Я учился в вечерней школе в девятом классе. Мне, как и моему другу – Сашке Крыгину, по прозвищу Крыц, пришлось уйти из дневной школы в вечернюю, ещё в восьмом классе. Ушли мы, как говорится, «по собственному желанию» (причём, в ковычках) очень даже вовремя, хотя до конца учебного года оставалось всего-ничего (была уже весна), но пришлось подать заявления и добровольно оставить «родные пенаты» класса – иначе бы нас просто исключили. А если бы так случилось, мы потеряли бы целый учебный год, который теперь завершали в другой школе.
В вечерней школе занятия проходили всего четыре раза в неделю по вечерам. Времени было много. И мы с Крыцем болтались по улицам, частенько заходили в клуб на танцы и киносеансы. Сашка жил на краю посёлка и поэтому оставался почти всегда на ночлег у нас. Места хватало, тем боле, что брат мой Шуня тоже чаще всего проживал в семье приятеля – одноклассника, где ему были рады, поскольку он способствовал успешному обучению друга. Мы с Крыцем тоже были почти неразлучны.
Не помню в деталях, как это случилось, но я познакомился с одной девушкой-хохлушкой – она приехала с Украины, чтобы помочь старшей сестре, которая была замужем за влиятельным шахтёром, по уходу за дочкой. Звали хохлушку Оксаной. Вспоминаю её сейчас как невысокую девушку лет шестнадцати, шуструю, весёлую и смазливую в пуховом белом платке поверх пальтишка и в аккуратных сапожках, оберегающих её правильные ножки. Была зима. Встречались мы в основном по вечерам в клубе, сидели на киносеансах рядышком. Я держал её руку и иногда, озорства ради, скрёб её ладошку пальчиком. Она при этом слегка жеманилась, каждый раз вздрагивая и давая понять, что знает, что означает этот знак – поскрести ладошку. А означало это то, что я претендую на нечто большее, чем просто невинные прогулки. Но, хотя я и скрёб тогда ладошку, однако всё ещё оставался невинным мальчиком. И даже тогда, когда мы приходили к ней домой и лежали одни на кровати, я не решался её раздеть, не смея даже коснуться её манящих грудей, мы так и лежали одетые, обнимаясь и целуясь в губы – не более того. Встречи наши превратились в привычку. И были тайной. Публично я не появлялся с ней в посёлке и не считал себя совсем взрослым, хотя и хорохорился порой.
А тут однажды, когда я находился дома в кругу семьи: матушки, брата Шуни, дяди Прони и зашедшей к нам в гости тёти Гути, вдруг совершенно неожиданно во время паузы, наша гостья тётя Гутя громко заявляет: «Стою я в магазине за хлебом, народу много, очередь большая. И вдруг одна девка в белом пуховом платке вовсеуслышанье заявляет своей подруге: – Слушай, Галя (звук «г» она произносит по-хохляцки), а у меня жених – Юра Бацуев, учится в девятом классе, он меня сильно любит, мы с ним встречаемся, и у нас серьёзные намерения»…
Дальше я слушать не мог – вспыхнул от стыда, соскочил и кинулся из комнаты. «Жених», « в девятом классе», «Юра Бацуев», «серьёзные намерения» … – всё это она заявляла громко в магазине? Стыдуха-то какая, провалиться сквозь землю можно …» – возмущался я, удаляясь в парк, который находился недалеко от дома…
Вечером, как обычно, мы с Крыцем сидим на скамейке в фойе клуба, и тут появляется моя Ксюшка-хохлушка. Завидев нас, она простирает руки и, пригнувшись, устремляется с блаженной улыбкой ко мне, демонстрируя радость встречи с любимым. Тут я резко вскакиваю и, презрительно сощурив глаза, стремительно проношусь мимо, с упрёком обращаясь в её адрес: «Что ты наделала, как ты могла?!» Оксана ничего не может понять. В недоумении обращается к Крыцу: «Что с ним стряслось? Какая муха его укусила?» Тот тоже ничего не поймёт, только пожимает плечами. Затем поспешно следует за мной.
Больше с Оксаной я не встречался. Не мог простить ей огласки наших нежных отношений. Прошёл год и однажды летом я пошёл на танцы в парк. Любители танцевали на летней площадке. Пацаны, как обычно, кучковались гурьбой, болтали о том и сём, разглядывая танцующих. Кавказец Ванька-Доку мой сосед по квартире, с которым мы дружили с детства, оказался рядом со мной. Настоящее имя его было Доку, но мы его звали по-русски Иваном. Он и его родственники были переселенцами с Кавказа. Завидев девушку, танцующую на площадке, Ванька-Доку говорит: « Вон моя подружка кружится в танце с девчонкой». – Где? – спрашиваю я. – Да вон она моя Ксюха – хохлуха. – отвечает он. – А ты её хорошо знаешь? – вопрошаю я, – случайно, не перепутал с кем-то? – далее любопытствую я, узнав свою бывшую возлюбленную. – Ещё как! – хвастливо отозвался Доку. – Могу и доказать. – Когда? – спрашиваю я. – Да хоть сейчас уведу её в кусты. Не веришь, можешь проследить. – Да я не против, – согласился я.
И Ванька, отозвав «Ксюху» в сторонку, нежно воркуя, повёл её в темноту. Я, крадучись, последовал за ними. Уединившись, они остановились на травянистой поляне. Иван расстелил пиджак, они присели, и стали жарко обниматься. Я решил подкрасться ближе. Тут хрустнула ветка, и моя белая рубашка выдала меня. – Кто-то следит за нами, встрепенулась Оксана. – Вон там, видишь – белая рубаха в кустах. Пойду, посмотрю. – Да никого там нет, – попытался остановить её Доку. – А я всё-таки посмотрю, удостоверюсь, – и она стала приближаться в мою сторону. Но я быстро удалился…
…Прошло много-много лет, и я напомнил тёте Гуте о том, как она «изящно» меня «отвадила» «шататься по девкам» в далёкой юности. – Не припомню, – загадочно улыбнувшись, удивилась она.
Мы с Колей Писаревым – моим школьным другом выследили её на танцах в клубе с новым ухажёром – не местным молодым мужчиной, и, по договорённости, опередили их, уверенные, что тот пойдёт её провожать до дому. Мы вышли на широкий луг, где она жила, и по узкой тропинке, приблизившись к дому, укрылись за стогом сена. А когда они приблизились, неожиданно резко шагнули вперёд, и угрожающе предстали на их пути. Мужчина от неожиданности оторопел, но, спешно собравшись, спросил: – Ребята, а можно отсюда напрямик выйти на дорогу? Я ответил: – Да, выйти можно, иди прямо и выйдешь на дорогу. Он пошёл быстро, чтобы избежать в незнакомом посёлке возможного конфликта. Мой друг Писарев Коля тоже счёл уместным удалиться, оставив нас наедине, только пошёл он в обратном направлении так, как надо – по тропинке, приведшей нас к её дому. Я подошёл к «цыганочке», – её глаза горели гневом, а кудряшки волос серебрились от инея. Была зима.
– Люся, – жалко промолвил я, – здравствуй. – Здравствуй, – резко ответила она и влепила мне пощечину. – Здравствуй и прощай!
От неожиданности я съёжился и замер, потом резко развернулся и пошёл по тропинке, а выйдя из захолустья на дорогу, удручённо поплёлся домой. Слёзы струились из моих глаз. Я безутешно рыдал. На улице было морозно, коленки мои сквозь брюки щипало. Я поднял воротник пальтишка и, всё ещё всхлипывая и рыдая, как безумный страдалец, поспешно устремился домой, и пришёл, наконец, совсем разбитый и опустошённый, и бросился вниз лицом на кровать. Никогда до этого я не испытывал такого унижения и горечи.
А в это время виновник моего страдания – случайный кавалер моей «цыганочки» бродил по болоту, пытаясь выйти к дороге. Ноги его изрядно промокли, он был налегке, к тому же в ботиночках. И едва выбрался из трясины. А на следующий день заболел.
… «Цыганочка»… Сердце моё наполнялось музыкой и ею, когда я находился рядом в избушке на лугу, где они тогда проживали. Отец и её мама были на работе, и я почти каждый день приходил к ней. И ощущал восторг от одного нахождения рядом с ней. Как только я появлялся, включалась пластинка и звуки, словно и в самом деле «брызги шампанского» проникали в нас, наполняя умиротворяющей тоской и любовью, загадочной и неистребимой. Душа моя ликовала. Я любовался своей пассией и забывал про всё. И даже про то, что мне надо усиленно готовиться к выпускным экзаменам на аттестат зрелости, ведь я претендовал на медаль, и меня к этому готовили, побуждая пересдать кое-какие предметы. Всё забывал я, перебирая руками жгуче-чёрные кудряшки своей цыганочки, глядя в её дерзкие, играющие глаза, целуя их, и всасываясь в чувственные губы. Я должен был восхищаться ею духовно, а когда ненароком коснулся её груди, пощечина отрезвила меня и определила круг дозволенного мне любовного блуждания.
Цыганочку я впервые увидел летом в нашем посёлке. На каникулах. Она находилась с подругой и была внешне необыкновенной. Головка её обрамлялась густыми чёрными мелкими кудряшками, внутри которых высвечивалось странное белое лицо, усыпанное канапушками тёмно-палевого цвета. Это было необычно. Таких девушек в посёлке у нас не было. А её черные выразительные глаза буквально стреляли по сторонам, непременно оставляя незабвенный след в памяти. Что-то, видимо, мне в ней напомнило Кармен из книги Мэриме, и тотчас определило наиболее подходящее к ней ассоциативно-ласкательное прозвище «Цыганочка». Но сейчас я страдал.
… Прошло больше года. Я вернулся на каникулы из геологической практики, тогда я уже учился в Иркутске на геолога. И в нашем, когда-то сотворённом шахтёрами парке, встретился лицом к лицу с «цыганочкой». Встретились так, будто ничего трагического между нами и не произошло. Она тоже приехала из Устькамана на каникулы. После прогулки по аллеям, удалились вглубь парка, и, расположившись на лужайке, обнимались и целовались. После сумерек я заметно осмелел и позволил себе осязать мою бывшую подругу. Сначала я коснулся её талии, а через некоторое время мои руки уже уверенно блуждали по её телу. « А ты не опасаешься меня?» – вкрадчиво, скрывая иронию, спросил я Цыганочку. – А чего мне опасаться-то?» – уверенно заявила она. – Просто женишься на мне, и всё». Я смутился, припоминая «про себя», как некогда стоило мне лишь коснуться её груди, тотчас последовало памятное возмездие.
Я вернулся в Иркутск, а Люся в Устькаман, где училась в кооперативном техникуме. Весь год мы аккуратно переписывались. Перед окончанием учёбы я дал Люсе телеграмму, чтобы она меня встретила на станции Защита, откуда я уже на автобусе последую далее в родные пенаты. Мы встретились. Был март месяц, но всё ещё было холодно. Мои руки от мороза покраснели, Люся, заметила это, и, понимая, что мне дальше добираться придётся с чемоданом, вручила свои зелёные шерстяные перчатки. Тогда мы распрощались, договорившись о встрече в ближайшую субботу в 9 часов вечера в клубе в Белоусовке, куда она обязательно подъедет.
…Наступила суббота. До встречи было далеко, и, повидавшись со своим очень уважаемым мной дядей Лёней, я за компанию с ним выпил гранёный стакан водки и пошёл в клуб. В просторном зале проходила репетиция хорового пения. Как всегда, компания зевак до начала танцев собралась в углу зала. Завидев знакомых, я присоединился к ним. До встречи было ещё порядком времени. В кинотеатрах в то время популярными были фильмы о мушкетёрах. В Иркутске я занимался в фехтовальном кружке. Там у меня была шпага, которой я озорства ради «протыкал», после специальных занятий, стены своей мансарды, которая не отапливалась, но мы в ней мужественно проживали, несмотря на иней внутри жилища. Сейчас же в клубном зале, найдя длинную рейку, я показывал своим знакомым приёмы защиты от ударов противника, которые освоил в фехтовальном кружке. Наш круг оживился настолько, что стал мешать занятиям хористов. Руководитель хорового пения сделал несколько раз нам замечания, но мы не реагировали. Тогда он вызвал милицию, сообщив, что в клубе «один хулиган затеял драку и угрожает палкой собравшимся посетителям». Меня, не вникая в суть, тем более, что от меня ещё разило спиртным, подхватили под «белы рученьки» и отправили прямо в каталажку, а именно в милицию – в камеру предварительного заключения. Там начальства уже не было, и до понедельника меня заперли в кутузку. Конечно же, я бушевал, негодуя, стучал в дверь в неистовстве, сознавая, что «цыганочка» ожидает меня, а я так постыдно исчез. Только в понедельник майор Суриков в присутствии моей матушки стыдил меня и угрожал наказать более сурово, если я не пообещаю больше так не напиваться. Я пообещал, искренне заверив, что «не только пить, но и курить больше не буду». Меня выпустили, а через два дня я уехал в Алма-Ату, чтобы начать новый этап своей жизни – стать работником геологической службы. Перед отъездом, я заехал в Устькаман, и исповедался Люсе, извиняясь за неожиданный безумный инцидент.
…Много лет я ничего не ведал о Люсе. Только каким-то образом узнал, что «цыганочка» живёт в Зыряновске. И уже в зрелом возрасте, будучи женатым семьянином, я был направлен в командировку по служебным делам – с проверкой состояния охраны труда в геологическую экспедицию Зыряновска. Я вспомнил о Люсе и через справочное бюро узнал её адрес.
Подхожу к двухэтажному дому барачного типа и стучу в дверь. Выходит женщина и сообщает, что Людмила Рабина давно здесь не проживает, что у неё двое детей, она теперь живёт в Лениногорске. – Семейное положение? – Отвечу только то, что её муж находится в заключении. Круг замкнулся. Через год я еду снова в командировку, на этот раз в Лениногорск, тоже в экспедицию и с той же целью – проверкой состояния охраны труда.
Тогда я уже не был одержим жаждой видеть «цыганочку». И даже не пытался разыскать её. Всё это растворилось в суете повседневности. Остались лишь зелёные, заштопанные чёрными нитками Люсины перчатки, их сохранила для меня моя матушка в сундуке, который я вскрыл после её смерти. Они-то и напомнили мне о дерзкой девчонке, которая разбудила во мне такие душевные чувства, которые заставили меня рыдать и скорбеть так, как я уже никогда в жизни не страдал.
После провала поступления в Иркутский горно-металлургический институт я по примеру не поступивших абитуриентов оказался в геологоразведочном техникуме сразу на третьем курсе. В процессе учёбы ребята нашего техникума подружились с девушками техникума советской торговли. Мы приходили к ним на танцы. Я тогда, как и многие парни, воображал себя Печориным. Свою внешность я тоже находил сходной с лермонтовским героем. Светлые волосы, чёрные брови, зелёные глаза, хотя и отличались от его карих, но не проигрывали. Меня не смущало и то, что я был несколько сутуловат по сравнению со стройным офицером Печориным. Зато я также прижимал свои руки к бёдрам, подчёркивая «скрытный характер», как у привлекательного героя, демонстрируя некую сдержанность.
Так мы дефилировали между девушками торгового техникума. Тем более, что если в их учебном заведении было большинство девушек, у нас – в геологоразведочном – преобладали парни. Мне сразу приглянулась, на мой взгляд, серьёзная и красивая девушка – Кибирева Тамара.
Светловолосая, синеглазая среднего роста с правильной фигуркой и стройными ножками, девушка эта приехала в Иркутск из Забайкалья.
Приближались зимние каникулы, ехать на родину в Восточный Казахстан мне не имело смысла – слишком дальний путь, и тут Тамара мне предложила составить компанию поехать на каникулы к ней домой в Читинскую область. Меня почему-то это совсем не смутило, и я сразу же согласился. Мы сели в поезд и на вторые сутки оказались на руднике Калангуй, в кругу большой семьи Киберевой Тамары. У неё было только одних братьев четверо, все уже взрослые, и несколько сестёр. Все они жили в посёлке и хорошо общались. Народ был простой, схож с моими земляками, тоже горняками-шахтёрами. Я чувствовал себя непринуждённо. Тем более что с их стороны ощущал благосклонность. Поселили нас в отдельной комнате с выходом, правда, без дверей, в общий зал. Спали мы на разных кроватях напротив друг друга.
Сначала было застолье с многочисленными родственниками. Потом жизнь обрела свои привычные правила. Мы с Тамарой были предоставлены самим себе. Днём ходили в гости по родне, заодно навестили и одного моего однокурсника Володю Абросимова, который, оказывается, тоже, как и Тамара, жил в Калангуе. Потом стали посещать вечерние киносеансы в местном клубе.
Буквально на третий день в пилотной куртке объявился Тамарин приятель. На голове у него возвышалась шлёмоподобная кепка, застёгивающаяся на подбородке. Вообще он мне показался каким-то предельно упакованным. Брюки клёш, плотная рубаха, под которой виднелась тельняшка. «Не то лётчик, не то моряк», – подумалось мне. Хотя не был ни тем, ни другим, так как ещё даже не служил в армии. Я особо не обращал на него внимания до тех пор, пока мы не оказались в кино, сидящими в одном ряду: Тамара посредине, а мы, естественно, по бокам. Моя правая рука нежно пожимала руку Тамары в левом кармане её пальто. Я делал это энергично до тех пор, пока, наклонившись, случайно не заметил, что и его рука – только левая, – находится в её правом кармане, и по всей вероятности тискает не менее энергично её другую руку. Меня это смутило и напрягло. Ведь я как- никак был на положении её парня.
Как я указывал, мы жили с Тамарой в одной комнате, но по ночам, хотя мы и были рядом, я не позволял себе даже думать о том, чтобы залезть к ней в постель. Тем более что мы были практически на виду. Только один раз я присел на её кровать и коснулся её рук, прижимая их к своей груди. А после памятного киносеанса, тем более я стал держать себя сдержанно, не пытаясь, хоть как-то домогаться.
Вернулись мы в Иркутск и вскоре оказались на вечеринке, устроенной в общежитии торгового техникума. С Тамарой мы по-прежнему дружили. А когда хорошо выпили и стали все оживлённо танцевать, я увлёкся одной черноглазой девочкой, и почти весь вечер не отходил от неё. В конце вечеринки наши ребята – геологи повздорили с другими парнями. Причём, я тогда был очень активен, и меня друзья под руки доставили домой.
…На другой день я пошёл в магазин, где проходила практику Тамара. И, дав знать ей рукой, намеревался ждать её у выхода. Однако, через мгновение, одна сотрудница передала мне записку, в которой Тамара сообщала: «Не жди, разговаривать не буду». Я серьёзно задумался. А потом вспомнил своего забайкальского соперника, который параллельно со мной тискал руку моей пассии в клубном кинотеатре. Припомнил и то, как часто вспоминала вслух Тамара ещё одного своего дружка, ушедшего в армию, но который оставил неизгладимый след в её памяти. «В конце концов, – после глубоких раздумий успокоительно сказал я себе: Не печалься, дружище, – княжна Мэри с офицером Печориным тоже расстались, и ничего».
После того, как меня за пьяный кураж выселили из студенческого общежития, я поселился неподалёку в маленькой комнатке во времянке у хозяина частного дома. Хозяин был низенького роста и с постоянным хмельным запахом, обильно сдобренным луком. Но чем он был хорош, так это тем, что не докучал, когда я был дома. Я уже писал дипломную работу, сидя на широкой кровати, которая занимала половину комнаты. Стол тесно был придвинут к кровати, так что я легко перемещался, когда это нужно было, с кровати за стол и писал. Мне оставалось совсем мало – каких-то два месяца до окончания учёбы, поэтому некоторые неудобства меня не волновали. Ведь скоро я совсем распрощаюсь не только с техникумом, но и с городом, и уеду на родину в свой родной Казахстан.
В один из вечеров я вошёл в свой житейский ковчег вместе с девушкой, с которой дружил. Да так и остался на ночлег теперь уже вместе с ней на моей широкой кровати. Моя подружка Валя Гуц лежала рядом со мной, и мы, беседуя, курили и целовались, не обнажаясь – одетые в спортивные трико. Сейчас я удивляюсь такому препровождению времени в постели. А тогда вовсе не было обязательным заниматься сексом при первом удобном случае. Мы дружили. В общежитии она жила на четвёртом – женском этаже, а я на третьем – мужском.
Валю Гуц я приметил на учебной практике. Она грациозно шагала стройная в спортивном костюме по краю берега небольшой речки с книгой в руках. Тогда-то она и приглянулась мне. Я поинтересовался: « Что за книга в руках столь приметной девушки?». «Декамерон», – ответила она. Но сблизились мы позже, когда уже на четвёртом курсе все студенты поселились в новом общежитии. До этого все жили на съёмных квартирах. Техникум был молодой, ему было всего два года, и только-только начал обустраиваться.
В прекрасном общежитии постепенно молодёжь начала обживаться и сближаться. Помню, я и мои друзья решили устроить шутливое сватовство. Мне через плечо нацепили яркую золотистую ленту, вручили в руки гитару, кстати, кое-какие музыкальные штучки я с детства мог играть, и всей гурьбой мы направились на четвёртый этаж в комнату, где жила, понравившаяся мне, Валя Гуц. Под звуки гитары представили меня в качестве «свадебного» жениха, и мы весело продолжали знакомство и общение. В комнатах размещалось по четыре человека, но постепенно на веселье собралось немало девчат из соседних номеров. Так состоялось наше знакомство и сближение. Потом почти каждый вечер я поднимался с третьего этажа на четвёртый, и мы с Валей Гуц подолгу общались и целовались в затемнённом коридоре.
А сейчас мы лежали, курили и беседовали на широкой кровати. Скоро должна была состояться наша разлука. Через месяц мне предстояла защита диплома, а Вале надлежало защищаться спустя три месяца. Разница такая была потому, что она училась на базе семилетнего школьного образования, а я после десятилетки.
«Валя, – совершенно неожиданно, даже для самого себя, проговорил я, – а что если мы с тобой поженимся?..» Тут она на время затихла. Но уже через небольшую паузу начала серьёзно рассуждать о том, что ей надо позаботиться о матери. Странно было то, что предложение моё почему-то не бросило нас в сексуальные объятья. А прозвучало как обычный деловой диалог, почти такой, какой происходил во время встреч на этаже в общежитии. Я и сейчас поражаюсь, почему не было в тот момент сексуальных домогательств с моей стороны. Правда, в своём сознании я всё ещё делил девушек на две категории: с одними, на мой взгляд, должно было вести «светские» разговоры, а с другими – допускать «плотские» отношения. А тут всё получалось по-другому: ни то и ни сё. Момент завис…
А когда Валя ушла, я, расслабившись на своей просторной кровати, заснул, и вдруг «во сне» меня, словно током ударило, и осенила мысль: – Что я делаю? Какая женитьба? Ведь я еще совсем пацан, не серьёзный и совершенно безответственный? Остановись, безумец! Произошло так, как в пьесе Гоголя «Женитьба», о которой я ещё не ведал.
…Вскоре я узнал, что Валя Гуц серьёзно занималась парашютным спортом, сделала несколько затяжных прыжков. И ещё я узнал, что инструктор их спортивной группы не делил, как я, ухаживания за девушками на «плотские» и «светские». И Валя стала жертвой женатого инструктора. С тех пор она стала курить, потому что раньше девушки редко кто начинал курить только по легкомыслию.
На выпускной вечер своей группы я не пригласил Валю Гуц, а пригласил друга, её тёзку – Валентина Винника. «Друзья, – убеждённо говорил тогда я, – ценнее любых подруг». А её подружки по комнате сообщили мне, что Валя собиралась со мной на вечер, и ждала моего прихода.
Через день я уезжал на юг к себе на родину в Казахстан, и чувствовал, что покидаю навсегда всё то, что меня окружало: учёбу, друзей и далёкую холодную Сибирь. Провожал меня сибиряк Валентин Винник, он бежал за поездом и дружески махал мне рукой, оставшись навек в моей памяти.
…Через много лет я узнал, что Валентина Гуц переквалифицировалась – ушла в гражданскую авиацию, и в составе вертолётного экипажа обслуживает пространства Восточной Сибири.
«
ДО» И «ПОСЛЕ»
Выйдя из ворот парка, я направился к универмагу и буквально столкнулся с вышедшей оттуда девушкой, с которой вчера вечером танцевал в парке на площадке.
– Здравствуйте, – сказал я, не скрывая радости от встречи. Она взглянула на меня и кивнула в ответ. – Что вы тут делаете? – продолжил своё приветствие я, не желая так быстро расстаться с ней.
– А что можно делать в универмаге? – удивилась вопросу она.– Осматривала вещи, какие тут есть.
– Дело в том, – пояснил я, пытаясь завлечь её в разговор, – что в этом здании не всегда располагался торговый центр. Раньше здесь был клуб. А десять лет назад, вон на том месте, в двадцати метрах отсюда, мой старший брат Шуня собирал стёклышки. Делал он это увлечённо до тех пор, пока перед ним не предстал человек в военной форме с вещмешком за плечами и наградами на груди. Он поднял Шуню с земли и спросил: – Ты кто: Шурик или Юрик? – Шурик, – ответил брат. А я твой папа, – сказал военный. – Вот, вернулся с фронта, с войны.
– Как видите, – подвёл итог я, – это место памятное. Можно сказать, «историческое» для нашей семьи, и я, когда приезжаю домой, частенько подхожу к этому месту.
– Очень интересно, – сказала она, и в свою очередь спросила: – А чем заняты вы?
– Абсолютно ничем. Да и чем может заниматься студент, только что прибывший с производственной практики к себе в родные пенаты. А вот вы, как к нам попали, ведь вы приезжая? – И добавил: – Лично я живу вон в том, самом красивом доме с колоннами.
– А я, – подхватила она, – живу здесь рядом в двухэтажном доме, который называется «интернатским». Во втором отсюда. Я приехала в санаторий по путёвке на десять дней из Таврии.
Про Таврию я знал только то, что селение с таким названием находится где-то на берегу Иртыша. Но ни разу там не был. – Слушайте, может, перейдём на «ты»? – предложил я. – Мы ведь не такие солидные и старые, чтобы «выкать». И скажу вам прямо и честно, вы мне понравились ещё вчера на танцах, а сейчас, – продолжил я, переходя в атаку, – когда я увидел ваши большие голубые глаза, не могу удержаться, чтобы не сказать вам сразу же об этом.
– Вас я тоже вчера приметила, мы танцевали три танца, даже помню какие. А впрочем, на «ты», так на «ты». Будем знакомы. – Она назвала своё имя, а я своё, хотя итак было ясно, что я «Юрик», о котором спрашивал отец.
– Мжет, пойдём? – сходу предложил я.
– Куда?
– Да хоть куда. Можно по этой дороге. Она ведёт сначала к сопке, потом огибает её. Но мы поднимемся наверх, и я покажу тебе большую воронку. Зимой в ней собирается снег, и я помню, как мы с моим «дядей» Алёшкой сбегали с уроков и скатывались вниз на дно воронки. Он был старше меня на три года, а учились мы в одном классе.
– Не возражаю, – согласилась она. – Я вижу, ты всё тут знаешь, тогда будь моим гидом.
И мы пошли к «воронке». С вершины сопки хорошо открывалась панорама. И я, воспользовавшись этим, стал знакомить спутницу с окружающим наш посёлок ландшафтом. – Вон там, вдали за рекой Иртыш синеет трёхглавая гора, называется она «Три богатыря» – красивая, правда? – говорил я спутнице, указывая в том направлении. – На самом деле это не гора, а мираж из беспорядочно разбросанных высоких холмов, которые нам отсюда видятся как единый горный ансамбль. Своему брату Шуне я посвятил стихотворение, в котором писал: «А помнишь ли ты Гребенюшку, Чёрную гору, Иртыш, трёхглавой горы верхушку и глубочанскую тишь?» Так вот, Чёрная гора – это вон та гора, справа, если смотреть по кругу от «Трёх богатырей», мы там в детстве стреляли из поджигов, а далее по кругу – наша знаменитая «Гребенюшка» – туда жители, особенно молодёжь, ежегодно ходят в майские праздники, чтобы полазать по скалам. Ещё правее находится сопка «Календарь», люди говорят: «Как «Календарь» задымит – быть дождю, погода испортится»…
А потом мы стали спускаться по склону к церквушке, которая возвышалась на поляне с другой стороны сопки.
– Церковь давно не действует, – рассказывал я, теперь здесь, кажется, краеведческий музей, и рядом могила (без креста) бывшего священника. А там дальше, за речкой Глубочанкой, вон в том домике, и жили некогда поп и попадья, которые служили в этой церкви. У них была дочь – Татьяна Лукинична Ослопова – моя первая учительница. Она была доброй, но я, в силу своей невоспитанности, нередко выводил её на уроках из себя.
Помню, выставила она меня с урока за дверь, а я обошёл школу и с другой стороны перед окном нашего класса начал играть в лянгу. Знаешь, что такое «лянга»? – Это маленькая ворсистая шкурка со свинцом. Её надо бить согнутой в колене ногой, и не допускать, чтобы упала на землю. Обычно мы, пацаны, соревновались, кто больше ударов сделает. Этой «лянгой» я и забавлялся перед окном во время урока. Т. Л. спросила у класса, кто знает, где работает мама «этого забавника», имея в виду меня. – Я, – охотно отозвался Лёнька Щульц. И она отправила его с запиской к моей матушке, в которой просила зайти в школу для разговора о моём поведении. Шульц выполнил поручение, а когда возвращался в школу, наткнулся у входа на меня. «Юра, – сказал он, – я сейчас бегал за тетрадкой, которую забыл дома, и увидел твою мать, она спросила: «Как там Юра?» Я сказал: «Всё хорошо». Потом пришла в школу матушка, состоялся разговор. А на другой день мой кулак «влип» в подбородок Шульца. И на том наша дружба с ним закончилась. А раньше мы выручали друг друга: я у него списывал контрольные по математике, а он у меня диктанты.
…Так я развлекал бесконечными разговорами свою знакомую, а сам между тем поглядывал на неё сбоку, и чувствовал, что она всё больше и больше мне нравится. Она доверчиво слушала, и в её больших голубых глазах порой вспыхивал живой интерес, тогда она с любопытством бросала взгляд на меня. Светлые волосы свисали с её плеч, а изящная фигурка скрывалась за тонкой летней одеждой.
Между тем мы перешли по мостику речку, прошли поповский дом и поднялись выше по отлогой дороге, где слева начиналась улица с незамысловатыми избушками и огородами, уходящими вниз к руслу речки.
– А вот здесь, среди этих избушек, уже и не помню, где точно, – продолжал я развлекать спутницу, – была хата моей бабушки Оли. Она сама её строила с младшим сыном, малышкой ещё.
– А вот справа от этой улицы открывается настоящий простор, с пафосом заговорил я. – Здесь начинаются поля. Засаживаются они гречихой, подсолнухами, а иногда оставляются «под пары». Тогда здесь произрастает трава, и появляются сначала копны и стога, а затем уже к зиме, их собирают в большие скирды…
День был тёплый и солнечный, мы свернули с дороги и укрылись в тени одного из стогов. Ещё, когда мы шли, беспечно болтая, особенно я – нёс не совсем увлекательный вздор, – я вдруг почувствовал, что меня невероятно сильно влечёт к моей спутнице. От этого всё окружающее воспринималось с ореолом восхищения. Во мне зарождались новые светлые чувства, которые только через много лет, уже достаточно осмысленные, найдут своё словесное оформление в стихах о любимой девушке, виновницей которых, безусловно, была она, моя новая знакомая:
Неведомое кроткое создание,
Загадка моего воображения:
И радость ты, и нежность, и страдание -
Мечта моя, тоска и упоение…
«Боже мой, как хорошо мне с этой девушкой, – думал я, – и как меня влечёт к ней всё сильней и сильней». Мечта моя, земная и желанная – именно тогда зародилась эта строчка, потому что до этого я ещё не испытывал такого радостного волнения…
К стогу мы приблизились, держась за руки, и расположились в тенёчке. Я расстегнул пуговицы своей рубахи. Она распахнула кофту. Я поцеловал её сначала в щёчку, затем в губы. Потом прижался устами к её светлым волосам. Она скинула сначала кофту, а затем юбку и всё остальное. И я, совершенно ошалевший, смотрел на неё восторженными глазами и испытывал трепетную радость от её чудной красоты.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
