Читать «До-мажор. Повесть-матрёшка» — Игорь Гемаддиев онлайн
Страница 2 из 4
– Друзья! – сказал Тимур в микрофон. – Разрешите открыть наш вечер, наполненный камерно-вокальным содержанием, атмосферой лирики, любви и душевной гармонии. Хочу представить вам нашу гостью, исполнительницу русского романса Катю Пуаре! – и он совершил театральный, обращённый ко мне жест. Но неудачно. Я, как на грех, в это самое время стояла к публике спиной и, наклонившись, доставала из кофра гитару. Нелепо вывернув шею, Катя Пуаре кивнула по-лошадиному головой и, оскалившись в фальшивой улыбке, показала публике костлявый джинсовый зад. Раздались вполне понятные, одинокие рукоплескания. Это старался Вадим.
– Для непосвящённых хочу пояснить. – продолжал тем временем Тимур. – Правила поединка просты и носят корыстно-коммерческий оттенок. В качестве жюри выступают зрители. Голосуют рублём. Вот в эти два ведра… – он показал на два пластиковых ведра: одно красного, другое зелёного цвета. – Кто из участников наберёт бОльшую сумму, тот забирает всё. Проигравший горько плачет и посыпает причёску пеплом.
Зал оживился. По столам прокатился смех, зашумели разговоры, девицы соскочили с мест и засуетились возле стойки. За стойкой орудовал малый очень похожий на Тимура. Только помоложе и, конечно, не такой красивый. Скорее всего младший брат. Он ловко раздавал коктейли в высоких бокалах. В воздухе запахло Голливудом. Самое время было появиться мощному, в чём мать родила, Шварценеггеру, который подходит к младшему брату и произносит механическим голосом: – Мне нужна твоя одежда…
Но никакой Шварценеггер, конечно, не появился, только вломилась в зал какая-то запоздалая парочка. Тимур помог мне подключить гитару и объявил публике: – Итак, право открыть поединок предоставляется Тимуру Герцони, то есть мне.
Он пробежался пальцами по струнам и всё сразу стало на свои места.
– Консерватория, как минимум… а может и Гнесинка… – обречённо подумала я. – Вот же, блин, до мажор! Понятно, кто здесь выиграет. Придётся всего лишь за косарь два часа тут корячиться…
Тимур взмахнул головой, его вороной хвост написал в воздухе чёрный басовый ключ и… Нет, он всё правильно делал. Как учили. Попадал во все ноты, правильно брал дыхание, рыдал там, где это требовал цыганский фольклор, фальцетил в меру… И, вообще, всё было очень прилично. Вполне на уровне тех лакированных, добротно обученных исполнителей, которым несть числа, и они неотличимы друг от друга.
– Ну что ты тянешь, как радио? – возмущалась наша преподаватель вокала Анна Михайловна Кривозуб. – Ведь слушатели сейчас нижнюю челюсть вывихнут! Где во всём этом Катя Кирюшкина? Я слышу всего лишь среднестатистический женский вокал, который присутствует в нашей жизни уже, как фон. Под него можно корчевать пни, лепить пельмени и бегать трусцой. Он безлик, а значит пошл! И это не искусство!
Тимур – этот глянцевый красавец – пел, как «радио». Плевать ему было на случайное цыганское счастье, на скрипучие кибитки, на костры и вечную «дорогу длиною в жизнь». Он пел: – «Ми-ми-до-ля-соль-ля-фа-ми-соль…». А надо было: – «Мохнатый шмель, на душистый хмель…».
Девицы хлопали нарочито щедро, показывая, что аплодисменты – вещь лимитированная, и на мою долю их уже не хватит. В красное ведро Тимура Герцони полетели бумажки с изображением российских городов и посыпалась мелочь. Я поняла, что в моё зелёное полетят скомканные салфетки, а вместо аплодисментов меня ждёт долгое издевательское «У-у-у-у…». И побредёт восходящая звезда русского романса Катя Пуаре, как оплёванная – без денег, без славы и уже без чувства собственного достоинства.
И тут меня пробило, как током: – Да ведь такой сценарий был известен заранее! Ну, и гад же этот Герцони. Решил за счёт меня лишний раз пропиариться. – я обозлилась. – Вот же нарцисс поганый! Ладно, я тебе сейчас устрою атмосферу лирики, любви и душевной гармонии! – я выкинула из головы романс «В лунном сиянье…», взяла на своей Джамбе кондовый ля-минор, переключила лицо с одухотворённого на лицо строгого режима и ахнула тюремным сопрано из отцовского плеера:
– Что ты мусор зенки пялишь на мои наколочки?..
Никогда я не была настолько глубоко погружена в образ. Я ничегошеньки не видела перед собой, кроме тюремных нар, а также похожего на бекар кусочка синего неба в крупную клетку и татуировки на левой груди – обнажённая русалка с надписью – «Люби свободу, как русалка воду». Во всяком случае, если бы Анна Михайловна Кривозуб слышала сейчас меня, то осталась бы довольна.
На третьем куплете, растерявшийся поначалу Герцони, вырубил мне и голос, и гитару. Тут же меня накрыло ожидаемое «У-у-у-у!..» вкупе с шариками из смятых салфеток. Я стояла и смотрела в зал. Белые перекошенные лица кривлялись мне из полумрака, и даже Вадим сидел на пне ровно и кидать деньги в зелёное ведро не собирался.
Но вдруг из этого зрительского ада в освящённое пространство перед эстрадой вдвинулся не парень, не мужчина, а натуральный «жиган». Из какого-нибудь бандитского фильма 90-х годов. Это было понятно по одежде, и по той манерности жестов, которой он пользовался. Вечный синий спортивный костюм «Адидас», лакированные чёрные туфли и аккуратная чёрная же кепочка, сидящая на треш-причёске – сзади выбрито, спереди детсадовский чубчик. В правой руке он беспрестанно крутил чётки. «Жиган» небрежно вытащил из кармана горсть смятых денег и бросил их в моё зелёное ведро.
– Чо… алмазно задвинула! – произнёс он каким-то спёртым, по-блатному поющим голосом и оценивающе посмотрел на меня. Взгляд был по-хозяйски уверенным и опасно многообещающим. – Реально расклад ловишь. Не то что вся эта… – он лениво перевёл взгляд на Тимура и презрительно добавил: – Батва!
Тимур вспыхнул. Он весь подался вперёд и, задыхаясь от гнева, сказал: – Тебе отец запретил здесь появляться. Что опять хочешь… – и он прибавил несколько фраз на цыганском языке. «Жиган» быстрее закрутил на пальцах чётки, которые превратились в жужжащий пропеллер и, прищурив глаза, ответил на том же языке чем-то едким и оскорбительным. Причём его речь напоминала русский мат, который сначала проорали в моё зелёное ведро, потом тщательно перемешали там фонемы и, наконец, вытряхнули их на общее прослушивание.
Только сейчас, я поняла, что этот «жиган» был чем-то похож на Тимура. Такой же чёрный, гибкий и слегка горбоносый. – Тоже наверное брат. – подумала я. – Скорее всего старший. Кстати, не красавец, как и младший.
Тем временем, братья орали друг на друга, не соблюдая очерёдности. Это говорило о скором приближении драки. Видно было, что ситуация всколыхнула у них то исконное, что подразумевает элементарную поножовщину. Сочные цыганские оскорбления полнили зал. Наконец, старшенький выдал такой неудобоваримый эпитет, что красивое лицо Тимура стало похожим на варёную свёклу. Он отбросил в сторону гитару (судя по виду и по звучанию, стоимостью не меньше ста тысяч российских пиастров) и прыгнул на брата. Гитара ударилась о стойку микрофона и жалобно зазвенела. В ответ раздался звук, который во время работы производят тестомесы – брат ударил брата по лицу. Вслед за этим последовал полифонический женский визг. Поднялась суматоха.
– Беги! – произнёс в моей голове Акакий. – И прихвати деньги – ты их честно заработала. – этот совет полностью совпадал с моим душевным состоянием. Меня испугал старший из братьев. Было в нём что-то подлое и острое, как бритва. Я метнулась к своему раскрытому «Гибсону» и скинула в него гитару. Затем рванулась к зелёному ведру и вытряхнула его содержимое в кофр. Несколько купюр и шарики смятых салфеток упали на мою красную, как кровь «Джамбу». Получилось впечатляюще. Кровь, деньги и белые катышки позора – вот она жизнь бродячего музыканта!
Между тем, к двум дерущимся братьям присоединился младший. Он покинул свою стойку и в качестве миротворца нырнул в конфликт с головой. В буквальном смысле. Более мощные родственники прихватили в пылу сражения его голову с двух сторон, пригнули её на уровень «ватерлинии», а свободными конечностями старались нанести друг другу увечья. И вот эта сцепившаяся троица, со стороны похожая на гигантскую каракатицу, нелепо топталась по залу, мычала, спотыкалась о пни и сшибала визжащих девиц.
Я вызвала из оперативной памяти план эвакуации при пожаре. Если он не врал, то мой путь лежал в дверной проём отделяющий служебные помещения от зала. Проём, задрапированный тяжёлой синей портьерой, находился позади рабочего места баристы. Я проскочила за стойку, откинула портьеру, потом повернула несколько раз, следуя навигации, висящей у меня за глазами и упёрлась в металлическую дверь. Она была сотворена из грубого, крашенного в подтёках, «паровозного» железа, и на её огромных аляповатых петлях висел громадный ржавый замок. У меня упало сердце.
– Ну, всё! – панически подумала я. – Сейчас сюда прибегут помирившиеся братья и начнут меня делить. Одному буду петь «блатняк», другому – русские романсы, а третий будет насильно поить меня латте с наркотой. Мама моя!.. – не знаю почему эти картинки возникли в моей взбудораженной голове, но я принялась бессмысленно, чуть не плача, ломиться в эту «паровозную» дверь, дёргать ржавый замок… И, о чудо! Он открылся! Проклятый висячий замок распался прямо у меня в руках.
За дверью оказался подвал. Тёмный, с запахом прели и канализации. Я включила на смартфоне фонарик и побежала по коридору навстречу светящемуся пятну выхода. «Гибсон» ритмично колотил по ягодицам. Светлое пятно выхода обернулось решётчатой дверью. На её петлях висел огромный ржавый «знакомец». Но я даже не сомневалась, что это фикция. Одно движение руки и замок беспомощно разинул пасть. Я проскакала вверх по лестнице, к подъездной двери, нажала на красную светящуюся кнопку выхода и оказалась в нормальной человеческой жизни, в нормальном человеческом городе, среди нормальных человеческих людей.
На скамейках сидели мирные вечерние старушки, по тротуарам, в ожидании неминуемого «Катя-а-а, домо-ой!» бегала детвора, и красный помидор июльского закатного солнца застрял в кустах сирени. Как писали в романах начала прошлого века: – Было девять часов пополудни…
Я достала из кармана смартфон, отключенный на время выступления, и включила его. Тут же грянул рингтон вызова. Звонил Тимур. Я скинула вызов и быстро набрала эсэмэс маме: – У меня всё норм. Устала. Не звоните, буду спать.
Опять заверещал вызов от Тимура. Я пробормотала:– Обойдёшься! – и вырубила смартфон. Через полчаса я была уже в постели.
Цифра третья
Она стояла перед раскрытой настежь дверью и в упор смотрела на ровные ряды кирпичей. Потайную кнопку, посредством которой с мелодичным звоном открывались киношные замаскированные двери, Катя не нашла. Хотя ощупала каждый квадратный сантиметр стены. Теперь она вспоминала, как в сказках и в фэнтези герои открывают порталы. Из потревоженной памяти всплыло несколько способов. Все они подразумевали либо обладание волшебными артефактами, либо знанием специальных заклинаний.
Волшебные артефакты требовалось прикладывать непосредственно к монолитным стенам, после чего стены вспыхивали неземным светом, и в эффектном дрожащем мареве появлялся пролом. Катя мысленно проревизировала себя на наличие артефактов и вынуждена была признать, что шариковая ручка, смартфон и несколько монет, на звание артефактов, конечно же, претендовать не могли.
Оставались заклинания. Зажмурившись, она сиплым от страха голоском, быстро проговорила первое, что пришло в голову: – «Трибле, трабле, бумс!» – когда Катя открыла глаза, стена осталась стеной и на вид, казалось, стала ещё крепче и неприступней. Больше в оперативной памяти заклинаний не было. Голова была пуста, как у патологического двоечника Парамонова на экзамене по гармонии. Только большой надоедливой мухой кружилась и рвалась наружу детская считалочка: – «Эники-беники, ели вареники…».
Конечно, это было всё несерьёзно. Если бы Катя по-настоящему захотела вскрыть эту дверь, у неё в руках был бы длинный список накопаннных в интернете солидных заговоров и заклинаний. Но Катя ужасно трусила. Да и кто бы не трусил? Ну, ляпнешь ты что-нибудь действительно вскрывающе-проникающее. И что? А как полезет из этой двери какая-нибудь мерзкая нечисть или затянет тебя туда, как в воронку и случится с тобой всё то, что можно увидеть только в голливудских ужастиках?
В таких ситуациях, очень полезно прижаться плечом к плечу самого лучшего и надёжного друга. Но у Кати друга не было. Ни лучшего, ни надёжного. Так случилось, что завоёвывать расположение, завязывать связи, коннектиться, нравиться и влюблять в себя – получалось не очень. И если вдруг, случайно, в этот её круг отчуждения попадал какой-нибудь зазевавшийся персонаж, то при ближайшем рассмотрении он оказывался болтливым, пустым и таким чужим, как будто свалился с другой планеты с небелковой жизнью.
Зато у неё очень хорошо получалось противопоставлять себя кому бы то ни было. О-о-о… на это у неё был талант. Если попробовать объявить конкурс на самое быстрое обзаведение врагами, то Катя ими обзавелась бы, не сходя с места, и уж в призовой тройке была бы точно.
Стоило ей оказаться даже в самом малочисленном социуме, как у этого социума сразу складывалось впечатление, что она горда, неприступна, высокомерна и, вообще, плюёт на общественное мнение. Этот её, якобы, гонор проявлялся во всём. Если требовалось, например, купить зимнее пальто, то Катя, почему-то, выбирала самое эпатажное. Дикого болотного цвета и скроенного таким макаром, что один край пальто на добрых десять сантиметров оказывался ниже другого. Социум бросал удивлённые взоры, и обязательно находилась какая-нибудь сострадательная уличная старушенция, которая сочувственно сообщала Кате, что та впопыхах застегнулась не на ту пуговицу.
Это касалось и учёбы. Училась она отлично и тянула на красный диплом. Но, решая зубодробительные задачи по гармонии, пропевая лихо закрученные инвенции, исполняя сложнейшие произведения, она умудрялась оскорбить этим добрую половину курса. Так как, глядя на этот неумолимый последовательный процесс, даже старенькой уборщице бабе Поле становилось яснее ясного, что как только Екатерина Сотникова получит свой красный диплом, она вместо скромного стула слева от дирижёра в группе домр, займёт трон королевы Великобритании.
А последние каникулы? Зачем вместо Египта, Турции, Крыма, и родительской дачи, она рванула в Казань? Казань, конечно, отличный город и всё такое, но он никак не вписывается в яркий отпускной калейдоскоп географических точек, где люди бы отрывались по полной, после выматывающих сессий, конкурсов и прочих, ломающих студенческую психику мероприятий.
А скажите, какого рожна ей понадобилось сочинять гимн колледжа? И по какой такой причине ей приспичило поклеить новые обои в комнате общежития? И какой леший выгоняет её на пробежку в городской парк ежедневно в шесть часов утра? А что, не судьба была сделать нормальную причёску на голове, вместо двух торчащих в разные стороны косичек? Этих «зачем» было слишком много, а ответ у социума был один. Чтобы выпендриться!
И всё-таки Катя не парИла в герметичном скафандре в социальном безвоздушном пространстве. Нет! Её звали, с ней советовались, шутили, обсуждали и даже делились… Но всё это было поверхностно и стоило недорого, потому что такие визави были законченными экстравертами, и с такой же охотой могли советоваться, обсуждать и делиться с фонарным столбом или с городскими воронами…
Она мерно колотила затылком по барабану и рассуждала. Затылок упруго и коротко отпрыгивал от мембраны, а правая нога, свешиваясь с полки, болталась в такт затылку, как стрелка метронома. Эти монотонные вольные движения, странным образом успокаивали и побуждали мозг без истерики думать над вещами страшными и фантастическими.
– Итак, что мы имеем? Имеется дверь, по сути, портал. За ним неизвестность. Но почему я думаю, что неизвестность обязательно ужасная и растерзает меня, как Маргарита Павловна Лапшина несчастного Парамонова на экзамене по гармонии? – Катя представила, как утончённая, с красивым интеллигентным лицом Маргарита Павловна – преподаватель гармонии и дирижёр оркестра народных инструментов – вдруг дико, по-кошачьи выгибает спину и, выставив перед собой длинные, наманикюренные когти, бросается на нерадивого студента.
Катя содрогнулась. – Ну, нет… это как-то не логично. Значит, Франтенбрахт Алёна Сергеевна ходит туда, как к себе домой, а Сотникова Катя непременно должна погибнуть? Что за бред?
Сидеть было удобно, рассуждать можно было неторопливо, легко отвлекаясь на параллельные жизненные темы. И неожиданный щелчок замка ей не грозил, так как директриса умотала в Орёл, на конкурс симфонических оркестров. Под умиленные взоры и облегчённые вздохи педагогическо-студенческого контингента, она озабоченно погрузилась в колледжный автобус, набитый под завязку музыкальным скарбом и томными студентами-оркестрантами.
Симфонический оркестр колледжа был знаменит на всю Россию. Он брал призы на всех конкурсах и блистал наградами, как ризеншнауцер Кони – недавний победитель всемирной собачьей выставки в Москве. Руководила, а вернее всего, дрессировала оркестр сама директриса Чудище-Франтенбрахт. Её несчастных подопечных можно было легко угадать в расслабленной толпе студентов по сплющенному постоянной ответственностью унылому виду и вечному необоримому желанию найти укромный уголок для шлифовки какого-нибудь особо изощрённого музыкального выверта.
– Если предполагать, что Чудище пользуется артефактом, то пытаться проникнуть без него в портал – заведомая глупость. Остаётся предположить, что ныряя в кирпичную кладку, Чудище бормочет некое слово, а может фразу, но очень короткую, так как проскакала она туда без остановки. Что-то наподобие пароля. – Кате очень понравилось такое шикарное умозаключение, и она мысленно погладила себя по голове. – Умница! Так… поехали дальше. Хорошо, возникает вопрос: какие такие слова? Ну-у-у… они должны быть простые, чтобы на ходу не откусить себе язык. И они должны быть незабываемыми, то есть, лег-ко-за-по-ми-на-ю-щи-ми-ся. А какие у нас слова обладают такими качествами? Правильно – поговорки, скороговорки, присказки. Та-а-ак… опять умница! – Катя спрыгнула с полки и возбуждённо заметалась между стеллажами. – И какие поговорки выдаёт обычно Чудище? – Катя сразу вспомнила недавний толстый указующий палец директрисы и сопровождающие этот жест слова: – «Квинту в тонику, кварту в терцию!»
Она разочарованно усмехнулась. Эта фраза, по преданию, вылетела из уст всё того же Парамонова на вступительных экзаменах. Приёмная комиссия вздрогнула от такого зверского отношения к сольфеджио и уже хотела нарисовать на судьбе абитуриента неприступную решётку «бекара», но скучавшая там же директриса, учуяла во всём этом некую эстетику и, отсмеявшись, предложила подождать экзамена по специальности.
Вот тут и стало всё на свои места. Его ученический старенький, со следами утраченной никелировки саксофон заревел боевым слоном, неожиданно срываясь на бешеный визг фальцета; захрипел, как старый умирающий негр на знойной плантации сахарного тростника; бросил приёмную комиссию на дощатую палубу колёсного пароходика, который качаясь на свинговых волнах Миссисипи, чапает от Нового Орлеана до Чикаго и, наконец, брызнул в присутствующих таким вольным духом «музыки толстых», что пришлось закрыть глаза и на пугающую безграмотность и на несколько хамовато-снисходительный облик абитуриента…
Катя опять подошла к двери в портал, сделала несколько глубоких вдохов-выдохов и, зажмурив глаза, отчётливо произнесла: – Квинту в тонику, кварту в терцию! – открыв глаза, она увидела всё ту же постылую картину – «Семьдесят дружных кирпичей в дверной раме».
Но это её не разочаровало. Она чувствовала, что нужно ещё немного, совсем чуть-чуть – отгадка должна быть где-то совсем рядом. Катя включила фонарик смартфона и принялась ещё раз внимательно осматривать стену. И она увидела.
Ровно в центре дверного проёма, на одном из кирпичей она увидела слабый оттиск ключа. Катя вздрогнула. – Ага… старый знакомец! – она быстро метнулась к входной двери хранилища, в которой торчал тот самый ключ – здоровенный штырь с массивным кольцом и с фигурной бородкой, самое место которому в тяжёлой связке какого-нибудь средневекового тюремщика.
Затаив дыхание, Катя приложила ключ к оттиску и повторила пароль. Стена не отреагировала. – Так, спокойнее… что-то тут не то. Думай Катя, думай… Ладно, представим, что пароль верный. Но это всё-таки пароль Чудища, а не мой. И если думать в том же направлении, надо вспомнить какое слово или фраза является моей поговоркой, моей внутренней фонетической затычкой или словом-паразитом. Только честно… – она честно наморщила лоб, перебирая и отбрасывая выскакивающие за глазами слова.
Вдруг её брови медленно поползли вверх, и она почувствовала, как от шеи на лицо наползает краска мучительного стыда.
– Да ладно… этого не может быть! Хотя-а-а… почему бы и не попробовать? – и ощущая, как жарко полыхает её лицо, она через силу, небрежно кривя губы, брякнула: – Парамонов… – то ли она моргнула, то ли непрошеная слеза затуманила взгляд, но то мгновенье, за которое успела исчезнуть кирпичная стена, Катя не уловила. Зато она смогла молниеносным испуганным движением шваркнуть портальной дверью и стремительно вылететь из хранилища на могучих крыльях инстинкта самосохранения
Глава четвёртая
Я – «жаворонок». А «жаворонки» встают рано, легко и очень заметно для окружающих. Сразу начинают хлопотливо чистить пёрышки, трещать крыльями и щебетать утреннюю песнь. До десяти часов утра я успела переделать кучу дел. Успела своими звонками перебудить всех родственников и сообщить им, что я, по-прежнему, существую на белом свете. Что прыщ на носу здорово уменьшился, и что мамины пирожки-котлеты, все до единой, превратились в энергию, которой теперь хватит, чтобы растопить Антарктиду.
Закончив терзать сонную родню, я принялась обновлять репертуар. К русским песням я нет-нет подмешиваю французские, так как французский прононс осваивала ещё в школе. Причём заметила, что если грамотно чередовать песни Франции и России, это очень благотворно сказывается на заработке. Английский язык я не использую вообще, потому что на нём не поют, разве что, бродячие собаки.
Без малого два часа я грассировала, тянула носовые насморочные гласные, пытаясь соорудить из себя миниатюрную роковую женщину и великую француженку Эдит Пиаф – «воробушка» с голосом простуженного ангела.
За это время дважды звонил Тимур, и один раз – Вадим. Господи, как же хорошо, что есть такая возможность нажатием одной кнопочки показывать людям, что я в них не нуждаюсь! Понятно же было, что один хотел завладеть моими деньгами, а другой – моим телом. Фиг вам! Катя Пуаре служит святому искусству улиц и никому не позволит подлые выползы в сторону её заработка и, уж тем более, в сторону ея белого невинного тела! Деньги я могу, конечно, отдать в обмен, к примеру, на молочные сосиски, но уж тело – только в обмен на большую любовь.
… – А на троне высоком Царица-любовь,
А на меньшее я не согласен…
– напевала я из голосистого нашего Носкова Николая, собираясь на работу.
Я открыла кофр, чтобы поменять изношенные струны на подарок тётки Анжелы и… о, боже! Как же я могла забыть? Кровь, деньги и салфеточный позор! Воистину, способность забывать негатив помогает выживать бродячему музыканту на пути от родного дома к Чёрному синему морю, от русских романсов к инструментальной музыке и от молочных сосисок к высокой любви.
Денег оказалось немало. Две с половиною тысячи российских дублонов! Серьёзная сумма. Это уже попахивало грязным намёком. О, мать моя и стандартный блюзовый квадрат! Ещё один кандидат на моё тело. Кандидат с нулевыми шансами. Лучше уж стать мадам Семинихиной. Господи, пронеси!
В виду того, что городская площадь, как место приличного заработка, потеряла для меня всякую привлекательность, я направилась в городской парк. Гугл позиционировал его, как одно из самых зелёных и красивых мест города, с аттракционами, скейтпарком и светомузыкальным плоскостным фонтаном. На деле же, все его достоинства перечёркивались для меня всего одной-единственной характеристикой. В парке гремела музыка российских композиторов. Какой-то местный бравый культуртрегер решил, что граждане должны отдыхать под попсовые вопли, а не под интимный вокал уличного музыканта.
Я уныло продефилировала мимо аттракционов (стандартный набор из крашенного крутящегося и качающегося железа) и мимо светомузыкального плоскостного фонтана (наглухо замощённая площадка с бесполезно бьющей из-под дорожной плитки водой. Например, в Нигерии, где вода в страшном дефиците и питьевой считается даже из луж, за такое сооружение, автора забили бы камнями).
Парк был проходной. По его главной аллее можно было попасть из многоэтажного спального района на центральный рынок. Поэтому, в отличии от тенистых закоулков, по центральной аллее бойко сновали горожане, и это представляло для меня ценность. Тем более, что на выходе из парка, куда я уже подошла, музыка звучала не так уж и громко.
После часа работы в моём кофре оказалось рублей сто, не больше. Место оказалось тухлым, прохожие все, как один, куда-то спешили и кидали вовсе не деньги, а настороженные взгляды. Как будто вместо гитары на моей шее висел ручной пулемёт. Я уже решила менять место, как раздался вызов. Звонил Тимур.
– Да? – сказала я раздражённо, чуть ли не зло.
– Привет! Что скрываешься? Обиделась? – донеслось из смартфона.
– А что должна была?
– Ну-у-у… я думал, ты более стрессоустойчива.
– Интересная мысль. А может я должна ещё и стены взглядом прожигать? – ядовито предположила я. – Ладно, это всё неважно. Я уже по М4 еду, так что не мешай.
– И куда путь держишь, если не секрет?
– Куда – по-китайски, трусы! В Лапецк!
– Ну тогда, счастливого пути! – пожелал мне Тимур из динамика смартфона, и одновременно неожиданно появляясь у меня из-за спины. Я чуть не выронила сотовый.
– Очень эффектно. – выдавила я. – Как ты меня нашёл? Ты что за мной следишь?
Тимур усмехнулся. Он был невыносимо красив, самоуверен и, в то же время, вызывал невероятное раздражение. Я с интересом прислушивалась к себе. Что это – моё очередное разочарование в человеке? Или обида за вчерашний трэш в кафе и банальное «от любви до ненависти один шаг»?
– У нас город небольшой. – сказал он назидательно. – И мест где можно встать попеть – всего три. Городская площадь. – стал загибать он свои длинные музыкальные пальцы. – Сквер возле химического института на Комсомольском проспекте и, собственно, здесь, в парке.
– Понятно. Так что вам от меня нужно господин Герцони? Деньги?
– Какие деньги? – удивился он.
– А из зелёного ведра. – ехидно подсказала я. – Ведь тебе в красное полведра денег накидали, и по условиям поединка я должна была посыпать голову пеплом.
– А-а-а… вон оно что. Тогда ты ничего не поняла. Наоборот, это я тебе должен. Договор был на косарь плюс, что накидают. А про вёдра я болтал чисто на публику. Так что не парься. На держи свою тысячу и спасибо, что подыграла. Не ожидал, что так круто выйдет.
Я опешила. Что за неожиданные ходы? Чего он добивается? Но Тимур мне быстро всё растолковал.
– Ну, что ты хочешь? Городок провинциальный и традиция вечерних посиделок в кафе у населения отсутствует. Оно лучше будет торчать на своей кухне и растворимый хлебать в гордом одиночестве. Вопрос: как выманить горожан из веками налаженного досуга? Нужен хайп. Первой «дезой», которую я запустил в соцсетях, была байка про наркотики. Будто я их бадяжу в эспрессо. В результате, весь город ломился к нам две недели подряд. Потом ажиотаж спал, и я запустил вторую «дезу» о том, что я «голубой». Месяц, представляешь, целый месяц все ходили смотреть на цыгана-гея. И вот уже неделя, как работаю в убыток. А тут ты так удачно нарисовалась. – Тимур махнул своими ресницами и погладил меня взглядом. Я вздрогнула. Нет, это точно какой-то цыганский гипноз. Вот же гад! Опять он меня вяжет, как паук муху. Ему явно что-то от меня надо. К Бетховену не ходи! Иначе какого до-мажора меня по городу искать? Чтобы косарь отдать?
– Короче, грех было не воспользоваться. Извини. – Тимур покаянно опустил голову. И тут же спохватился. – Но такую негативную реакцию зрителей я не планировал. Это ты уже сама постаралась. Да и брат там появился случайно. Зато получилось круто! Теперь до августа разговоров хватит.
– Да-а… Нелегко приходится владельцам кафе. – неопределённо сказала я, неловко вертя в руке тысячную бумажку. – Прям не бизнес, а какое-то творчество… сплошной креатив.
– И не говори. – обрадовался он. – Хоть в ГИТИС поступай на режиссёрский. – и тут же стал серьёзным. – Слушай, у меня к тебе ещё одно предложение.
– Что ещё такое? – возмутилась я. – Опять зелёное ведро полное салфеток? Не-е-ет!.. С меня хватит!
– Ну, а что? Нормальная же фишка. Работает, как бошевская кофемашина.
– Нет, нет, нет… – замотала я головой. – И не проси!
Он посмотрел на меня с нескрываемым интересом, как смотрят в кунсткамере на заспиртованного младенца и вкрадчиво заговорил:. – Ну, надо же!.. Какие мы нежные. Любим, чтобы всё время по шёрстке, а против шёрстки не любим. А кто недавно рвался вырабатывать железный характер, чтобы бороться за место под солнышком в мире тотального потребления? А ты в курсе, что развитие нейронных связей в мозге происходит только при негативных сценариях? Да ты за вчерашний вечер выросла на целую голову, как исполнитель, как личность, как будущая чья-то жена и чья-то мать. – он с укоризной покачал своей красивой головой и добавил: – Это только за счёт меня ты будешь теперь несгибаемая и твёрдая, как скала, как памятник, как гипсовая женщина с веслом! И, вообще, если разобраться, это ты мне должна платить за эти испытания…
Его несло. Словоблуд он был, конечно, неплохой. Но я уже слышала точно такой пламенный бред, только в ещё более захватывающем исполнении. От своего отца. Когда надо было, к примеру, прополоть грядку моркови на огороде или выдоить наших коз – Белку и Стрелку. Тот ещё хитрец, увязывающий развитие сети нейронных связей с козьим выменем.
Ну, конечно, я согласилась. А кто не согласился бы? Сногсшибательной красоты парень – умный, напористый и предприимчивый – битый час уламывает вас немножко повыделываться перед неблагодарной публикой. Подумаешь, испытание какое. Да я за один только мах его чёрных ресниц, за один его жгучий взгляд готова от неблагодарной публики принять не только град из смятых салфеток, но и аутодафе на городской площади! Вот так! Тем более, что мой Акакий пока помалкивал. В тряпочку!
Красивый Тимур уходил от меня по аллее, как великолепный круизный лайнер от случайной пристани. Ревела медь духового оркестра, опытная команда стояла по местам, а нарядная круизная жизнь утопала на палубе в развратных шезлонгах.
– Какой мальчик! – с тоской подумала Катя Пуаре. – Сама безупречность! Внешность, интеллект, характер… имя, в конце концов! Тимур Герцоне – человек и пароход!
С расстройства я передумала менять место. – Уж коли сегодня предстоит вечерняя салфеточная экзекуция, то пора и честь знать. – пришло мне в голову. – Вот только возьмём сейчас ми-минор и напоследок, в темпе вальса слабаем только что разученную французскую. Заодно опробуем её на публике.
Padam… padam… padam…
Il arrive en courant de rriere moi
Padam… padam… padam…
Il me fait le coup du souvients-toi…
– разорялась я, демонстрируя французский прононс и пытаясь хоть на миллиметр приблизиться к оригиналу. Но поток озабоченных прохожих по-прежнему тёк мимо меня, не задерживаясь. Лишь одна милая, сухая от старости женщина остановилась напротив, поставила на тротуар полную продуктов сумку и принялась слушать.
– Отдохнуть решила. – подумала я и лихо подвела коду под своё картавое и насморочное безобразие. Старушка неторопливо поковырялась в кошельке, вытащила пятьдесят рублей и бросила мне в кофр.
– Спасибо! – поблагодарила я и стала собираться.
– Это тебе за вокал. – уточнила старушка мудрым, слегка дрожащим голосом. – А вот за произношение у тебя надо все деньги отобрать. – она прицелилась в меня кривым артритным пальцем и добавила: – Никуда не годится.
Была она вся какая-то аккуратная, слегка манерная, спину держала прямо и при разговоре чуть спесиво поджимала губы. Послать её по адресу мне не хватило пубертатного юношеского скотства, да и вспомнила я свою любимую бабу Тоню. С точно таким же артритным указательным пальцем.
– Я только учусь. – благожелательно ответила я, выклёвывая из кофра мелочь. Но старушка не уходила. Или не хотела опять отягощаться своей ношей, или решила поделиться знаниями. Отец говорит, что когда в голове накапливается слишком много интеллектуального багажа, то он вываливается наружу самопроизвольно и на кого ни попадя. Как при диарее. Никакие клапана, сфинктеры и тампоны не помогают.
– Учусь… – пренебрежительно фыркнула старушка. – Сейчас Я тебя научу. – пригрозила она. – Так, встань прямо. Смотри на меня. Произноси звук «хи». Коротко, на выдохе. Многократно. Давай, давай, не ленись.
Я послушно «захикала». Ощущалось в этой женщине какое-то непререкаемое право заставлять, поучать, одёргивать… Как у очень строгой и опытной учительницы. А у меня пока ещё не выветрился из головы подневольный дух школяра. Всё таки тринадцать лет подряд вдалбливали.
– Во-о-от… А теперь усиливаем этот звук, как это делает довольный поросёнок. – я захрюкала. Прохожие стали оглядываться.
– Да, да, да… Там у тебя возле гортани есть такой маленький язычок. Так вот надо его заставить вибрировать. Отлично! Язык не поднимай! Хорошо!..
Нет, какое это всё-таки великое дело – индивидуальные занятия с профессионалом. За две минуты я научилась так замечательно грассировать, как будто всю жизнь только и делала, что ела лягушачьи лапки и разгуливала по Монпарнасу.
Моё радостное и благодарное изумление совершенно удовлетворили старушку. Она отмахнулась от моих восторгов, взялась за сумку и побрела в сторону многоэтажек. Я же закинула «Гибсона» на спину и направилась к рынку. Было у меня чревоугодное намерение потратить деньги на кубанскую черешню.
Уже на выходе из парка, я оглянулась. Моя учительница французского сидела пригорюнившись на лавочке, а возле её ног, на тротуаре, стояла сумка с продуктами. Стоп!.. Знаю я эти понурые сидячие позы, которые потом плавно переходят в лежачие. Проходили! Я подбежала к скамейке.
– Вам плохо? Может водички? – я скинула с плеча кофр и достала оттуда бутылку с водой. – Какое у вас давление? Повышенное, пониженное? Может сахар поднялся?
В ответ на мой псевдомедицинский допрос, она подняла на меня тоскливые выцветшие глаза и сказала: – Всё в порядке. Просто я абсолютно и неприлично стара. Ничего, сейчас посижу и всё пройдёт.
Мы посидели, попили водички и подышали по методу Стрельниковой. Затем я взяла сумку с продуктами, она взяла меня под руку, и мы потихоньку двинулись к её дому.
Пока мы с Луизой Генриховной поднимались на её последний пятый этаж, я уморилась, как будто весь этот подъезд помыла сверху до низу. Мы очень тщательно преодолевали каждую выщербленную ступеньку, а на площадках восстанавливали дыхание. Медленный поступательный режим улитки входил в диссонанс с моим внутренним темпом атакующего гепарда. К пятому этажу я уже твёрдо знала, что обязательно застрелюсь в пятьдесят лет. Это будет очень гуманно по отношению к окружающим.
Квартира оказалась двухкомнатная, уютная и очень интеллигентская. Минимум мебели, никаких сервизов в полированном серванте и книги, книги, книги… Чай мы пили по-дворянски, в зале, за круглым столом и на белой скатерти. На стенах висели произведения изобразительного искусства. И это обязывало. Это вам не на кухне, где взгляд постоянно упирается в поварское имущество – в кастрюли, разделочные доски, половники, а на стенах утилитарно, как в прозекторской сверкает керамическая плитка. Поэтому я старалась соответствовать: не чавкать, не хлюпать и не греметь чайной ложкой.
Как и положено истинному интеллигенту, Луиза Генриховна меньше всего говорила о себе, а всё больше о визави. За полчаса беседы она умудрилась вытянуть из меня такие сведения, какие я считала для себя навсегда потерянными. К своему удивлению я вспомнила фамилию, имя и отчество моей школьной учительницы французского, затем всплыло, как по-французски будет «пить чай» (prendre du the) и, что жена Наполеона Жозефина, была старше мужа на шесть лет.
В отместку Луиза Генриховна поведала мне достаточно фривольную байку об аберрациях обоняния знаменитого императора. Оказывается Наполеон обожал запах женского пота. И возвращаясь после отлучки к своей Жозефине, он слал гонца с запиской: – Не мойся. Буду через три дня.
Затем хозяйку понесло рассуждать на тему бездуховности современного общества, в частности молодёжи. Для примера она взялась препарировать своего внука.
– Ничего особо плохого я сказать про него не могу. Не пьёт и в употреблении наркотиков замечен не был. Работает у отца. – она с презрительным недоумением пожевала губами и с усилием добавила: – Какой-то риэлторский бизнес… хотя окончил филологический. – она сотворила на лице страдание и, взяв мою правую руку в свои морщинистые сухие ладошки, интимно сказала: – Книг не читает… вообще! Стихов не знает! А как изъясняется? Сплошные «это», «короче», «ну», «значит»… и ещё самое мерзкое – «по ходу». Кошмар! Одет, как чучело! Представь – огромные шорты, больше похожие на картофельный мешок, на плечах какая-то распашонка с капюшоном и резиновые банные тапочки на босу ногу. Всё!
В замке входной двери заскрежетал ключ. Хлопнула дверь.
– О, явился… лёгок на помине. – заметила Луиза Генриховна и отпустила мою руку. – Сейчас я тебя с ним познакомлю. Только в обморок не падай.
Тут же из кухни донёсся свирепый мужской вопль: – Ба-а-а!.. Ты, по ходу, опять на рынок ходила? Я же весь день за рулём. Привёз бы тебе и картошку, и лук, и твои эти, как их… чёрт, не выговоришь… корнишоны-мармишоны, пикули-дрикули… – Луиза Генриховна завела под лоб глаза, потрясла головой и в бессилии развела руки в стороны. Вот, мол, пожалуйста… что и требовалось доказать!
– Здрасти!.. – прозвучало за моей спиной. Я обернулась и замерла. Передо мной стоял Вадим. Во всей красе. Высокий рыжий, в своих картофельных цветастых шортах и с разинутым от удивления ртом. Тоже, видимо, не ожидал увидеть здесь до боли знакомых…
Когда с чаепитием было покончено, а все случаи чудесных совпадений и нежданных встреч были рассказаны, Вадим вытащил меня на кухню и спросил с огромным подозрением: – Ты как сюда попала?
– Значит, слушай сюда. План у меня такой. – сообщила я ему таинственным голосом. – Через твою бабушку влезть в вашу семью, затем женить тебя на себе, отжать у твоего папаши бизнес, потом развестись и жить в своё удовольствие. Как тебе планчик?
– Ну, что… я согласен. – без тени улыбки ответил Вадим.
– С чем? – опешила я.
– Ну-у-у… жениться. – неуверенно прозвучал ответ.
– И развестись? – уточнила я.
– Там посмотрим. – уклончиво ответил он. Я всё ждала, когда он улыбнётся, покажет, что оценил мой юмор, пошутит в ответ и, вообще, как-то разрядит напряжение сгустившееся на кухне. Но Вадим смотрел на меня серьёзно, и было в его взгляде какое-то неуловимо молящее жалкое выражение.
– То есть, у тебя проблемы не только с одеждой, но и с юмором? – схамила я.
– А чем тебе не понравилась моя одежда? – немедленно ощетинился Вадим. – Может мне тоже кое-что в тебе не нравится.
– И, что же?
– Ну, например, как ты поёшь. Репертуар зэчки и голос, как у рыночной торговки помидорами. – азартно прошипел Вадим.
– По-нят-но! – раздельно сказала я, и тут же крикнула, не отрывая от него глаз. – Луиза Генриховна! Я приглашаю вас на моё выступление. Сегодня в восемь вечера, кафе «Сказка». – и мстительно добавила: – А Вадим вас проводит. Отказ не принимается.
Как я поняла, «клан» Герцони владел несколькими точками предприятий питания. Кафе «Сказка» располагалось в микрорайоне «Залесный». Роль леса исполнял парк – сосновый, вполне цивилизованный, с дорожками, с гуляющими по ним расслабленными людьми, с детворой и с бродячими собаками, которые живописно резвились на зелёной травке. Причём создавалось ощущение, что парк был разбит специально для бродячих псов, так как расслаблялись они гораздо убедительнее, чем люди.
Кафе было двухэтажное, сработанное из брёвен, на манер терема. Про такие постройки отец авторитетно заявлял, что гореть будет полчаса. Он, вообще, любое сооружение рассматривал только с точки зрения пожаробезопасности. При возведении здания «Сказки» строители так изощрились, что громадные корабельные сосны росли прямо под окнами. Как уж бедные работяги меж «дерев» со своими экскаваторами, самосвалами и кранами виляли, одному богу известно.
На этот раз я приехала пораньше, чтобы, не торопясь, осмотреться, подключиться, распеться и хоть чуть-чуть привыкнуть к месту. Так как стены имеют не только уши, но и душу. А чужая душа, как говорит мой дядя Артём, не балалайка, «Барыню» на ней не сыграешь.
Тимур отвёл меня на второй этаж, в какую-то глухую, без окон подсобку со стеллажами. Там я и распелась и разыгралась. Дневная жара хоть и спала, но свежо не было, так что пришлось заодно слегка подновить макияж. Ведь не потеют, только мёртвые, как говорит всё тот же дядя Артём.
Потом я спустилась на первый этаж и пробралась на кухню. Оставила там в уголке кофр с гитарой и украдкой вышла к барной стойке. Зал кафе был раза в два больше, чем «У Потапыча». Он был полон бревенчатого дизайна, который тётка Анжела презрительно называла дизайном «курной избы». На стенах коромысла, глиняная посуда, матрёшки… Не хватало только огромной русской печи с лежанкой посреди зала.
Половина столиков было уже занято, но публика прибывала. К моему удивлению, количество одиноких девиц уменьшилось. Преобладали пары. За ближним к эстраде столиком сидела Луиза Генриховна в широкополой шляпе. Она высокомерно пила кофе. Рядом обретался Вадим с высоким бокалом коктейля. Свои знаменитые шорты он сменил на джинсы и был мрачен.
Бармен – юркий молодой человек с внешностью потасканного ловеласа – нагло осмотрел меня всю с ног до головы и развязно спросил: – Что петь будешь? Блатняк? – я глянула ему в переносицу и ответила: – Нет… «Очи чёрные».
Когда я вышла к народу, Тимур уже закончил вводную часть и торжественно объявил себя.
– Нет, нет, нет… – чуть ли не крикнула я, оттирая его от микрофона. – Это же не криминальная разборка и не пожар. Перед нами сейчас всего лишь славные жители Энска. Так что не стоит загораживать меня своей альфасамцовостью. Я справлюсь. – Тимур растерянно уступил микрофон и отошёл в сторону. Чего меня выперло, понятия не имею, и куда девался мой извечный страх перед первым звукоизвлечением? Никакого мало-мальски приличного сценария в голове не было, зато был кураж и здоровая злость на грядущее салфеточное безобразие.
– Какого до-мажора, собственно говоря? – думала я, чувствуя, как во мне поднимается какое-то великолепное хамство. – Отродясь не ходила в лузерах и сейчас не дамся. Идёт он, этот Тимур, лесом… по экспоненте.
– Но прежде чем спеть вам первую песню… – продолжила я. – Хочу знать с кем я сейчас дышу одним воздухом, и нет ли среди вас человека предубеждённого. То есть, с кукишем в кармане и с пакетом гнилых помидоров. Вот вы, девушка. – обратилась я к сидящей за столиком девице в цветастом, с алыми маками, сарафане и в белых кедах. – Как вас звать? – девица почему-то испугалась, жалобно оглянулась вокруг себя и пролепетала: – Вика…
– Очень красивое имя. – грубо польстила я. – Ну, и как, Вика, любите ли вы русские романсы?
– Люблю… – робко ответила Вика и вдруг так покраснела, что алые маки на её сарафане поблекли.
– Отлично! – воскликнула я. – Романс «Я ехала домой…» исполняется специально для ценителя русских романсов и просто красивой девушки Виктории! Аплодисменты Вике!
И, конечно, присутствующие захлопали. А куда им было деваться? Хлопали-то не Кате Пуаре, а своей сестре по зрительному залу… Хотя получалось, что немножко и Кате Пуаре!
– Я вас заставлю хлопать! – думала я с весёлой едкостью. – Я вас заставлю себя полюбить! Что ж я зря пять лет на улицах пела? Кого там только не было! И пьяные, и «нарики» обдолбанные, и воинствующие старухи и подлые подростки. Два раза в полицейском «обезьяннике» сидела с бомжихами… К тому же я, как никак, педагог по образованию и предмет детская психология три года стоял в моём расписании. А что есть зритель? Тот же ребёнок, только гормонов поменьше, да в голове глупостей побольше.
Кроме того, романс «Я ехала домой» особенный. Его написала Мария Пуаре – женщина-авантюристка, побывавшая и в психушке, и в тюрьме, и на войне. Несмотря на текст, петь его следует голосом беспомощным и совершенно пропащим. Никаких вам тут надежд, любовных посягательств и прочей «бижутерии». Только унылая долгая дорога и двурогая безнадёга. Короче, все умерли!
Микрофон, слава богу, оказался не тот студийный, что чует малейший косяк, а нормальный сценический, и романс я вывезла. Судя по аплодисментам, удалась мне нежная светлая грусть песни, и в нудятину, от которой дохнут мухи, она не превратилась.
Громче всех аплодировала, понятно, красномаковая Вика. Другие тоже не отставали, видимо надеясь, что следующий романс будет исполнен в их честь. И посыпались денежки в моё зелёное ведро. И надменная Луиза Генриховна достала из сумочки мелочь, и Вадим какую-то бумажку, а я – блестящая и счастливая Катя Пуаре – вывезла ещё четыре романса. Тимур тихо сидел в сторонке и признаков жизни не подавал. Под занавес я сказала:
– Друзья, истоки русского романса нужно искать во Франции. Великолепные русские стихи и русская музыкальная мысль невероятно обогатили французскую светскую песню, но родиной романса всё-таки считается c, est la France. И сегодня разрешите поприветствовать заслуженного педагога, преподавателя французского языка Луизу Генриховну Штерн! Аплодисменты!
Растерянная, с блестящими глазами Луиза Генриховна, кивала по сторонам своей широкополой шляпой и грозила мне своим кривеньким артритным пальчиком. В ответ я програссировала ей песню Индилы «Denier Danse» с только что освоенным, с пылу с жару, истинно французским прононсом.
Петь после меня Тимур не стал. Он сыграл на гитаре несколько «инструменталок» на испанскую тему – на мой взгляд, блестяще. Так что красное ведро тоже приняло в себя некоторое количество денежных средств, но куда ему до зелёного…
Цифра четвёртая
Лишь на следующий день, к вечеру, невыспавшаяся, с кругами под глазами и с отрешённым видом, Катя заставила себя объявиться перед таинственной дверью. Всю ночь она сортировала навалившиеся события по степени важности, крутилась в кровати и таращилась в темноту, маячила в коридоре общежития и думала, думала…
На удивление, сам факт, что открылся портал, она восприняла, как событие, которое рано или поздно должно было случиться. Но то, что она, Катя Сотникова, уподобилась большинству и запала на этого, как она выражалась, «самца с кривой дудкой» – перевернуло её представление о самой себе. Она сразу почувствовала себя отвратительно слабой и без этой своей высокомерной королевской брони.
Нет, конечно, она не была ярой феминисткой и вовсе не рыла копытом землю, услышав слово «любовь». Вовсе нет. Наоборот, Катя, как и все нормальные девчонки, имела на донышке своего сердца мечту о «большой и светлой…". Там же имелось краткое резюме предполагаемого объекта обожания. Объекты, время от времени, менялись в зависимости от просматриваемых фильмов и прочитанных книг.
Но весь этот чувственный фейерверк, в финале которого, роскошно шипя и плюясь ослепительным огнём, уходила в небо свадебная ракета, планировался в каком-то розовом необозримом будущем. А на самом деле, оказалось, что уже четвёртый год она только и делала, что думала о Парамонове, говорила о Парамонове, смеялась над Парамоновым, наблюдала за Парамоновым и всегда, всегда помнила о нём.
Сам Парамонов, представлял из себя, на тот момент, наглое талантливое и бесподобно красивое существо мужского пола. Он был высок, худощав, гибок, с непослушным каштановым чубом, который постоянно лез в дерзкие глаза и возвращался на место только после длинного и гордого движения головой. Полежав на лбу некоторое время, чуб тихой сапой сползал на глаза и, замерев, ждал того момента, когда подкинутый резким кивком ещё раз испытает краткий миг полёта.
К тому же, лицо Парамонова имело такую необыкновенную конструкцию, что женщины могли смотреть в него вечно. Такой одухотворённый и одновременно счастливый облик, мог бы иметь лермонтовский Мцыри, если бы автор не истребил его родителей, а потом не сунул сироту в монастырь. Парамонов нравился всем. Девушкам, старушкам, детям, мужчинам, начальству, прохожим… Этакий человек мира. Но хуже всего, что он нравился сам себе.
И вся фантастичность истории с порталом прогнулась и обесценилась перед фантастичностью шокового известия о своей зависимости от презираемого Парамонова. Тут не только в портал нырнёшь…
Она открыла дверь в портал, приложила ключ к стене и, не испытывая особых эмоций, произнесла: – Парамонов.
Перед ней открылось совершенно чёрное пространство с узенькой освещённой дорожкой. Свет проникал через щели ещё одной двери, до которой надо было пройти шагов двадцать. Получалось, что портал есть некий тамбур, между дверью хранилища инструментального фонда музыкального колледжа и щелястой противоположной дверью, за которой предполагалось какое-то ярко освещённое пространство – может солнечная поляна, а может городская площадь.
Катя пожала плечами и невозмутимо двинулась по дорожке. Подойдя вплотную, она, не задумываясь, дёрнула на себя дверь. Та скрипнула и показала мир – жёлтый от зноя, в пыльных развалинах и почти бесшумный. За порогом был небольшой дворик, с засохшими деревьями, с мёртвым лепным фонтанчиком и с разбросанным по пыльному периметру ветхим домашним скарбом.
Дворик вываливался через пролом в кирпичном заборе и, разбежавшись по склону, постепенно превращался в огромный город, по которому когда-то непрерывно работала тяжёлая артиллерия, с голубого неба сыпались фугасы, горожане массово гибли или бежали, успевая, всего лишь схватить в охапку детей да нехитрые пожитки.
Она выглянула из портала. Воздух был горячий, как в духовке. Только пахло не пирогами, а смертью. Недалеко от портала лежал человек. Он лежал, вольно раскинув руки, как лежат на пляже разморенные курортники где-нибудь в Анапе. Человек был одет в светлый, цвета пыли комбинезон и камуфляжную жилетку с ненормальным количеством карманчиков и клапанов. На ногах были высокие армейские ботинки, а на голове – белый шлем. От человека тянулись по двору белые верёвки, они пропадали в необъятной белой же простыне, окончание которой свисало по ту сторону забора.
Катя заинтересованно, но отвлечённо смотрела это странное видео какого-то блогера, который вынужден уже затевать сюр-провокации, лишь бы заполучить побольше просмотров. Приглядевшись, Катя поняла, что этот человек мёртв. Справа, на пыльной груди мертвеца, обнаружился небольшой значок в виде распростёртых крыльев; на предплечье сиял шеврон с трёхцветным российским флагом.
И вдруг, взрывая эту сонную знойную одурь, раздался радостный гортанный клич. Так могли кричать герои приключенческих романов, неожиданно наткнувшиеся на золотую жилу, либо увидев в бескрайней пустыне океана, долгожданную полоску земли. Катя подняла голову. Снизу, из города, мелькая среди развалин белыми развевающими одеждами, в дрожащем мареве и прямо на Катю бежали возбуждённые люди. Люди перекликались на чужом языке и неприятно потрясали обильным оружием.
Как только Катя обнаружила вооружённых людей, мертвец громко и отчётливо застонал. И она вдруг сразу всё увидела, и всё стало на свои места. И раненый российский лётчик, и белая ткань парашюта, что предательски повисла на заборе, как будто крича банде вооружённых супостатов: – Эгей… сюда! Здесь он! Хватайте его!
Но всё это она досматривала и додумывала уже в прыжке, целясь «Жориками» на пыльный пятачок возле шлема лётчика. Приземлившись, Катя удобно и цепко ухватилась за парашютные стропы и стала рывками подтягивать тело вместе с парашютом к порталу, благо до спасительного порога было чуть больше метра.
Но пятясь назад, она вдруг упёрлась в стену. Не поднимая головы, Катя оглянулась, и вместо щелястой скрипучей двери, она увидела серую шероховатость штукатурки. Дверь в портал исчезла. Катя растерянно выпрямилась. Маленькие вооружённые фигурки подросли, и уже можно было рассмотреть азартные потные рожи, зловеще замотанные в платки.
Её охватила паника. Уже не в себе, она резко развернулась, отчаянно, со всей силы пнула стену левым «Жориком» и прокричала: – Парамонов!
Это не помогло. Серая штукатурка была издевательски спокойна, нерушима и не собиралась превращаться ни в какую тебе дверь.
Катя растерянно обшарила взглядом поверхность стены и сразу же наткнулась на знакомую, аккуратную выемку под ключ. Шепча: – «Рразз-зява парнокопытная…» – она торопливо похлопала себя по карманам, тут же обнаружила ключ в правом кармане джинсов и через мгновение, уже следующим пинком, распахнула спасительную, щелястую и скрипучую. Кряхтя и дёргаясь из последних сил, Катя оказалась в портале, но на этом всё и застопорилось.
Это было странное ощущение. Она вся была уже внутри портала, но её кулаки, сжимающие стропы, словно бились о невидимую преграду. Преграда была нетвёрдая и пружинила, но при этом не пускала в портал чужую материю. На Катю опять накатила паника, и она забилась в этом капкане, помогая себе всем телом. Но осознав всю тщету своих усилий, она разжала кулаки, в отчаянии схватила себя за голову и вдруг дико, продолжительно заверещала, как маленький беззащитный зверёк, врасплох застигнутый чьими-то безжалостными клыками.
Это было, как на последнем конкурсе. Когда она, ничего не подозревая, вышла на сцену, уселась, расправила на коленях свою чёрную, вышитую подложку, прижала к себе домру, глянула в ноты, и впервые за девять лет обучения музыке, обнаружила, что не понимает в этих закорючках ровным счётом НИЧЕГО!
Она тупо смотрела в ноты, а ощущение иррационального и абсолютного непонимания всё длилось и длилось. Секунды плавились и капали на пол сцены. Тишина в зале стояла абсолютная и ужасная, как перед цунами. И вдруг в этой жуткой тишине кто-то спасительный уронил со стола шариковую ручку. Наверное, кто-то из жюри. Для Кати, этот незначительный щелчок отскочившей от пола пластмассовой ручки, мгновенно выкинул всю вату из головы и на освободившееся место, сразу же, вернул весь девятилетний опыт изучения сольфеджио…
От собственного крика зазвенело в ушах, но теперь она точно знала, как сыграть эту небольшую пьеску «Спасение российского лётчика». Катя упала на колени и слегка похлопала раненого по щеке. Тот застонал, но глаза не открыл. Катя разозлилась и, тут же, влепила две почти настоящие, полновесные пощёчины, будто бы сам Парамонов полез к ней, как к одной из своих озабоченных кобыл.
Лётчик открыл глаза и плавающим непонимающим взором посмотрел на неё. И тогда она медленно, по слогам, прокричала, помогая себе жестами и мимикой: – Как зовут вашу жену? – лётчик смотрел ей в лицо и молчал, но уже осмысленнее, и как будто что-то припоминая.
Ломая руки, Катя, также громко и отчаянно закричала: – Ну, хоть девушка, девушка-то у тебя есть? Как девушку зовут? – лётчик молчал. Катя бросила взгляд на дворик и увидела в проломе забора фигуру, самого что ни на есть непотребного, террористического вида. Фигура настороженно осматривалась по сторонам, поводя при этом автоматом и нет-нет поглядывая на Катю.
Она опять схватила лётчика за стропы и исступлённо затрясла его, как будто хотела вытрясти из него этот чёртов пароль. По щекам уже вовсю лились слёзы, и она вдруг запричитала высоким и каким-то бабьим голосом: – Господи-и-и!.. ну ты хоть кого-нибудь любишь, а? Ну, друзей… маму… сестру… брата… Господи-и-и… хоть что-нибудь… хоть самолёт свой… Самолёт свой любишь?
У Кати в голове, где-то на заднем плане, вдруг всплыл отец, стоящий возле своей красной «Нивы», которую он любовно называл «Вишенкой». – Самолёт свой, как зовёшь? – неожиданно, глаза раненого стали осмысленными. Он разлепил спёкшиеся от жары губы и прошептал: – Санька!.. – и в то же мгновенье, как оковы упали с Катиных рук. Она рванула на себя стропы, и они пошли, пошли, вместе с раненым лётчиком, с пыльным мелким мусором, с парашютом, который неряшливой белой кучей упал с забора и, дёргаясь, пополз к порталу.
Террорист, который уже закончил осматриваться, бросился к ползущему мимо него парашюту и вцепился в белое полотно свободной от оружия рукой. К тому времени, Катя, заволокла в портал почти всего лётчика. Снаружи остались только его ноги по колено и, собственно, парашют, на котором теперь буквально повис террорист.
Террориста, Катя, хоть и не видела, но почувствовала сразу, и за этим последовало странное. В ответ на неожиданное сопротивление, её тело вдруг стало быстро наливаться неизмеримо-могучей, пугающей энергией. В глазах мелькнул азарт, губы сами собой застыли в твёрдой улыбке вечного победителя, и Катя потянула. Потянула мощно и неотвратимо, как локомотив тянет состав с чугунными болванками. Потянула и раненого недвижимого лётчика, и купол парашюта с паутиной строп, и упирающегося ногами в пыльное крошево растерянного террориста. И как только ботинки лётчика пересекли линию порога, тотчас снаружи прозвучала автоматная очередь, и одновременно, на Катю пала темнота, слабо подсвеченная щелями двери. Портал закрылся.
Глава пятая
Кто сказал, что успех окрыляет? Не-е-ет! Успех, особенно громкий и внезапный, невероятно заземляет, опустошает душу и обесценивает мечты. То «прекрасное далёко», что моталось где-то там за Кудыкиной горой, неожиданно резко придвигается, наезжает на тебя крупным планом, и при ближайшем рассмотрении оказывается напыщенной самоварной рожей с выдавленными прыщами и сальной себорейной причёской.
Весь следующий день я без сил провалялась на кровати, как будто из меня вытекла вся кровь. В голове бесконечно крутились документальные кадры моего вчерашнего «триумфа». Из-за этого беспрестанного выматывающего повторения моё вчерашнее выступление выглядело фальшивым, глупым и мелочно-меркантильным.
– Господи!.. Из-за пяти косарей, вся наизнанку вывернулась! – думала я. – Тимура забила по шею в керамогранитный пол! Стоял, как оплёванный! Как ты посмела? Воспользовалась его интеллигентностью, нагло выхватила инициативу вместе с микрофоном и кривлялась там, как дешёвый аниматор на детском утреннике. Жадная уличная попрошайка! Дорвалась… выжала зрителей насухо, как половую тряпку! Ещё этот Анатолий Сергеевич с его ненавязчивым продюсированием. – я вспомнила, как раздавала желающим свои интернет-контакты, и как ко мне протиснулся какой-то «зрелый» чел – очень возрастной – и попросил пять минут «тет-а-тета».