Однажды изготовили небольшую пушку примитивной конструкции. Орудие это представляло собой кусок стальной трубы диаметра примерно 40 или даже 50 мм, забитого одним концом в березовую чурку; с боку, у основания труба имела косую прорезь для запала, вот и вся недолга. Испытывать пушку решили на нашем домашнем озерке, в него впадает Лягушка. Зимою на этом озерке происходили наши ледовые сражения в хоккей с Барабинскими, поскольку оно было пограничным между нашими и их владениями. Вот здесь то и решили мы ухамаздать одним выстрелом сразу несколько уток; ведь просто так, зазря мы ни когда ни чего не делали. Поскольку парнями были уже большими, то придумали запал, приводивший к взрыву пороха не мгновенно, а через пару секунд. Всыпали в ствол пригоршню пороха, запыжевали как следует быть. Заряд состоял из дроби всех калибров и шариков от подшипников, не могу поручиться, что не было там и рубленных гвоздей.
Установили орудие на бережку, направив ствол в сторону уток. Охота в летнее время была естественно закрыта, и утки, ни кем не пуганые, спокойно жировали на мелководье, не чуя беды. Юк подпалил запал, отбежал метров пять и упал в канаву, остальные укрылись заблаговременно. Только благодаря таким неслыханным мерам предосторожности обошлось без жертв. Выстрел получился таким оглушительным, что его вероятно услышали жители всей деревни. Колька в последствии утверждал, что дробь раскинуло по всему озеру, и она достигла даже противоположного берега. Ствол пушки разворотило. Утки, не ожидавшие ни чего подобного, с душераздирающими криками уносились через камыши подальше от этого ужаса. Впрочем по всей видимости не пострадала ни одна.
И мы все остались живы и здоровы. Долго хохотали над своей глупостью; и бурное веселье вспыхивало в компании нашей всякий раз, как вспоминали мы «испытание» пушки.
Взрывали мы так же бутылки с карбидом кальция, добывавшегося у газосварщиков. Технологию изготовления бомбы из стеклянной бутылки приводить не буду, от греха. Бутылка иной раз взмывала вверх, как ракета, а иной раз взрывалась на месте – тут уж как повезет. Наши забавы с карбидом то же обошлись без жертв.
За все время огненных потех пострадали у нас два человека – Юк , как то раз опаливший себе лицо и брови, вспыхнувшим порохом; и один мой родственник, приехавший в гости как на грех в день испытания ракеты моего изготовления. Ракета была деревянная из двух половинок, стянутых проволокой; и представляла собой собственно бомбу, поскольку смешать порох с углем я не догадался. Взрыв был не сильный, но домой привел я гостя с лицом опаленным, красным как у рака и без волосков на бровях и ресницах. Слава Богу, глаза в обоих случаях не пострадали.
Были у нас и обыкновенные забавы, не угрожавшие жизни и здоровью. У братиков Луниных, появилась камера от ГАЗика. Взрослый человек не в состоянии придумать такой вещи хоть какое ни будь разумное применение, для нас же это было сокровище. Без нее мы уже не представляли себе купания. Накачанная ручным насосом до звона, весело подпрыгивая, катилась она перед нами; катили по очереди, отбирая друг у друга. Вот ватага патцанов и девчонок достигла берега Кулунды; камера летит с высокого обрыва вниз в воду. На ходу сбрасывая одежку, мы мчимся следом. Вода кипит; шум , гам и визг девчонок. Кто-то подныривает под камеру снизу; кто-то, взгромоздившись на верх, встает во весь рост и шлепается пузом об воду. Барахтаемся в воде до посинения, до того что зуб на зуб не попадает. В суматохе кто ни будь обдерет себе бок соском от камеры- не беда, заживет как на собаке. Накупавшись вдоволь, идем домой; камера катится перед нами. Иной раз дойдем уже до переулка, уж до дома рукой подать; как кто ни будь заорет: «А пошли опять купаться ?!»– И мы поворачиваем назад. И то, вон какая жарынь, пока шли не то что согрелись, перегрелись; самое время искупнуться.
Братики не были ни жадными, ни ябедами, ни нытиками. Впрочем и все наши патцаны были орлами, иного не позволял наш неписаный кодекс чести.
Когтя
Володя Когтев отличался от нас хулиганистостью, бесстрашием и склонностью к авантюрам. Когтя учил нас дворовым песням. « Я верю, друзья, что милиция спит. И сторож давно половинкой убит. На пыльных витринах пустых магазинов останутся наши следы».– Любил он так же « А на кладбище все спокойненько» Высоцкого. Откровения об отношениях полов мы так же узнали от него.
Однажды мама купила ему игрушечный кортик; Вовка вышел с ним на улицу. Мы по очереди брали его в руки, вынимали из ножен, рассматривали. Игрушка нам не понравилась, была бесполезной; лезвие совершенно тупое, округлое, из мягкого алюминия. Одним словом детская игрушка, а мы уже большенькие. И тут Кога краем глаза засек, проходившую мимо, Лизку. Выхватив кортик из ножен, он кинулся к ней с криком « Заежу!»– Завопив на всю улицу, Лизка устремилась к дому, Вова за ней. Мы кричали ей, что кортик игрушечный, что Вовка шутит, ни чего не помогало. С криком заскочила она в свою ограду и захлопнула тесовую калитку.
В последствии ни кому так и не удалось переубедить ее. Даже и по сей день можно услышать от нее историю о том как с длинным, острым ножиком гнался за ней Когтя.
С годами выяснилось, что Вовка оказывается был влюблен в Лизавету, и таким оригинальным способом показывал свое неравнодушие. Действительно, ведь ни за какой другой девчонкой он не гонялся по улице с обнаженным кортиком в руке, значит выделял ее из среды подруг. Сердцу не прикажешь.
Вовкина мама работала в больнице медсестрой, и регулярно ходила в ночные смены; а Вовка оставался дома один. Поэтому накануне ночного дежурства Мария Александровна поочередно обходила наших родителей и просила что бы мы ночевали сегодня с ее Володей. На такие ночевки собирались мы человека по три- четыре. Боже мой, что мы творили. Вольная волюшка, ни каких взрослых, и мы буквально переворачивали все в доме вверх дном. Играли в войну и прятки, заводили музыку на всю громкость, учились танцевать и пробовали курить. Спать укладывались далеко за полночь. Утром прибираться было некогда да и не охота. Представляете в какой кавардак попадала Мария Александровна, приходя с работы. Не помню как она вышла из положения, но оргии наши ночные вскоре прекратились.
В доме у Коптевых увидел я впервые редкие для того времени вещи – полированную мебель, зеркало трельяж, радиолу на тонких ножках с кучей пластинок. То были милые песенки 60-х годов: «Под железный звон кольчуги», «Последняя электричка», «Черный кот», «Рулла». До сих пор я помню все их. Впрочем не я один, нет – нет да и запоют их современные исполнители попсы; видно когда уже и самим становится тошно от того что исполняют они изо дня в день – ни уму ни сердцу, ни богу свечка ни черту кочерга.
С Коптей мы учились играть в шахматы. Вначале мы не подозревая о таких тонкостях как шах и мат, добравшись до короля противника, попросту его рубили. Видно Вовка где то разузнал только как ходят различные фигуры. Однако в скором времени мы бились в шахматы уже по всем правилам.
Отец относился к нашим сражениям подозрительно, никак не мог поверить, что ребятишки смогли освоить такую умную игру. Ведь по шахматам проводились международные турниры, он слышал о знаменитых гроссмейстерах, людях несомненно великого ума; а тут мальчишки зеленые. Наконец сделал для себя вывод: « Наверное вы играете в какие то другие шахматы». – .Что ж, это было не далеко от истины.
С годами Владимир образумился, стал спокойным, флегматичным.
Племянники
Витька Мардышов, один из четверых детей моей сестры, горбатенькой Нины. У другой моей сестры Зины было два сына от разных мужей: Владимир Пашуков и Сергей Манагов . Племянники заменили мне несуществующих родных братьев.
Витька родился кругленьким, очень симпатичным, смуглым малышом, ко всему еще и кудрявым. Нина смеялась, что ей подменили сына в роддоме, подсунули какого то армяшку. Удивительно, но ни с Мардышовской ни с Санниковской стороны не было ни кого даже отдаленно на него похожего. Можно было заподозрить сестру мою в супружеской неверности если бы не то обстоятельство, что у Виктора в последствии родились три сына и все по внешним данным Мардышата, то есть не высоки ростом, худощавы, с волосами темно- русыми, с рыжинкой .
С раннего детства был Витька прижимистым и практичным. Посудите сами, пришел как то к моему отцу, было ему в ту пору лет 9 -10, и говорит: «Тятька , вот если бы ты мне подарил ягушку, я бы тебя век не забыл».– Заметьте, не велосипед, не мяч футбольный, а ягненка; для чего он ему запонадобился? И так во всем. По –настоящему его всегда интересовало только хозяйство, разная живность, сад и огород.
Сережка Манагов напротив считал себя парнем городским, и подобные вещи его не интересовали вовсе, в его мире не существовали. Городским Сережка был от природы – аккуратист, чуждый наших деревенских интересов. Характер в детстве имел упрямый и вредный. Потому часто возникали у нас конфликты, доходившие иной раз до драки. Я считал себя старшим по возрасту, как ни как разница почти в полгода, и практичным в житейских вопросах; он же не уступал мне из принципа. Физически он был меня сильнее, и ростом выше; справиться с ним я ни когда не мог.
Однажды собираясь с патцанами по черёмуху, не смогли мы с ним поделить эмалированный бидончик, а алюминиевый не устраивал ни меня ни его уж и не знаю по какой причине. Его попытка отнять желанную емкость силой не увенчалась успехом. Словесная перепалка так же не дала результата. Надо сказать, что весь конфликт развивался по мере продвижения нашего к колку «Черемухово», и достиг апогея на полпути. Патцаны, некоторые приняли мою сторону, а некоторые его, только подливали масла в огонь. Юк урезонивал меня: «Да отдай ты ему этот котелок . Чего ты в него вцепился ?»– Сашка Лунин наоборот возмущался поведением Сергея: «Во какой вредный, не все равно ему в какой бидончик ягоды брать».– Не добившись от меня ни какого толку, Сережа поставил свой бидончик на бережок Кулунды и преспокойно отправился домой. Я, заявив: «Черт с ним пусть стоит. Если украдут сам перед мамкой будешь оправдываться!»– продолжил путь в прежнем направлении. Но на обратном пути все же вынужден был подобрать этот несчастный сосуд, дабы не получить дома нагоняй.
Сережка не имел склонности ни к рыбалке, ни к охоте, ни к грибам – ягодам ; ходил с нами только за компанию. С возрастом все реже бывая в Баево, отвык вовсе от нашей вольной жизни, превратился действительно в городского мальчишку, то есть человека по нашим понятиям никчемного, ни на что не годного.
Мама его, а моя сестра Зина в деревню без подарков не приезжала. Конфетки, яблочки, колбасу везла в расчете на нас и Мардышовых. Нам с Сережкой везла одинаковые игрушки, что бы без обид. До сих пор помню пластиковые пистолеты, стрелявшие шариками диаметром сантиметра четыре; зеленые пластмассовые-же сабли в ножнах на ремешках. Ну и конечно из города везла дефицитную одежку, обувку. Вещи эти обрели ценность в то золотое времечко когда стали мы шляться с девчонками в центр на танцы и в кино. Нужно было соответствовать, выглядеть не хуже других. Мы научились драить туфли ( коры или корочки на нашем языке ) до зеркального блеска, наглаживать на брюках стрелочки так, что можно порезаться. Это Зина привезла мне и первую, едва вошедшую в моду, белую нейлоновую рубашку.
Сережка в своей Юрге занимался лыжным спортом, получил разряд третий юношеский что ли . Однажды во время зимних каникул отправились мы на «Бревенное», покататься на лыжах, попрыгать с трамплина. Сережка как раз гостил в Баево и пошел с нами. Я не утерпел похвалился успехами племянника, как оказалось преждевременно. «Сэр щас покажет класс, у него разряд по лыжам».– Заявление это у Сергея не вызвало ни какого энтузиазма, патцаны же подобрались; ни один не собирался уступить городскому, будь он хоть олимпийским чемпионом. До Бревенного километра три, идти пришлось по глубокому снегу и Сергей безнадежно отстал. Что то не ладилось у него с креплениями, палки оказались не по росту. – «Говорил разряд а сам отстал».– Озвучил кто-то общее мнение. -«Да там и лыжи другие и лыжня накатана».– Объяснял племянник.
«Трамплин» наш представлял собой небольшой бугорок меньше метра высотой. Однако на крутом спуске метров 50 длиной мы развивали приличную скорость и с «трамплина» метра два-три летели по воздуху, не забываемые ощущения.
С Мардышовыми жили мы на одной стороне улицы, через дом. Не было дня что бы не виделись, помогали друг другу при посадке и копке картошки, коллективно таскали наколотые дрова, иной раз и поливались сообща вначале у нас потом у них. Родители сообща метали сено и пр. Коллективно работать много веселее.
В свободное зимнее время после баньки родители любили постряпать пельмени, выпить и поиграть в шубу. Отец выигрывая шутил и хохотал от души. Если же проигрывал, начинал психовать и сердиться. Мама пыталась его урезонить: «Че ты корову что ли проиграл? Че ты злишься?!» – Иван Семенович азартный во всем и в игре то же, умел однако сдерживаться. Пили водочку и любимое отцом «красенькое», к большим праздникам гнали самогонку, делали настойки на черемухе, на рябине. Пили не много и не мало а, как выражался Левша, «средственно».
Однако, я забежал вперед. Пойдем по порядку.
Мы растем
Мир, освоенный нами, расширился на столько, что вышел за границы села. А знаем мы уже так много, что и не перескажешь.
На краю нашей улицы, считай уже за пределами села, располагается камышитовый завод, «Камышитово.» Это несколько прессов для производства камышитовых плит, столярка и пилорама. Да еще кузница на берегу речки. Территория огорожена дощатым забором. Забор тот местами накренился, а местами вовсе упал. Однако существует сторожка, где дежурит строгий сторож. В то время все были строгими и ответственными.
В одном месте у забора составлены в ряд старые списанные грузовики без колес, лежат в траве ржавые рамы, стоят полусгнившие фанерные кабины, крашеные зеленой краской. Середина лета. Ромашки, клевер, визиль и оржаник напёрли в пояс. Местами над разнотравьем этим возвышаются цветущие лопухи. Пробираемся к останкам машин. В некоторых кабинах сохранились рычаги, педали тормозов и сцепления, рулевые «баранки». На некоторых стоят ветровые стекла со стеклоподъемниками, зеркала. Рай для нас – патцанвы. Какое счастье – сидишь в кабине, на настоящей седушке, рулишь настоящим рулем, жмешь на педали. Это вам не песочек возить игрушечными машинками.
–А это что за кнопка?
–А это, смотри вытягивается.
– Да, это подсос.
–Зачем?
– Чтобы мотор сильнее работал когда тяжело.
– А это?
– Это поворотники.
– Здоровско!
–Дай я на твоей порулю!
–Че тебе своей мало?!
–В моей руля – то нету!
–Ха, ну так едь без руля, куда ни будь да приедешь.
Само собой мы, забыв о договоре не шуметь, орем уже во всю ивановскую, хохочем и бесимся. Вдруг, как черт из бутылки, появляется сердитый сторож. Ну что ты будешь делать? Не вступая в спор, ретируемся с территории. Приходится двигать домой.
– Ну вот, говорили же, что надо тише. Дак нет разорались.
– Да кто орал-то? Ты Сашка и орал больше всех.
–Я?! Да я вообще молчал!
Потихоньку подвигаемся к дому, как положено, с шутками, криком и гамом. Да и время уже позднее, родители поди нас потеряли.
Сашка младший из братиков Луниных. Колька старше брата на год, но ниже ростом и слабее физически, непоседа и шкода – шило в заднице. Сашка же спокойный, рассудительный и покладистый . Все мы, кроме Когти, худющие – где голова пролезет там и весь пройдешь. Братики не исключение – худенькие и глазастые. Отец их, Анатолий Кузьмич, работает в милиции секретарем, имеет солидный живот . Мама, Лидия Григорьевна – женщина высокая, статная, с лицом белым и чистым. Тоже не простая крестьянка – работает начальницей на хлеб.заводе.
Анатолий Кузьмич хоть и любит иногда выпить, как всякий русский мужик, но меру знает. Частенько ездили Лунины в гости в Ситниково, у них там было много родни. Поездки эти осуществлялись не на автобусе, а на мотоцикле ИЖ- 49. Какие гости без выпивки. Возвращается Кузьмич пьяненький, а потому ехает тихонько на второй скорости. Все знают, ежели ползет ИЖ Лунина еле – еле значит Анатолий выпимши. Подсмеиваются конечно, а все таки в душе одобряют – коли выпил так не несись сломя голову. Его уважают за спокойный характер, рассудительность, за то что не заносится, не задирает нос; хотя в районной милиции человек не последний . Уж на что отец , редко с кем не пособачился хоть единожды, а с Луниным не ругался ни разу – значит уважает. А может и побаивается – с милицией у него отношения сложные. Как ни как отсидел от звонка до звонка семь лет. Ни за что…?
Тетя Лида поругалась с мамой, была какая то не серьезная причина. И мама сказала в сердцах: «Ежели ты так , то не ходи ко мне больше ни когда, и я к тебе ни ногой». – Это было вчера, а сегодня раненько по утру пришла тетя Лида мириться. В дом не заходит а стучит в окно. Мама смеется:
–Ну , ты че это стучишься, заходи.
– Так ты же, Надя, сказала что б я к тебе больше не ходила.– отвечает тетя Лида с улыбкой.
Ну, вот и все – помирились, опять добрые соседки .
Июльское утро. Еще прохладно, но день обещает быть жарким, как и положено – маковка лета. Я стою в ограде, залитой солнцем. Сегодня не обычный там какой ни будь день, а «мое день рожденье». Хлопнула калитка, в ограде появилась тетя Лида. Подошла ко мне, потянула за ухо, не сильно:
– Москву видишь?
– Нет, не вижу. – Она тянет сильнее,
– Москву видишь?
– Не вижу.
– Во какой упрямый! – восхитилась она, вручая мне подарок, добрый кулек каких- то конфеток и букет цветов из своего садика.
– С днем рождения.
–Спасибо.
Цветы у нее большие, красивые- георгины, какие-то лилии. У мамы в садике таких обычно нет- все разноцветки, ромашки, да мальва.
Я действительно не видел Москвы, а обманывать не умел. И при чем здесь упрямство?
Мы подросли уже настолько, что совершаем длительные экспедиции в ближайшие колки по грибы, по ягоды.
Жаркий и пыльный летний день клонится к закату. Находившись до сыта, усталые, голодные и томимые жаждой бредем в родную деревню.
–Витька, ты чё? Из болота пить воду нельзя.
– А ты процеди ее через фуражку, и все.
– И правда.
Коричневатая, теплая озерная водица тонкой струйкой сочится сквозь плотную ткань «фураги». Глотаем чтобы утолить жажду. Все мы в фуражках либо в тюбетейках, девчонки в платочках. И ведь не болели.
–Патцанва, а вон там, за колочком бахчи. Чую, что придется воровать арбузики, а это не по мне, не по моему характеру. Пытаюсь отговориться: «Да они поди еще зеленые, как репа». -
«Зато состоят из воды, напьемся».– Оставив девчонок на опушке леса, ползаем на пузе по бахче, выискивая более – менее спелые арбузы. Не увидал бы сторож. Шалаш его, построенный из веток, торчит высоко посреди бахчи, как юрта какая ни будь. Надо быстренько убираться под защиту березок. Разбиваем арбузы о коленку, едим – зеленые, блин. И жажду толком не утолили. Ладно. Двигаем дальше, скорее бы уж дойти до дома.
Когтя вдруг возопил во все горло – Ура!!! Дядь Толя едет! – Тут и все мы увидели пылящий по проселку Иж Анатолия Кузьмича. Ура! Подходят наши муки к концу. Лунину придется сделать два рейса, за один всю ватагу не перевезти. Садимся трое в люльку. Колька, на правах хозяина, на заднюю седушку. Заработал неприхотливый и надежный мотор; мотоцикл покатил по дороге, подпрыгивая на кочках. Вот моя деревня, вот мой дом родной.
Морозный зимний день клонится к концу; багровое солнышко низенько, а у нас самый разгар игрищ. Давно прошли те дни когда мы катались на саночках с маленьких снежных горочек, которые сооружались нашими родителями у ворот домов. Мы, по выражению отца, возмотались настолько, что катаемся в переулке между улицей Колядо и Ленинской. Переулок метров двести длиной, и имеет хороший уклон в сторону нашей Лягушки. У кого то из патцанвы с улицы Ленинской родители имели лошадь и сани. Мы придумали отстегнуть от тех саней оглобли и использовать в качестве собственно санок. Разгоняем те сани под горку, падаем вповалку и мчимся вниз, как положено с криком и хохотом. Обратно тянуть тяжелые сани в верхний конец переулка уже не так весело. Некоторые орёлики пытаются отлынивать, что вызывает праведное возмущение остальных.
– Блин, любишь кататься люби и саночки возить!
–Ты чё самый умный?
–Да, я ни чё, пру как лошадь!
–Ха, прет он.
–Давайте еще разок скатимся.
–Ну, давайте последний раз.-
Синие сумерки уже сменяются настоящей темнотой, на небе россыпь ярких зимних звезд. Вываленные в снегу, промокшие и замерзшие расходимся по домам. На крыльце обметаем полынными вениками снег с валенок и пальтишек. Хлопаем заснеженными шапками и обледенелыми варежками о дверной косяк. По очереди с Сережкой обметаем друг другу спины. Наконец –то заходим в тепло и уют дома.
Долгими зимними вечерами надо чем- то заняться. Можно поиграть в карты, можно в шашки. Шашки у нас самодельные. Деревянные юрки от ниток аккуратно разрезаны пополам – вот вам и шашки. Половина окрашивается чернилами это «черные», «белые» вовсе не красятся. Лист картона расчерчивается карандашом на клетки, «черные» так же красятся чернилами. Все, шашки готовы.
Отец рассказывает сказки уже редко, мы выросли – школьники, не чих –пых. Иногда читает в слух интересные книжки, иногда прямо из «Родной речи». Иногда библиотечную. Впрочем, иногда под настроение расскажет и сказку, но уже не детскую.
Сказка про отшельника и чертей
Жил был старец в лесу, один; спасался значит. Все время проводил в посте и молитвах.
Вот до того стал свят, что чертей стал видеть; так- то их простые люди не видят.
Черти над его жильем летают по воздуху каждый день. Утром, значит, в сторону Москвы, а вечером обратно. Стало любопытно отшельнику, куда это они летают. Вот раз увидал их и кричит: «Куда это вы, черти, каждый день летаете?» – Удивились они, что старик их видит. Однако отвечают: « У царя вашего слуги подают на столы не благословесь, не перекрестесь. Вот мы и летаем к нему на обед. Всю еду- то у них со столов съедим, и на столы нагадим. Они не видят и то едят».– Поразился старец. Думал, думал, что делать, наконец надумал; написал царю письмо и в том письме все как есть про чертей рассказал. Царь, как только получил письмо, сейчас – же слуг тех приказал выгнать. Набрали значит других, эти стали на столы подавать благословесь, перкрестесь; вот и не стало чертям еды у царя. Осердились они сильно на отшельника и решили ему отомстить.
Выходит как-то старец чудесным летним утром из своей хижины, глядь стоит привязанный к дереву красавец конь под хорошим седлом. Подошел он к коню, глядит сумка к седлу приторочена. Дай, думает, погляжу что там. Открыл сумку а там зеркало лежит и ножницы, и бритвенный прибор. Погляделся отшельник в зеркало( первый грех), борода – то не ровная. Решил подровнять, взял ножницы стал ровнять.( Второй грех) Сколько ни стриг все не ровно получается. Плюнул, взял бритву и побрился. Погляделся в зеркало: «Да я еще не старый человек! Что – же это я в лесу живу? Поеду – ка в деревню, с людями хоть поговорю».– Сел на коня и поскакал. Подъезжает к деревне, глядит молодежь хороводится.
Решил и отшельник с ними повеселиться. Пошел в круг, стал петь, танцевать. Потом давай к девкам свататься. Какой не предложит идти за него та и соглашается! Загордился конечно. Вот выбрал самую красивую:
– Пойдешь за меня?
– Пойду.
Ну что, поехали венчаться. Тут не далеко и церковка нашлась. Заходят в церковь. Отшельник, в церковь заходя, что-то даже и не перекрестился. Чем- то отвлекся. Поп их сразу венчать стал. Отшельник перед тем как венец – то на голову надеть возьми и перекрестись. Вдруг все пропало. Не стало ни девки, ни попа, ни церкви. А стоит он под сосной возле своей хижины, на суку висит веревка с петелькой. И он ту петельку уже наладился себе на шею накинуть.
Испугался отшельник, стал креститься и молиться, да в грехах каяться. А только сколько ни молился, ни постился чертей с тех пор видеть перестал.
Глава 3
Мама
Мама родилась в многодетной семье Саховых. ( Многочисленной и поныне .) У мамы было четыре брата, да три сестры. Мужики Саховы отличались характером независимым и гордым, любили показать свое я, покозырять умом и деловитостью; жен же своих «не шибко праздновали», и выпить были не дураки. «Как интересно у Саховых, три брата и все на Мэ: Михаил, Митрий и Миколай».– Петр, младший, родился позднее и воевать ему не пришлось по молодости лет. Не воевал и Михаил, служил где – то в Сибири. Николай, мой крестный, воевал танкистом, горел в танке, получил контузию . Дядя Митя был кавалерист, участвовал в Сталинградской битве. Но все вернулись домой живы и почти здоровы, как ни странно.
С Михаилом у отца часто случались раздоры. Теперь я понимаю почему – один отсидел семь лет в лагере, другой служил кажется в лагерной охране. Дело иной раз доходило до драки. (По пьянке, конечно.) Дрались насмерть. Вначале бил один, а другой стоял опустив руки, ни как не обороняясь, затем бил он, а первый стоял не шевелясь. Практически после каждого удара противник падал. Так поочередно и хлестали друг друга, поднимались, били, падали. Отец был старше и слабее здоровьем, потому всегда проигрывал, то есть, не мог подняться уже после очередного удара. Мне было жалко его до слез, но что я мог поделать? «Погоди парнишки вырастут, они тебе дадут за меня!» – грозился отец. Дядя Михаил только усмехался в ответ.
Мы выросли; и как – то вел я домой пьяненького дядю Михаила под руку; и он вспомнил угрозы отца: «Дак щё, Петро, вырос? Давай отомсти за отца». – Честно говоря руки чесались. Но передо мной стоял слабый старик, бить было некого.
Всем Саховым Бог дал сыновей: у Михаила двое, у Николая двое, у Петра и вовсе трое. Разрослось Саховское дерево широко, не сравнить с тоненькой ниточкой Санниковых.
Деда по материнской линии я так же ни когда не видел, и даже не знаю когда он умер. Бабушку же застал; она умерла году в 70-м, дожив до глубокой старости. Мне исполнилось 15 лет, и это были одни из первых похорон в моей жизни, потому и запомнились. Случилось это в августе месяце; стояла тихая, теплая погода. Нас патцанов послали нарвать «богородской травки» ( чабрец). Мы и пошли не далеко, за Камышитово. Не спеша нарвали душистой травы; поговорили о том о сем. Возвращаться не хотелось, потому не спешили.
Помню суетливого фотографа, зачем- то приглашенного на похороны. Помню путь пешком на кладбище. Бабушку жалко не было – пожила долго, отмучилась. Уже тогда интуитивно я понимал, что хоронят бездыханный труп, почти не имеющий отношения к умершему человеку. Видел лицемерие причитающих женщин; и не терплю вопли над покойными по сей день.
Вспоминал как бывало мама посылала меня отнести ей не много стряпни: пирожков ли , блинов, шанежек; если мама что то пекла, то обязательно отправляла гостинец бабушке. Жили они с незамужней тетей Физой не далеко от нас, на одной улице. Надо сознаться, что поручения эти выполнял я с неохотой; хотя бабушка встречала всегда приветливо, угощала, припрятанным на этот случай яблочком или конфеткой. Мне было скучно, и выполнив поручение, я поскорее сматывался домой.
Детство мамы
Надя скорым шагом, где и в припрыжку, не обращая внимания на боль в ушибленном и ободранном колене, поспешала с заимки домой. Теплое майское солнышко клонилось к закату. Проселочная дорога, заросшая муравой и подорожником, вывела из березового колочка на простор покосов. Невдалеке, прямо на почерневшей от дождей копёшке прошлогоднего сена, сидела красивая серая овчарка. « Дай позову, может приманю. Будет жить у меня на заимке». – Подумала девчонка. « Нох, нох, Серко. Иди ко мне, не бойся. Нох-нох!» – Волк( а это был молодой волк) поднялся на ноги, удивленно и настороженно посмотрел на Надю, огляделся кругом, соскочил с копны и неторопливой рысцой ушел в лес. « То ли она в лесу живет. Может одичалая какая ?» Девочка махнула рукой, вытерла потный лоб своим сереньким ситцевым платочком и продолжила вовсе не близкий путь.
На родной улице, заросшей муравой не хуже лесной дороги, стояли, как Бог на душу положит рубленые пятистенки. Некоторые крыты тесом, другие и вовсе соломой. Ограды и огороды из осиновых жердей или плетни из тальника, на покосившихся кольях.
Прямо возле ворот родного дома, на вытоптанной до пыли босоногой ребятней площадке, шла битва в бабки. Младшие братики Мишка и Митька были конечно тут, в центре событий, и горланили больше всех. В сторонке, на скамеечке чинно сидели рядком соседские девчонки. С ними сестра Физка, одиннадцати лет от роду, с двухлетним братиком Колей, и пятилетняя сестренка Дуся . Ну, стало быть все в сборе, вся орава.
Братики, сестрицы увидев Надю, кинулись навстречу. Девочка кого – то приобняла, кого – то похлопала по спине; не спеша сняла с плеч, плотно набитую, холщевую сумку, села на скамейку, развязала шнурок. «Налетай, я сегодня добрая.» Сумка была полна польскОго лука и листьев щавеля. Ребятня, и свои и чужие, толкаясь набирали полные горсти. Тут же лупили, не позаботившись помыть. – « Э, будет уже . А то и на пирожки не оставите». -
Дома не утерпела, рассказала отцу: « Папка, каку я красиву собачку видела. Думаю приманю. Звала звала, а она в лес убежала. Толи там живет?» « Каку это собаку? – насторожился Ефим- Расскажи». Надя рассказала. Отец выслушал внимательно, но ни чего не сказал.
–«Надюха, посмотри баню. Подкинь». – Командовала мама, не отрываясь от стряпни.
«Физка, ты чё не поливалась ещё? Ну – ка, бегом. Скоро в баню, а ей хоть бы что». -
Анфиза вышла на улку, быстренько выдернула братёв из игры.
– Пошли поливаться! Бегом, я сказала.
–Дай бабки –то собрать. Кон не доиграли. Вот где мой панок? -
Парни нехотя, обиженно сопя носами, поплелись в огород.
Надя побежала в баньку. Проверила пальцем горячую воду, заварила щёлок. Долила холодненькой. Отворила дверцу печки, подкинула в топку пару – тройку берёзовых палешек. – « Ну вот и ладно. Через полчасика можно идти.»-
В первый жар мыться – париться идут мужики, отец с сынами. Парни уже большие, шесть и семь лет, потому с мамкой баниться не могут. Тянут с собой и маленького Колю. Нечего с бабами, мужик пусть привыкает. После них отправляются мамка с девками. Баня не очень большая, но позволяет мыться одновременно трем – четырем человекам. Так что в две смены попарились все.
Мамка, отдохнув не долго, еще распаренная краснолицая, поднялась однако собирать ужинать. Некогда рассиживаться. Надя подхватилась помогать. Чать не маленькая , двенадцатый годок миновал. Пирожки печь не стали, некогда возиться. Отложили на завтра, на воскресенье. Не скоро напечешь на такую – то ораву.
– А ты, девонька, где это ободралась – то? И коленка и рука; упала что ли как?
–«Упала». – Смеясь отвечала Надя. – «С коня, когда боронила».
– Да что ты?! Господь с тобою. Как конь – то не понес? Ить он тебя бороной мог порвать всю! Как же ты?
– Да уснула. Разморило на солнышке. Да нет, Карька он спокойный. Шагу не шагнул, стал и стоит как вкопаный.
– Ой, Наденька, ты уж как ни будь осторожней. И так душа по тебе изболелась.
– Да ни чё, мама, не бойся.
– Надя беспечно улыбалась во все тридцать два зуба.
Сели ужинать. Орава дружно заработала ложками. Баловаться за столом, смеяться даже нельзя. Можно получить от отца деревянной ложкой по лбу. Семья не голодала, питались сытно. Ефим хотя и не мог работать тяжелую работу. Болел давно, уже несколько лет – сказывалось ранение, полученное еще в германскую войну. Однако надыбал прибыльное дело – «маркитанничал». То есть закупал мясо в Баево и окрестных селах, и возил в город Камень на Оби. Снабжал стало быть тамошнюю воинскую часть. Подмазал видимо кого следует, умел поделиться с нужным воинским начальством. Потому проблем со сдачей, с ценами не было. Красноармейцы, народ всё молодой и здоровый мяса потребляли не мало, работы поставщикам хватало. Много он не зарабатывал, но семья, во всяком случае не бедствовала.
Лежа в постели, уже засыпая, Надя нечаянно услышала разговор родителей. Папка говорил тихонько:
«Не над бы её одну на заимку отправлять. Ещё волчишки напугают».-
Надю будто кипятком окатили. – «Так это значит был волк, на копне- то?! Ужасть!»
– Дак как не отправлять – то? Вот вить горе.
–Горе. – соглашался Ефим.
С той поры девочка бегала на заимку бегом, как на крыльях летела, ног под собою не чуя. Лишь бы скорее добежать.
Девушка на выданье
Вечером деревня успокаивалась, затихала, отдыхала от бесконечных крестьянских забот. Солнышко садится, после дневного зноя особенно приятна прохлада. Тишина, где – то лениво тявкнула собака, и опять тишина. Вдруг тихонько заиграла гармонь далеко на Ленинской. Её услышали парни и девчата стоявшие стайкой на улице Колядо. Среди них и Анфиза с Надей. Дусе, по малолетству ходить на гужовки запрещалось. Братья то же пока не интересовались песнями и плясками под гармонь. Надя из-за природной скромности не любила эти гульбища, но вынуждена была не пропускать ни одну, из-за необходимости присматривать за младшей сестрой, отличавшейся повышенным интересом к противоположному полу. Не далеко и до беды; как бы не принесла в подоле внучка дорогим родителям. Мария Кузьмовна не уставала стращать и уговаривать девонек вести себя прилично. Видела, что на Физку эти речи не производят ни какого впечатления, потому больше надеялась на Надю.
– Не спускай с её глаз, с вертушки. Ежели что, гони домой. Ох, Господи, помилуй.
–Как гнать-то ? Что она корова ли чё ли? -
–Вот – то и беда. Коли родилась тёлочка с белым пятнышком во лбу, с етим пятнышком она и умрет.-
Услышав гармошку на соседней улице, девушки заволновались.
–Где же наш Васька – то? Толи спит, черт рыжий?
–Да вон он догоняет. Будет он тебе спать как же!
– Васенька, милый, заводи подгорну.
Девушки повисли на плечах гармониста с обеих сторон. С одной Валька , а с другой Физка. Гармониста не надо упрашивать, растянул мехи двухрядки, и запели оба: и гармонист и гармонь.
– «Эх, подгорна ты подгорна, широкая улица. По тебе ни кто не ходит. Ни петух ни курица». -
Потихоньку подавались всей ватажкой вверх по переулку.
– «Гармонист, гармонист, положи меня на низ. А я встану погляжу, хорошо ли я лежу». – Смех. На перекрестке, на Ленинской уже и встретились с барабинскими, четверо парней и среди них задиристый Стёпка Санников, и две девушки. Стёпку Надя побаивается, а он как нарочно именно ею и интересуется – плясать завет и так с разговорами пристает. Гармонист у них Ваня Кузнецов. Парень симпатичный добрый, покладистый.
Гармонисты завели плясовую на двух гармонях. Колядинские девчонки запели частушки:
– В Барабе там бугры ямы,
А мальчишки грубияны.-
Барабинские им встречь отвечали вежливо, ласково даже:
– А на Гриве бугры кочки,
А девчонки как цветочки. -
Петь частушки стоя столбом, не будешь. Потому пошла и пляска, «с топаньем и свистом».
Чинно выплывала в круг очередная певунья.
– Не ходи милый по саду,
Не ломай окацию.
Про тебя и про меня
Пустили провокацию. -
Широко разводя руки и выкаблучивая, следом шел парень в яркой, синей рубахе, в начищенных хромовых сапогах.
– Мою Дашу только тронь -
Вся пылает, как огонь!
Потому я с ней в стогу
Обниматься не могу. –
– У вас улочки прямые,
ЗаУлки косоватые.
Нам нельзя по ним ходить:
Соседки зубоватые. -
Между делом ведутся там и сям разговоры; есть девушки, для которых почесать языком главная радость в жизни, и танцев не надо. Несколько девушек сидят на скамейке возле чьего – то дома. Разговаривают.
«Надюха, ты говорят в колхозе работаешь?» – Спросила барабинская Наталья, дева стройная красивая, черная волосом, круглая где надо.
«Ну да. А больше и некому изо всей семьи. Папка болеет, а ребятня мал мала меньше. Я самая старшая».
– Болеет, болеет, а ребятишек делает исправно. Сколько у вас?
–Шестеро , со мной.
–Во-во, я и говорю. У нас отец откручивался сколь мог от колхоза – то. Да пошел и вступил. Говорит иначе нельзя. Худо мол будет, могут раскулачить и выслать в Нарым.
– А ково у вас кулачить-то? Потеха, нашлись богатеи.
– Говорит найдут за что. С ними не поспоришь. Так что и мы теперь колхозники. Да и налогами единоличников задавили совсем.
«Ой, у нас потеха. – это встряла Валюшка – беленькая, маленькая росточком хохотушка,
– Мамка отпиралась, отпиралась, а потом заявила, ладно, говорит, в колхоз пойду, но работать не буду!»
«Это как же?» – смеялись девушки.
«Какие весёлые! Дайте – ка к вам присесть».– Втиснулся Степка к Наденьке под самый под бочек. Девчонки прыснули. Надя пыталась отодвинуться на приличную дистанцию, покраснев как маков цвет. Ладно в потемках не видно. Улица освещалась луной и звездами, да слабым светом из некоторых окон.
–Че ты отодвигаешься? Я к тебе с серьезными видами. Вот возьму и посватаюсь.
– Вот вперёд посватайся, а то лезет « под бочек!»
Девчонки смеялись.
–А что и посватаюсь.
– Посватайся. А я ещё может откажу!-
Отвечала улыбаясь Надя.
– Куда ты денешься?
