
между сырыми фисташковыми березами…
***
внутри собора голоса наши
взмывали ввысь —
раненные соколы лица.
и еще долго кружили,
стукаясь крыльями о фрески,
и свечи горели – восковые девушки намыливали волосы
огненным шампунем и
грех крепко сидел во мне, как сирота.
как гвоздь вбитый в яблоню.
***
бывают дни
фосфоресцирующие удачей, как лапы терьера
бегущего по ночному берегу, когда
цветут водоросли ночного океана,
и парочка влюбленных по пояс в волнах,
будто в живом граните
искрятся
и переливаются – пунктирные неоновые видимки,
зеленые смеющие точки.
бывают дни, когда ты живешь
на сто процентов. творец включает тебя
не как бензопилу или насос, но —
бегущий ученик по волнам с терьером,
демон на алых парусах,
и не нужно бороться с убийственными днями,
словно серфенгисту с каменными волнами
глыбами падающими сверху и со стороны.
дни, когда ты главный герой романа,
импровизации вселенной, пера,
наперсток, песочница, перископ.
***
дым костра извивался —
раковина моллюска
еще в процессе окальцевания
еще мягкая как родничок младенца
вот и настала осень Господа
сентябри бело-рыжие черви
каждый размеров с локомотив
переползают город
разрыхляют воздух проспектов…
***
берега держат реку в клещах —
одномерную змею,
змея все не может вывернуться и ужалить
ртутным блеском
сильные, беспощадные руки заводов
в полуразрушенных элеваторах.
и мрачные накренившиеся плиты стен
вместо квадратных ногтей —
повиты ржавой колючей проволокой —
терновый венец
растягивали как жвачку,
но не нашли достойных святых.
одни воры и негодяи. разворовали рай —
так говорит старуха шпаклевки
с лицом как высушенный кайман.
и правда ее на вкус:
половая кислая тряпка из школьной столовой.
***
не нужно больше тратить сил, искать тебя.
мы друг в друге навсегда.
навсегда – кобура для ворона.
между нами, нашими мирами
гулкие мраморные колокола, бульдозеры, переходы
метрополитена – они. огни.
соединяют станции – твоя Лосось, моя – Есенин.
магазинчики – аквариумы небольшие. главное,
чтобы поместился продавец.
часто путаю наши глаза по утрам.
и смотрю на город с балкона
твоими глазами, а ты хнычешь отдай!
даже не верится, что можно оставаться самим собой
став кем-то еще.
а ты бродишь по двору – птица Тициана —
недовольна- базилик полон мелких жучков.
ты по птичьи негодуешь – щелк щелк.
смотри, корни грецкого ореха поднимают над землей
куски плитки как шоколад.
сороки устраивают беготню.
уже не важно прославлюсь я или нет.
пролетели сквозь друг друга мы,
как дважды два
облака бабочек породы Брэдбери
без огнеметов. перемешались
и нет границ у тебя, у меня —
размыты как загородные огороды атома
из окна электрички нейрона.
эй, смотри сюда.
***
это ее рояль
темно-коричневый, как рысь.
со светлой крошкой лак рояля
будто застоявшаяся вода пруда живая,
впитавшая сновидения кувшинок, пугливость тритонов
густые тени прибрежных деревьев,
а клавиши – белые зубы —
ласково кусает за пальцы белый спаниель,
даже если ты не музыкант – осязаешь
голод музыки, чистый и тяжелый, как лед,
мраморное молоко.
а дантист тишины стоит в стороне,
улыбается бархатной пылью в косых лучах —
вспыхивает как порох.
на этом рояле однажды мы трахались.
было интересно, но неудобно.
однажды я разложил ноты Шопена, как паруса,
на крышке рояля. добавил серебряные ножи
и вырезку свежей говядины —
заумная композиция для фото.
и где эта фотография? и где этот рояль?
когда незахожу в ней гости —
раз в год – на чай ностальгии с коровьеглазой глубиной,
все забываю спросить
где
все
стробоскопические
живые фрагменты
танцующих личностей?
наших глупостей, творческих порывов
рывков, отрывов?
а сейчас это коллекция выбитых зубов
ловца за жемчугом —
странные стремные бусы
на черной нитке вокруг шеи
памяти.
память – остров, принявший очертания женщины с веслом,
медленно уходит
под маслянистые воды хаоса,
и я с недоверием становлюсь на крышку рояля —
выдержат ли слова, изрекавшие нас?
выдержит ли вес скалы
эта настенная живопись?
выделяю стоицизм.
так мраморные статуи в саду выделяют слизней
и улиток дождливым сырым утром.
«все будет хорошо» —
фраза, как незаряженное ружье…
а на меня несется, точно поезд,
тигр будущего,
вытянутый в прыжке,
в сиянии кварцевой лампы…
***
джаз музыка
странная запутанная —