Дмитрий Близнюк "В джазе только демоны. Верлибры / черновики"

точно связка умерщвленных цыплят.

трусь о веру, как кот о ногу хозяина:

мррр, веррррую…

спасибо за вискас, за ласку.

за каждую минуту, золотую рыбку.

но отпускаю рыб в реку.

Боже, мне так нравится жить.

аж челюсти сводит от сильного чувства:

вцепился в мгновение, как жадный пес —

в сливочную кость,

не отдам.

но и не в силах разгрызть

эту вкусную, неразумную любовь к жизни,

и зубы сами собой разжимаются,

как пальцы альпиниста

на запредельной высоте.

и день падает, как падалица.

нищий возле входа в церковь,

одноногий бандит – загорелый до коньячной черноты,

наколоты перстни и трефовые тузы на пальцах —

гладит пузо седое

развалившемуся Тузику в ногах

и улыбается

червивой накипью зубов,

и тает нестираемый знак – Слово,

и небо над церковью

такое большое, громадное. линялая синева.

и супермаркет – рядом с церковью тихо стоит —

«КЛАСС».

продольная дылда почтительная.

черный Есенин, черный Моцарт, черный Ленин,

всех спрячет в себя тьма.

тьма как мать – рождает нас обратно.

впитывает наши души,

точно пеликаны – пролитую нефть.

внутри меня кричит

тьма —

черной сверкающей нутрией,

пойманной не ради меха.

а просто так.

просто так.

я сегодня приду во дворик церкви Х,

наберу ледяной воды

из источника

под ступнями мозаичной девы Марии.

прошевелю молитвы-омары в душе —

за всех живых и за тех, кто уже за чертой.

вытяну вены из своего тела,

как шнурки из кроссовок.

и воспарю.

я верю, но я и не слепну.

и за моей спиной

шелестит – божественно-печально —

необъятная меланхолия:

серо-зеленый вентилятор во весь горизонт

и громадные лопасти медленно движутся

над океаном,

над пропастью во ржи.

и я иду, шатаюсь, как зуб.

7.15

вчера в семь пятнадцать

весна пришла.

творец вновь убедил скворцов танцевать,

разматывать бисерные рулетки щебета.

маленький зеленый пожар,

добро пожаловать.

облезлые кальмары леса тяжко вздыхают.

пантеры проталин проснулись и убежали ручьями.

куски грязного наста в тени и в них тяжела

роковая хрустальность.

так полевка еще переваривает зерна пшеницы в желудке,

сжимает лапки,

а неясыть победоносно

уносит пойманную мышь в закат.

и мы выдавливаем зимнюю тоску,

как винною пробку отверткой —

крошим ее, ждем новые радости и проблемы.

кормим вареным яйцом белок в парке.

велосипед на балконе встрепенулся от сна,

точно схема оленя.

корявая сосна

штопором

ввинчивается в сырые небеса, запах ее духов

и моих сигарет, и острый соленый запах

будущего моря. там дочка моя дует

в замочную скважину на палочке,

а внук танцует среди пузырей,

и в каждом пузырьке, он, отраженный,

голопузый, с зеленкой во лбу,

танцует в стаде мыльных пузырей.

и снова человечество кто-то подталкивает вперед