Читать «В джазе только демоны. Верлибры / черновики» — Дмитрий Близнюк онлайн
Страница 5 из 7
не пройти, не прорваться.
а по краю развязной от грязи дороги бродят лоси —
чуткие существа цвета грецкого ореха.
губастые, глазастые – брезгливо, сердито смотрят на него
и идут дальше —
живые пятна роршаха-леса.
а за спиной – ниже, вдоль клинка рассеченной реки —
разматывается присосками утыканная пнями вырубка —
его прожитая жизнь.
все, что осталось от четвертованных дней,
распиленных поперек времени.
свежее белое горло стволов.
а цепная пила, ручная пиранья, поет: эй, подтяни меня,
напои из масленки.
тяжелый физический труд
выгоняет всю трусость и накипь невыработанного таланта
вместе с потом.
он чувствует себя Львом Толстым,
только без написанной войны и мира.
ночью, сломанный бессонницей, как спичка,
он выходит в лунное поле…
смолистый аромат. его можно вымять из воздуха,
как пыльцу пчелиного воска.
и куртка цвета хаки покрылась смолой —
сваленные сосны шепчут шелкопрядами ветвей:
ты такой же, как мы,
тебе некуда больше расти.
тебе не спрятаться за бородой.
вселенная найдет тебя и здесь и спросит —
почему не рос?
взыщет
за каждый бездарно прожитый день и час.
годы-единороги, которые ты застрелил
ради драгоценной кости, прихоти.
она выдавит тебя,
как гюрзу, из грозы —
дергающаяся белая палка-молния,
точно канат в школьном спортзале – давай полезай.
и ты пьешь кофе из термоса и слушаешь, как
черный дрозд в ветвях продирает горло, поет, резко елозит
наканифоленным смычком
по синему пенопласту воздуха.
как же здесь хорошо… и нечто – ребенок-ленивец внутри —
упирается
маленькими ступнями в потолок,
как письмо в бутылке – в горлышко.
но не выдавить эту пробку, эту хвойную тишину.
дальше некуда расти – ты в море застывшего бетона.
а корабль сгнил.
неужели это так?
***
когда она уходила – перевернула его
как пепельницу с окурками
на пластиковую скатерть.
недоварила борщ, недостирала белье.
но спустя недели, месяцы, годы
она все еще была с ним.
он чувствовал ампутированную часть души.
так чувствуешь строки поэтов серебряного с прочернью века
засевшие в памяти намертво:
живые осы в янтаре.
или матрешки-паразиты – матерные частушки:
мимо тещиного дома я без шуток не хожу.
заноза разлуки
в его сердце проросла.
саженцы вишневого дерева – здесь будет сад.
но фантомная жизнь
живет своей жизнью.
живет моей жизнью, жует мою жизнь.
нет, ты перескочил с ЛГ на себя как блоха.
ну и что? а ты съела темную ягоду.
одну, вторую, третью. теперь ты —
самка леопарда.
у тебя вкусный клитор и твои волосы после душа
пахнут весной, дорогим шампунем, и кожа звенит
лаком новорожденной виолончели.
и мой (censored) радуется и поет как Синатра.
сейчас мы – иероглифы-жуки – сцепились.
на кровати. переплелись смыслами. запахами. ДНК.
все смешалось в доме верлибра,
в спальне из песка и тумана. я пью муаровую
лань, мерцающую лень.
очей твоих очарование пью.
ловец жемчужин.
когда ты кончаешь – смотри мне в глаза.
смотри.
плыви ко мне на паруснике для двоих.
а теперь мы просто дышим.
просто лежим в спальне попами на боку – ммм —
как же это правильно сказать по-русски?
нет. с него хватит. срывает лицо.
и видит жизнь со стороны —
блюдце инопланетян рухнуло в джунгли,
а он барабанит в титан – где выход?
есть кто живой?
но никто не отзывается. только
город зимний утренний, еще темный
и беспомощный, как жук в миске с манной кашей,
барахтается лапами. лудит.
вздрагивает от шума снегоуборочных машин.
и он ощущает нутром:
ангел энтропии
выкручивает отросшие волосы
на дурной голове.
на стыдно молвить где.
как постиранное белье.
делает из черного —
серое, стальное.
***
тощая костлявая красавица
с чуть рыбьим лицом – намек на прабабушку-русалку,
прозрачные голубые глаза.
тот случай, когда красота на грани провала,
обаятельного уродства, и в этом вся прелесть женщины —
дикий виноградник на краю пропасти,
корни, пробив грунт, торчат в воздухе, как ястребиные лапы,
и хочется сорвать эти ягоды
между небом и обрывом.
призрак синей лисицы. ягоды, прозрачные от солнца.
и ее прохладные глаза,
как плитка в бассейне у входа в женскую душевую.
смотришь ей в глаза – приложил раскаленный утюг
к зеркалу. вот этот звук.
вот она,
сила странной красоты.
кристаллы лопаются, как капилляры.
и ты
выделяешь наглость, адреналин, гормон
глупости. идешь вперед.
ломишься, как полено в костер Жаныд'Арк,
а потом наступает она – горизонтальная
пропасть женщины – мягкая и болючая.
и поцелуи – как хрящи
русалочьих пальцев,
которые обсасываешь в китайском ресторане —
босиком сидишь на корточках у самой кромки
цунами, остановившегося, как локомотив.
это любовь, детка.
это любовь без любви.
это жуки судьбы проползли
сотни метров по трассе под бешеным ливнем.
и нашли друг друга.
***
иногда мы счастливы.
это длится как приступ зубной боли,
только со знаком плюс.
и только для двоих.
потом кто-то первым оттаивает от наркоза.
и соскальзывает
в реальность.
я лежу в траве
под деревом. смотрю на небо
сквозь ветки яблони – это похоже на картину:
свора гончих несется по голубому, глубокому снегу,
солнечный раненый вепрь.
а вот появляется и она.
босоножки, лодыжки, блестит паутина,
как стеклянный парусник в зеленом море с залысинами,
а волны вертикальны
и растут сами по себе будто скалы,
ее ноги. она садится на корточки,
сжимает колени крепко как тиски.
она
точно выдра
свои волосы заправила за уши,
и в этом чудо, и в этом сквозит
нечто простое и сексуальное.
и откровенное – ушки как маленькие ложные вагины,
а она выставляет их напоказ.
и нет сережек, нет.
она
касается моего лба рукой:
ничего не говори. просто смотри
мне в глаза, а я буду смотреть на небо сквозь тебя
и ветки. но она осторожно
перешагивает через тишину,
как через проволоку – растяжки, где мое сердце – граната.
«Дима, пойдем в дом».
а город подвешен вниз головой,
я только это замечаю, лежа на земле и запрокинув лицо,
переломив его, как ружье: балконы,
бетонные паруса.
и солнце плавит окна – кхалское золото
для глупого короля.
***
тихо шипит бокал с шампанским —
залив змей
с апельсиновыми ядовитыми водами…