– А на кой тебе автомат? Ты же не воевать идешь. Проводником. Проводишь – и тут же назад. А от оружия только лишний и ненужный шум.
Все мечты парня рушились прямо на глазах, так и не успев претвориться в жизнь. По-видимому, у него стало такое лицо, что гость, точнее, товарищ Василий, не выдержал и, улыбнувшись, проговорил:
– Парень прав, Иван Савельевич. Он же боец отряда, а без оружия. Без оружия бойцу не положено. – А потом, увидев у Авдейки за поясом заткнутый браунинг, протянул руку и попросил. – А ну-ка, парень, дай глянуть…
Тот как-то нехотя, словно расставаясь с остатками той самой мечты, которой не суждено было воплотиться в жизнь, протянул свой браунинг мужчине, а сам, насупившись, стоял, словно готовясь к броску, чтобы вернуть себе свое добро. Василий покрутил пистолет в руках, внимательно рассматривая его со всех сторон, одобрительно поцокал языком и, к облегчению парнишки, протянул его обратно.
– Хорошее оружие, и в надлежащем порядке содержишь. Молодец! А зачем тебе еще и автомат-то? Или пистолета мало? – И хитро так прищурился, глядя на сконфузившегося парня.
Авдейка, поспешно засунув свою драгоценность обратно за пояс, переступил с ноги на ногу и, пряча глаза, проговорил:
– Так патронов-то нету… А без патронов как же я стрелять в фашистов буду?
Он очень боялся, что сейчас над ним начнут смеяться. Но к его удивлению, гость вполне серьезно и даже строго обратился к командиру.
– Непорядок, Иван Савельевич… Ты уж распорядись, чтобы парню боекомплект выделили.
Авдейка даже голову в плечи вжал, видя, как нахмурился командир. Ведь он же здесь главный! А этот, пришлый, ему указания раздает. Как так-то?! Ну сейчас будет буря с грозой, и командир покажет и пришлому, и ему, Авдейке заодно, кто тут командир. Но к изумлению парня, Иван Савельевич не стал кричать или ругаться, а только коротко, по-военному, проговорил:
– Так точно, товарищ… Э-э-э… Василий! Сейчас распоряжусь.
А гость, незаметно, чтобы не видел командир, вдруг подмигнул Авдейке. Мол, не трусь, товарищ, пробьемся, где наша не пропадала! Вот где чудо-чудное!
Все происходящее было так… необыкновенно, что Авдейка даже позабыл поблагодарить гостя. А просто стоял и глупо хлопал ресницами. Командир смерил парня с ног до головы суровым взглядом и проговорил:
– Ну все, ступай, да скажи Акимычу, чтобы боекомплект тебе выдал и доппаек. Скажи, я велел, мол, на задание ты идешь. А как стемнеет, так выступите. Дорога не ближняя, к рассвету надо успеть. – И опять вернулся за стол, и принялся что-то объяснять товарищу Василию.
Забыв сказать «так точно», или, на худой конец, «слушаюсь», Авдейка пулей выскочил из землянки, все еще не веря в свое счастье. Пока искал завхоза, а по нынешнему времени, заместителя командира по хозчасти Акимыча, все думал. Не простой гость у командира, ох, не простой. И зовут, надо полагать, его вовсе не Василий. Здесь крылась какая-то тайна, и Авдейка решил, что костьми ляжет, а тайну эту разгадает. Только начало смеркаться, как Авдейка уже пританцовывал, словно скаковая лошадь перед стартом неподалеку от командирской землянки. Заметно потяжелевший вещмешок за плечами приятно оттягивал лямками худые плечи, словно напоминая, что там, как у самого настоящего бойца, и патроны к пистолету, и банки с тушенкой, краюха хлеба, аккуратно завернутая в чистую тряпицу, и мешочек полотняный с пшенкой. А любой знает, что нет ничего вкуснее пшенной каши, сваренной над костром и приправленной свиной тушенкой.
Наконец, дверь землянки отворилась со скрипом, и оттуда вышел командир и товарищ Василий. Оба серьезные, сосредоточенные. А как иначе? Не на прогулку, чай, собрались, а на опасное задание. Авдейка, уставший от долгого стояния, присевший было на поваленный ствол дерева, немедленно вскочил на ноги и вытянулся по стойке «смирно». Иван Савельевич крепко пожал руку гостю и проговорил коротко:
– Удачи!! – Взгляд его упал на вытянувшегося в струнку паренька. – Давай, Авдейка, не посрами чести бойца партизанского отряда! А как доведешь до места, сразу же назад. – И потом погрозил пальцем и проговорил с легкой угрозой. – А то, знаю я тебя!
Авдейка чуть опять носом не зашмыгал. Он ведь не давал повода, чтобы командир так говорил! Подумаешь… Пару раз-то всего и было, что ослушался. Так это когда было-то?! У него тогда еще ни пистолета не было, ни доппайка, совсем был глупый, зеленый пацан. Не то что сейчас! Он надулся, словно мышь на крупу, и буркнул обиженно:
– Слушаюсь, товарищ командир…
Командир еще раз потряс пальцем, и в довесок, чтобы мальчишка прочувствовал всю ответственность, пригрозил совсем тихо:
– Смотри у меня…!
Товарищ Василий, с усмешкой наблюдавший за ускоренными этапами воспитания молодого поколения, как видно, решил избавить мальчишку от дальнейших нравоучений, поспешно проговорил:
– Ну, будет тебе, Иван Савельевич. Совсем парня запугал. Все… Спасибо, как говорится, за хлеб-соль. – И добавил чудное. – Оставайтесь с Родом. – Поддернул лямки своего вещмешка и споро, не оглядываясь ни на кого, зашагал на восток.
Авдейка сорвался с места и рванул за ним. Кто у кого проводник в конце-то концов!? Мужчина шагал по лесу широко и почти неслышно, из чего Авдейка сделал вывод, что человек этот бывалый, тайгу знает хорошо, и не впервой ему вот так ночью шагать по урману1, а это не каждый так сможет. Белые ночи закончились, и ночи становились темнее день ото дня. В этом лесу и днем-то не каждый путь найдет, а уж что про ночь, то и говорить нечего. Но Авдейка знал тут каждую березку, каждую елочку, где какие глыбы камней навалены, а где и болота непроходимые. Часа через три такого хода парнишка начал выдыхаться, а товарищу Василию хоть бы что! Авдейка слышал, как сзади него шагает мужчина, не проявляя никаких признаков усталости. Наконец, они вышли на берег небольшой речушки, у которой и названия-то отродясь не было. Так, ручей – не ручей, речка – не речка. Впадало это недоразумение в большое болото. Авдейка остановился на бережке, чтобы попить и немного умыться. Вода – она и усталость смоет, и силы придаст. Одно слово – живая вода. Василий остановился рядом с ним, тоже плесканул себе пару пригоршней в лицо, утерся рукавом и стал оглядываться. Парнишка, стараясь придать себе солидности, заговорил неторопливо и серьезно:
– Тут, дяденька, товарищ Василий, сейчас впереди болото будет. Можно, конечно, и напрямки. Только вот темень еще, можно и мимо тропы угодить. А можно вокруг. Но к горе тогда к рассвету не поспеть. Крюк получится большой. – И уставился на своего путника, ожидая от него решения.
Тот усмехнулся в бороду.
– Ты проводник, тебе и решать…
И тут Авдейка допустил промашку. Захотелось ему перед пришлым своими умениями козырнуть. Он сделал вид, что находится в раздумьях. Посмотрел с умным видом на небо. Ночь была на исходе, и не сказать, что уж особо темная. Это осенью, особенно поздней, ночь такая непроглядная, будто чернила кто разлил. А сейчас звезды на небе сияли, словно искры в костре, и небо такого особенного индигового глубокого цвета, словно бархатное платье, которое Авдейка видел однажды в праздник на местной красавице, когда его возили в район. Контуры деревьев и кустарников даже в лесу отчетливо видны, а уж на болоте и того светлее. С умным видом он проговорил:
– Я думаю, дяденька, товарищ Василий, что по болоту пойдем, напрямки. Чего время зря терять, да крюка давать по лесу.
И он принялся выламывать себе подходящую слегу2. Пришлый в бороду ухмыльнулся и проговорил спокойно:
– Через болото, так через болото. Тебе виднее…
После его слов какой-то неизвестный и непонятный червячок сомнения зашевелился в душе у Авдейки. А может, ну его, это болото? Вокруг хоть и дальше, зато надежней. Но парень этому червячку дал укорот. Мужчина, не базарная баба! Раз решение принято, значит, так тому и быть! И он, отыскав глазами немного в стороне от впадающего ручья знакомый валун, обозначающий начало тропы, бодро пошел в ту сторону. Поставил ногу на шаткий болотный покров, сплетенный из корней осоковых трав и мха. Болото закачалось, прогнулось под ногой, выдавливая на поверхность коричневую воду, но приняло человека. Повинуясь какому-то порыву и плюнув на то, что скажет пришлый, он быстро достал из-за плеч свой мешок, оторвал зубами кусок твердой краюхи от ржаной буханки и положил его на ближайшую кочку, пробормотав тихо:
– Прими, дедушка Болотник, не побрезгуй, и не дай с тропы сойти-оступиться…
И почти тут же, где-то на болоте быком взревела выпь. Авдейка даже вздрогнул от неожиданности. А позади прозвучал тихий и чуть насмешливый голос:
– Видать, по нраву пришлось Болотнику твое угощение… Вишь, как надрывается… – Паренек резко обернулся, готовый ответить на насмешку, но лицо говорившего было вполне себе серьезным. Видя, как парнишка напрягся, Василий проговорил: – Молодец, что чтишь заповеданное предками. Все, что делали они, – все не просто так, а с глубоким смыслом. Теперь, я думаю, мы можем смело идти дальше.
Несколько обескураженный его словами, Авдейка опять ступил на зыбкую почву болота. То ли и впрямь Болотник подсобил, то ли умение видеть в темноте помогло, но, когда они уже подходили к противоположному берегу, восток начал сереть. И тут, решив, что они уже почти дошли, Авдейка сделал ошибку. Утратил ту осторожность, которую сохранял по всему пути через болото. Увидев куртину из чахлых кустиков, принял ее уже за твердый берег и, не раздумывая, шагнул напрямки к ним, сойдя с тропы. И тут же провалился по пояс в болотную жижу. Кричать было нельзя, но все же невольный возглас вырвался у парня. Болото вдруг зачавкало, забулькотило, словно ожившее чудище, и потянуло его вниз, засасывая в свою ненасытную утробу, предвкушая богатый пир. Равнодушные звезды все так же отражались в болотной воде, и выпь трещала где-то в глубине болота. Эх, видать, не понравилась Болотнику та откусанная ржаная краюха! Василий не растерялся, не кинулся к Авдейке. Упал на живот и протянул тому конец своей слеги.
– Хватайся…! Хватайся живее, ну!!!!
До этого момента Авдейка бы ни за что не поверил, что можно кричать шепотом. Но именно так сейчас кричал ему Василий. Парнишка несколько раз заполошно попытался схватиться за край слеги, но мокрые и вымазанные липкой болотной жижей руки все время соскальзывали. Василий стал подползать ближе, но дерн под его тяжелым, взрослым телом опасно прогнулся. Словно болото говорило ему: «Нет, шалишь… Это моя добыча…» Тогда Василий заговорил тихо и жестко:
– Смотри мне в глаза, парень! Сделай вдох и выдох, и еще раз… Слышишь?! И смотри мне в глаза!! Не отрывай взгляд!! Если хочешь жить, делай, что я тебе говорю!!
Авдейка, уже по грудь увязший в зловонной жиже, по неизвестной причине подчинился словам этого странного человека. Да и мудрено было не подчиниться силе такого голоса! Глаза пришлого, так похожие на горящие угли, словно и вовсе загорелись изнутри. В них, в самой глубине его зрачков, зажегся огонь, который разгорался все больше и больше, приковывая Авдейку к себе покрепче любых кандалов и цепей. Теперь, даже если бы он очень захотел, то не смог бы отвести взгляда от этих странных, пугающих глаз, в которых и впрямь теперь бушевало пламя. И вдруг, в какой-то миг, Авдейка ощутил себя в родном дворе. Светит солнышко, птички щебечут. Он даже услыхал, как в траве трещат кузнечики. Знойным ароматом несет от скошенной и хорошо высушенной травы. И отец кричит ему с крыльца:
– Авдейка, а ну вытяни из сена палку, а то лошадь напороться может!
Паренек увидел перед собой стожок сена. И точно! Они только сегодня приволокли его с дальнего покоса на волокуше. А слега, удерживающая сено от развала, покосилась, да так и осталась торчать куда-то вбок. Авдейка деловито поплевал на огрубевшие от работы ладони и, ухватившись за эту палку, стал с силой тянуть на себя. И тут случилось чудо! Внезапно слега сама потащила его вперед, прямо головой в стог. Он уже было хотел отпустить руки, но не смог. Стог надвинулся на него, погружая его голову в пыльную темноту. Он осознал себя, лежащим в холодной воде на пузе, всего вымазанного болотной жижей, а над ним сидел на корточках Василий. Глаза у него были обычные, только в них мелькали еще легкие всполохи догорающего пламени:
– Ну… Ты как, парень? – Еще не осознавая того, что он спасен, Авдейка, слегка заикаясь, промычал что-то наподобие «нормально». И принялся тут же озираться, пытаясь понять, что это сейчас такое с ним приключилось. – Ну, раз нормально, тогда поднимайся. Нечего в воде валяться. Ночи холодные. Не ровен час, застудиться можешь… – И подал ему руку, помогая встать.
Глава 5
Поднявшись на трясущихся ногах, парнишка все продолжал оглядываться, будто не узнавая места, где они находились. А пришлый, как ни в чем не бывало, проговорил немного ворчливо:
– Давай, поторапливайся. Берег уж вот он, рукой подать. А там тебе обсушиться надо. – И пошел впереди, осторожно продолжая ощупывать слегой тропу перед собой.
Выбравшись, наконец-то, на берег, парнишка сел на землю, пытаясь отдышаться. Ему ужасно хотелось спросить Василия, что это такое сейчас с ним приключилось. Дом, батя, стог сена… Это что, все ему привиделось? Но как такое возможно? Он покосился на пришлого, тот таскал к берегу сухие ветки, чтобы развести костер. А-а-а!! Будь, что будет! Пускай его считает дурачком, но он обязательно должен понять, как такое могло произойти! Парень совсем было открыл рот, чтобы задать свой вопрос, но тут же, настороженно, словно зверек, наклонил чуть в сторону голову и потянул носом. Точно! Он не мог ошибиться. Откуда-то тянуло дымком. И не костровым дымом, а именно что печным дымком! Василий, увидев, как парень насторожился и тянет носом воздух, замер, не донеся охапку до места, и тихо, почти одними губами, спросил:
– Что…?
Авдейка, не вставая на ноги, на четвереньках бесшумно подобрался к мужчине, и, когда тот присел перед ним, все еще держа сухие сучья для костра в руках, тихо проговорил:
– Кто-то недалеко топит печь…
Пришлый осторожно, чтобы не шуметь, отложил, наконец, дрова в сторонку и спросил так же тихо:
– Откуда здесь печь взялась?
Парнишка встал с четверенек и, махнув рукой в сторону, пояснил:
– Здесь, недалеко, брошенный старый финский хутор. Там уже давно никто не живет. А теперь кто-то печку топит. Странно… Надо бы посмотреть.
Василий кивнул головой. Лицо у него как-то странно застыло, словно каменная маска, глаза смотрели куда-то впереди себя, но видели ли что, Авдейка бы поручиться не смог. И у парнишки вдруг по телу поползли холодные мураши. Сначала батя с сеном, а теперь еще и это! Нет, все-таки странный этот товарищ Василий, если не сказать хуже. Какой-то мистический страх накатил на паренька, но в то же самое время страшное любопытство засвербело, завозилось в самом кончике его носа, готовое сорваться в громкий чих. Что за тайна такая, и кто он вообще, этот товарищ Василий? Командир Иван Савельевич с ним говорил, вроде, уважительно. Да что там! Следовало признать, что не просто уважительно, а как с генералом. Только вот Авдейка никак не мог поверить, что генерал самолично с ним по болотам шастать будет. Нет… Тут что-то другое. Совсем неведомое Авдейке, и в то же время до боли знакомое, словно он уже знал таких людей, помнил о них, только все это было очень, очень давно. И не семнадцать лет назад, а может даже тыщщи… Авдейка даже головой потряс от таких-то мыслей. Какие такие «тыщщи»?! Ему всего-то семнадцать годков отроду, и то, только вот недавно сравнялось. А он – тыщщи… Но состояние «знакомости», если не сказать, какого-то узнавания, и даже родства, не отпускало его и будоражило воображение, холодя затылок.
За всеми этими размышлениями Авдейка упустил момент, когда Василий стал прежним, обычным человеком. Задумчиво, себе под нос он тихо забормотал:
– Чужие, темные… Чья-то защита стоит. Не могу пробиться. Тьма кругом… Это плохо… Очень плохо… Что тогда у самой горы, если здесь, на подступах, такое…?
Авдейка больше половины из сказанного не понял. Разве что только то, что на хуторе чужие и нехорошие. А все остальное… Вроде и слова говорит знакомые, а смысл их до парнишки никак не доходил. Чудно…
А Василий обратился к замершему парню:
– Ну что, партизан, надо бы обойти. Но сначала требуется поглядеть, кто там такие. Веди к хутору…
Авдейка только головой кивнул. Его начинало потряхивать от холода (а может, и от чего-то другого), одежда вся была, мало того что в грязи, так еще и мокрая, и в сапогах хлюпало. Надо хоть воду из обувки вылить, а то так и мозоли немудрено натереть. Он уселся на землю и стал разуваться. Василий молча достал из своего заплечного мешка старенький свитер и, подойдя к мальчишке, стал с него стягивать мокрую куртку вместе с рубашкой. Затем растер его как следует сухой шерстяной одежкой, а потом всунул ему ее в руки.
– Одевай, а то простынешь.
Авдейка шмыгнул носом и, посмотрев снизу вверх на пришлого, смущенно пробормотал:
– Спасибо, дяденька…
Тот, усмехнувшись в бороду, бросил:
– Не за что… Мне сопливый партизан без надобности. Всех фрицев всполошишь, если чихать начнешь…
Авдейка, пробормотав еще раз «благодарствую», как батя учил, натянул на себя свитер и сразу же почувствовал тепло. Поднялся, схватил свой мешок и зашагал вперед, про себя размышляя, что дядька-то не от доброты душевной ему сухую одежду дал, а из соображений безопасности. Хотя, как на это посмотреть. Авдейка и сам в этой самой безопасности, можно сказать, кровно заинтересован.
К хутору подбирались крадучись, как и положено в дозоре. Залегли в густых кустах ивняка, на самой опушке. Небо над головой совсем уже посветлело. Во дворе хутора суетились люди в военной форме, но не немецкой. Авдейка этих сразу различал. Около ворот стояла телега, запряженная пегой лошаденкой, понуро опустившей голову и лениво щипавшей траву, росшую повсюду. Весь двор тоже был затянут крапивой и лебедой вперемешку. Понятное дело, как Авдейка и говорил, хутор был заброшенным. Телега была загружена какими-то ящиками. Солдаты споро их таскали в дом, а офицер на них покрикивал.
– Финны… А офицер, гляньте-ка, фриц. – Со знанием дела проговорил Авдейка. – И ящики, видать, тяжеленные. Что там в них? Неужто снаряды? Так, пушек-то не видать… И почто им тут снаряды тогда? Фронт-то далеко впереди. Кого они тут собрались стрелять-то, а? Как думаешь, дядя товарищ Василий?
Пришлый, внимательно глядевший на суетящихся солдат, проговорил медленно:
– Нет, друг Авдейка… Не снаряды это… Оборудование для лаборатории. Только непонятно, зачем оно им здесь-то нужно? Да и народу в охранении чересчур много. С чего бы они так обеспокоились? Вы их, вроде, здесь не особо тревожите. В основном ближе к станции. А здесь глушь…
Потом его что-то заинтересовало еще. Не разгрузка ящиков, что-то другое, что отсюда было плохо видно, за самим хутором, с обратной стороны.
– А ну… Давай-ка с другой стороны подойдем. Что-то они там затевают…
Они отползли обратно в лес и по большому кругу подобрались к дому с другого края. Лес там рос чуть дальше, и они укрылись за старым стожком, уже потемневшим и начавшим прорастать свежей молодой зеленой травкой. Запах прелого сена лез в нос, напоминая Авдейке, почему-то дом. Как там батя без него? В носу и глазах вдруг защипало, и мальчишка испуганно зажал руками нос. Еще и вправду, чихать начнешь. Тогда точно, быть беде. Василий строго посмотрел на своего спутника, и Авдейке вдруг стало нестерпимо жарко под его осуждающим взглядом. А за домом происходили чудные дела. Там тоже во всю кипела работа. Десяток солдат… рыли погреб!! Авдейка вытаращил глаза. Они что, тут запасы на зиму собрались делать? Он покосился на Василия. Тот, судя по его прищуренному взгляду, удивления Авдейки не разделял. Казалось, ему все происходившее было яснее ясного. И рытье погреба финнами почему-то вызывало у пришлого нешуточную тревогу. Он в досаде покачал головой и прошептал самому себе.
– Вот же…! Почти опоздали!!! – А потом обратился к парнишке. – Торопиться нам надо, друг Авдейка! Сильно торопиться…
Мальчишка хотел спросить его, а чего такого? Ну роют они погреб. Да и пускай себе роют. Вот скоро Красная Армия подойдет, и их отсюда всех повыбивают, не успеют они свои запасы сожрать, сволочи!
Но, судя по выражению лица Василия, он оптимизма Авдейки на этот счет не разделял. Нет, не то чтобы наши их до зимы повыбивают, а в каком-то другом, одному ему известном смысле.
Они опять ретировались в лес и по большой дуге обогнули хутор, быстро направляясь прежним маршрутом. Шли молча, почти бегом. Авдейка весь взмок, от него валил пар, словно он вышел только что из бани. Хотел он спросить у Василия про погреб этот, будь он неладен! Но говорить на таком ходу было почти невозможно. Следовало беречь дыхание.
Солнце уже коснулось еловых вершин, когда они вышли к берегу речки Сапеницы. На берег выходили осторожно. От этого берега до Сапен-горы уже рукой было подать, не хотелось где-нибудь напороться на фашистов. Василий повел себя очень странно. Подошел к самой воде и стал кричать утицей. Авдейка испуганно заозирался. Никак ждал он здесь кого! Рука сама полезла к поясу и схватилась за рукоять браунинга. Опомнившись, Авдейка руку отдернул и покосился на своего спутника, не видал ли? Ведь если кого зовет, то точно своих. Чего ж тогда Авдейке полошиться-то?
Солнышко начало помаленьку пригревать, разогнав остатки тумана по темным углам у самых корней деревьев. Воздух звенел от комариного писка, а подлая мошка старалась залезть в нос и глаза. Они присели под кустом и принялись ждать, слабо обмахиваясь ивовой веточкой, сломленной с близлежащего куста. Время от времени Василий кричал утицей, и опять наступала тишина. Река мерно и успокаивающе журчала, навевая сон. Солнечные лучи отражались от бегущей, чуть коричневатой поверхности реки, создавая иллюзию, будто и не вода в речке течет вовсе, а драгоценные камни текут, переливаются. У Авдейки возникло такое ощущение, что нет никакой войны и никогда не было. Что вот, они с дядей Василием пришли на рыбалку. И он начал клевать носом, изредка вскидываясь от резких птичьих криков. Дело уже шло к обеду, а тех, кого Василий «выкрякивал», все не было видно. В животе у парнишки все забулькотило и заурчало, словно в том болоте. Да громко так, что Василий обернулся на парня. Тот смущенно проговорил:
– Дядя товарищ Василий, может, маленько перекусим? А то, почитай, со вчерашнего ужина и не ели ничего вовсе…
Голос у Авдейки звучал немного виновато. Василий усмехнулся.
– Ты давай, перекуси… А мне что-то не хочется.
Авдейка уныло покосился на пришлого. Он что, из железа? Ни ест, ни пьет, не спит, и идет, словно трактор заведенный. А есть не хочет, видать, от волнения. Авдейка даже немного обрадовался. Нет, значит все ж-таки, не из железа, живой человек, раз волнуется. Не успел парнишка откусить кусок от краюхи, как на очередное «кряканье» откуда-то из низовий речки ему откликнулись. Авдейка даже про кусок забыл, что собирался откусить. Так и замер, не донеся его до рта. А Василий, вскочив на ноги, быстро направился в ту сторону, откуда ему пришел ответ. Мальчишка стал торопливо засовывать обратно недоеденный кусок, с сожалением глядя на блестящий бок банки с тушенкой, до которой так очередь и не дошла. Ладно, не впервой. Поголодаем еще маленько. А может, те, кто придет, не станут торопиться, и можно будет не спеша подзакусить.
Он едва-едва успел затянуть веревки на своем вещмешке, как из кустов, росших вдоль берега, вышел Василий. Все такой же настороженный, словно зверь на охоте. А за ним, неслышно ступая, шла… баба! То есть, конечно, женщина. И еще какая! Чистая королевишна. Только вот ей бы одежду другую, понаряднее, да корону на голову, и вылитая царица была бы! Хоть он никогда вживую цариц и в глаза не видел, но в книжках видел картинки. По крайней мере, он их себе представлял именно такими. Тонкие черты лица заострились немного, как видно, от усталости, под огромными зелеными глазами залегли тени, чуть пухлые губы плотно сжаты, а между черных изогнутых бровей залегла тревожная складка. Цвет волос Авдейка рассмотреть не мог, потому что голова женщины была туго повязана обычным белым в черный мелкий горох ситцевым платком. Он затруднялся определить ее возраст. Может, лет сорок, а может, и тридцать. Все определяло выражение ее глаз. А сейчас они были уставшими и печальными. Одета она была в просторную мужскую рубаху серого цвета, подпоясанную таким же дивным ремнем, какой был и у Василия. На ногах из яловой кожи короткие сапожки, в которые заправлены шаровары такого же серого цвета, что и рубаха. Но дело даже было не в ее одежде и не в ее внешности, а в ее фигуре с поистине королевской осанкой, в гордо приподнятой голове, в изяществе ее плавных движений. Кажется, Авдейка даже открыл рот, засмотревшись на женщину, и, наверное, потому пропустил тот момент, когда к этим двоим присоединился еще один мужчина. Если бы Авдейка был способен пофантазировать, то мог бы сказать, что это был сын Василия. Хотя, на взгляд парнишки, для сына он был несколько староват. Ему уже было лет около тридцати, но вот внешность, пожалуй, за исключением окладистой бороды, была почти точной копией внешности Василия. Если и не сын, то точно какой-то родственник! Но, по понятным причинам, Авдейка интересоваться не стал. В присутствии подобной женщины он слегка оробел, словно и вовсе говорить разучился.
Вновь прибывшие поздоровались короткими кивками с Авдейкой, на что он еле-еле сумел выдавить из себя «здравствуйте». Затем женщина с тяжелым вздохом усталого человека села на самый берег речки и принялась разуваться. Ступни у нее были маленькие, изящные. Разве ж с такими ногами по тайге ходить, да в сапогах?! Авдейке вдруг стало нестерпимо жалко эту женщину. Имен никто своих Авдейке не сказал, и он решил, что будет называть ее «царицей». Не вслух, конечно, а так, про себя. А мужчину, который с ней пришел, будет звать «братцем Иванушкой». Они и впрямь были, как из сказки. А товарищ Василий напоминал при них боярина какого, или воеводу. Ох и сказочка у них получилась!
Женщина опустила ноги в холодную воду, и у нее из груди вырвался вздох облегчения. Она поманила Василия.
– Иди сюда, здесь поговорим. Рассказывай, что по дороге приметили…
Василий присел рядом с ней на корточки. «Братец Иванушка» присоединился к ним с другого бока. А про Авдейку все забыли. А ему и горя мало. Как зайка, пристроился под ивовым кустом и навострил уши. Интересно было до жути, что они друг другу рассказывать будут, да какие разговоры вести. Только вот беда, говорили они очень тихо, напрягать слух приходилось до невозможности.
– На брошенном хуторе финны оборудование разгружают. А за двором подкоп ведут. Опасаюсь я, Великая, что они вход могут распечатать, – озабоченно пробасил товарищ Василий.
Ишь, как он ее назвал, «Великая». Чудно невероятно! А, пожалуй, ей это имя больше подходило, чем «Царица». Не успел Авдейка эту мысль додумать, как женщина заговорила с тяжелым вздохом.
– Правильно полагаешь, Крутояр… Только они уже два входа распечатали, а теперь тот подкоп к третьему подобрался. Опоздали мы… – Она еще раз тяжело вздохнула и наклонилась, чтобы зачерпнуть горсть воды. Несколько мгновений смотрела, как прозрачные капли, в которых отражались солнечные лучи, капали с ее ладони, а потом быстро выплеснула остатки себе на лицо.
Товарищ Василий (или уже Крутояр, чудное имя…) растерянно смотрел на женщину, а потом перевел взгляд на молодого мужчину, которого Авдейка назвал «братцем Иванушкой». Парнишка никак не ожидал увидеть лицо товарища Василия (так звать пришлого было привычнее) таким оторопелым. Видно, новости были совсем плохими. Не дождавшись больше никаких объяснений, он обратился к женщине:
– И что же теперь делать…? – голос звучал как-то беспомощно.
Женщина, не глядя на говорившего, невесело усмехнулась и проговорила:
– Мы тут пока вас ждали, решили времени зря не терять. Сходили к Сапен-горе. – И, чуть повернув голову к своему молодому спутнику, проговорила сухо. – Корнил, расскажи, что удалось выведать. – И пояснила Василию с улыбкой. – Корнил уже неделю тут. Подвизался с одним финном продукты с хутора возить, прикидываясь убогим. Так немцы на него уже внимания не обращают.
Авдейка недоверчиво посмотрел на молодого, которого женщина называла Корнилом. Как это? Такой красивый и статный – да убогого изображает? Разве ж так получится? А тот, словно почуяв Авдейкино сомнение, что-то быстро сделал с лицом, выставил одну руку вперед, и тут же, в считанные мгновенья, преобразился. Парнишка увидел перед собой страшного уродца с трясущейся головой. Он вытаращил глаза от изумления. А Корнил тут же распрямился, став прежним Корнилом, только плечами затряс, и незаметно для всех подмигнул вдруг Авдейке. Женщина одернула своего спутника:
– Перестань… Нашел время дурачиться… – И добавила уже строже, – рассказывай…
Молодой мужчина моментально сделался серьезным и с готовностью начал докладывать. Именно, что докладывать, а не рассказывать, будто и впрямь стоял перед царицей:
– Немцы создали подземную лабораторию. Вся территория, прилегающая к горе, обнесена в несколько рядов колючей проволокой. Подходы заминированы. Внешний периметр охраняют финны, им дорога внутрь на территорию заказана. А внутренний периметр контролируется войсками СС, судя по нашивкам, это дивизия «Мертвая голова». Что они здесь делают, когда должны быть в совершенно другом месте, сказать не могу. По-видимому, немцы придают этому объекту очень большую значимость. Думаю, за счет своих изысканий они надеются переломить ход войны. – В этот момент встревожившийся Авдейка увидел на лице Корнила ядовитую усмешку, которая должна была означать, примерно следующее: «Хрен вы угадали». И мальчишка сразу же как-то успокоился. Словно вот этот человек и является главным, который сможет разгромить врага и освободить Родину. А мужчина продолжил. – После вскрытия первого прохода они забегали. Думаю, связывались с Берлином. Потому что через несколько дней к ним приехал целый грузовик с какими-то штатскими, надо полагать, привезли ученых. Среди них я заметил самого Ральфа Хоне. Ты должен был слышать про него. – Это он сказал уже одному только товарищу Василию. И, на всякий случай, пояснил. – Он в СС с тридцать первого года, а с тридцать восьмого возглавлял учебно-исследовательский отдел раскопок и геологии в самом Аненербе под руководством Генриха Гиммлера. Одно время Гиммлер засылал в Карелию своего близкого друга и соратника Юрьё фон Грёнхагена. Тот совершил в Карелии несколько экспедиций, в том числе и в одиночку. Тот тоже здесь бывает, но не подолгу. Хоне здесь торчит безвылазно. Так что уровень их подготовки ты можешь оценить по этим двум именам. Я это к тому, что все, что они найдут в первых двух залах, легко могут расшифровать. О последствиях этого говорить не буду. Вокруг Сапен-горы, как и на самой горе, осталось большое количество сейдов. Тут, на горе Лее, наши предки создали мощную противовоздушную оборону против флота Кащеев. И не мне вам говорить, что сила сейдов в этом месте подпитывается не только магнитным полем линий-лей, но и спрятанными под горой Великими Кристаллами Силы. Они пока этого не поняли, но, поверь мне, скоро до них дойдет, откуда идет здесь такой поток энергии. И если фашистам удастся при помощи сейдов вскрыть гору… – Он замолчал. Молчали и его соратники.
Тишина вдруг повисла такая, что Авдейке показалось, что он оглох. А еще, словно туман по реке, из-под корней деревьев и буреломов стал выползать неназываемый ужас. Авдейка не мог бы сказать, почему ему стало так страшно. Ведь большую половину из того, что сказал Корнил, он не понял, какие-то «сейды», «лей-линии», а еще Великие Кристаллы Силы. Это уж вообще из каких-то, не то сказок, не то легенд. Он застыл, словно зверек под кустом, когда над ним кружит ястреб, а по коже стал пробираться какой-то леденящий холод. Дядя товарищ Василий нахмурился. Лицо его стало мрачным, если не сказать грозным.
– Тогда…
Он нерешительно проговорил первое слово, будто опасаясь, что все сказанное им в дальнейшем вызовет какую-то неотвратимую катастрофу. Женщина повернула к нему голову и посмотрела на него долгим взглядом. В нем было все: мудрость, решимость и небывалое спокойствие. А еще в ее взгляде была нежность и любовь. Так смотрит человек, который уже переступил порог того, что лучше бы оставить за закрытой дверью. И возврата назад уже не будет. Все страхи и сомнения остались там, позади, и теперь можно сделать только одно единственное – шагнуть вперед. Василий с трудом сглотнул под ее взглядом, а в следующий момент тоже стал спокойным и уверенным. Таким, каким его видел Авдейка эти последние сутки.
– Мы должны сделать это. Других вариантов нет. Но мы это сделаем вдвоем с Корнилом…
Женщина властным движением руки заставила его замолчать.
– Нет, Крутояр… Ты прекрасно знаешь, что только я обладаю «Шепотом богов». А без него мы ничего уже не сможем сделать. Жаль, конечно. Но такова наша судьба. Корнил останется. Потому что кто-то должен будет рассказать Совету, что здесь произошло, и почему пришлось прибегнуть… – Она слегка усмехнулась и тут же продолжила. – К столь серьезным мерам.
И тут дядя товарищ Василий удивил Авдейку. Он вскочил на ноги, глаза его пылали яростью, а еще в них плескался страх, который и породил эту самую ярость.
– Ты не можешь!!! Ты – Великая!! Война еще впереди! Кто тогда поведет нас?! Я не позволю…!
Авдейке вдруг показалось, что Василий сейчас сделает что-то такое… Такое непоправимое, чего уже нельзя будет исправить никогда и нипочем! Он испуганно сжался в комочек и застыл так под своим кустом, со страхом наблюдая, что же будет дальше. Женщина посмотрела на него снизу вверх и проговорила строгим повелительным голосом:
– Успокойся, Крутояр! Иначе ты поднимешь на ноги всю вражескую охрану! Успокойся и сядь! – Она дождалась, когда мужчина подчинится, и закончила: – Ты, как никто другой, знаешь, чем это всем нам грозит, если фашистские отродья доберутся до тайны Родов. И ты знаешь, что теперь, когда они вскрыли уже несколько входов, их остановить можно только одним способом. Ни ты, ни Корнил этого не умеете. А если этого не сделать, то… – Она опять усмехнулась. – Не мне тебе это следует объяснять.
Когда Василий заговорил, в его голосе слышалась такая безмерная боль и отчаяние, что Авдейка чуть не разрыдался:
– Лада, но ведь ты понимаешь, что произойдет, когда…
Он не договорил. А Авдейка страшно удивился, что Василий впервые назвал ее по имени. А имя-то какое певучее, очень ей подходило. Женщина взяла его крепко за руку и, глядя в глаза, шепотом проговорила, словно успокаивая больного ребенка:
– Я знаю, милый, знаю… Но таков наш РОК. И мы встретимся с тобой опять, когда-нибудь. Это обязательно произойдет, и мы узнаем друг друга даже среди большой толпы людей. А пока мы должны до конца исполнить свой долг.
Василий склонил голову и только тихо проговорил:
– Я знаю…
Глава 6
Они оставались на этом берегу реки до самых сумерек. После тяжелого разговора все как-то поникли, и над рекой, словно серое облако, повисла безысходная тишина, давящая на плечи и туманящая разум. У Авдейки даже весь аппетит пропал куда-то. Его, наконец, заметил Корнил. Он подошел к кусту, под которым прятался мальчишка, и проговорил с легкой усмешкой:
– Вылезай, парень, чего притаился… – А потом, изобразив грозный вид, спросил: – Подслушиваешь, пострел?
Авдейка перепуганно замотал головой. Глаза у него от страха сделались совершенно круглыми. Но тут к ним подошел товарищ дядя Василий. Положив руку на плечо молодому мужчине, он добродушно проговорил:
– Что же ты, Корнил, мальца пугаешь? Он уже и так натерпелся… – Корнил смущенно и покаянно опустил голову, но в его глазах так и скакали веселые и озорные чертенята. А Василий пробасил добродушно: – Ты и вправду уже вылезай. А то забился под куст, как перепуганная перепелка. Я тебе говорить много не буду. Но все, что ты здесь услышишь и увидишь, – не для посторонних ушей. Так что, по возвращении в отряд, держи рот на замке. Усек?
Разумеется, Авдейка усек. Еще как усек! Да возьмись он что-нибудь из услышанного рассказывать, его ведь за дурачка примут, никто ведь все равно не поверит. Это он и постарался объяснить, чуть заикаясь, и Корнилу, и Василию. Кажется, они ему поверили. Он вздохнул с некоторым облегчением и, наконец, выбравшись из своего укрытия, шмыгая носом, спросил:
– Дядя товарищ Василий, может, сейчас перекусить бы, если время есть…?
Корнил удивленно посмотрел на Василия, чертенята в его глазах веселились вовсю. Василий только плечами пожал, что мол, с юнца возьмешь. Но перекусить они все же сели. Женщина время от времени с тревогой посматривала на Авдейку. А потом обратилась к Василию (уж так и будем его называть, а то имя «Крутояр» уж больно чудно для Авдейки было):
– Ты парня-то отправь обратно. Дальше мы тут сами… Корнил здесь уже все тропки выведал, он нас и сведет к горе.
Авдейка чуть куском не подавился. Как же так-то? Его же просили их до самой горы отвести, а теперь что же? Обратно, так и не узнав, что там, да как? Он и сам себе боялся признаться, что двигало им обычное любопытство. Еще батя ему говаривал, что любопытство – суетное чувство и настоящего мужчины не достойно. Но поделать с собой ничего не мог. От таких удивительных людей он ждал каких-то необыкновенных чудес. А кто же в здравом-то уме откажется на чудо посмотреть? Опять же, у этих самых людей не было никакого с собой оружия, кроме, пожалуй, обычных охотничьих ножей. А как они этих гадов фашистских хотят уничтожить без оружия? А что хотят, сомнений у Авдейки не было. Он жалобно посмотрел на Василия, но понимания у того не нашел. Напротив. Мужчина, нахмурив брови, сурово проговорил:
– Ну все, парень… Ты свою работу сделал. Теперь в отряд возвращайся, как командир велел, да привет ему от меня передай. И помни: о том, что здесь услышал и увидел, никому не рассказывай.
Авдейка насупился и только головой кивнул. Было сразу понятно, что уговаривать их было бесполезно. Он быстренько собрал свои нехитрые монатки и уже собрался уходить, как вдруг вспомнил.
– Дядя товарищ Василий, а как же твой свитер-то? У меня вон одежда почти уже что и высохла!
И он принялся опять стягивать лямки вещмешка с плеч. Василий его остановил.
– Оставь, парень, себе. На добрую память. – Потом, подумав несколько секунд, снял с пояса охотничий нож в ножнах и протянул парнишке. – На вот… Он мне хорошо служил, пускай и тебе теперь послужит.
Авдейка оторопело глядел на нож и не мог от него оторвать взгляда. Нож был необычный. Рукоятка из какой-то кости с искусно вырезанным орнаментом. Такого рисунка пацан еще нигде и никогда не видал. Хитросплетение трав опоясывало инкрустированные белым металлом руны. Он растерялся. Как же взять-то?! Подарок был уж больно дорогой. А ему, Авдейке, и отдарить-то нечем. Он отступил от протянутой руки с ножом на полшажочка назад и испуганно проговорил, слегка заикаясь: – Я не могу, дядя товарищ Василий… Мне и отдарить тебя нечем, нету у меня ничего такого… Василий шагнул решительно к парню и почти всунул ему нож в руки: – Мне твоих отдарков не потребно! Только память сохрани, с меня и будет. И… пускай он принесет тебе удачу и сохранит жизнь в трудную минуту. Это и будет твоим отдарком. Ну все, теперь ступай… Авдейка, все еще держа нож в руках, сделал то, что сам от себя не ожидал. Он поклонился низко, в пояс, почти до самой земли, и проговорил слова, которых раньше и не говаривал: – И вас пускай хранит Род… У женщины на мгновение вздернулась в удивлении левая бровь, и она тихо проговорила, обращаясь к мужчинам:
– А паренек-то наш… Ты, Корнил, присмотри за ним… – Промедлила мгновение и закончила с легкой горечью: – …коли жив останешься… – А потом, обращаясь к мальчишке: – Благодарствую на добром слове, отрок. И тебя пусть хранит Род. А теперь, прощай…
И тут же, развернувшись, направилась вверх по течению. Мужчины последовали за ней. И уже, почти скрывшись за зеленью кустов, Корнил поднял в прощальном жесте руку. Несколько мгновений, и Авдейка остался один на небольшой поляне. Ни лист не шелохнулся, ни ветка не треснула под ногой. Они скрылись, словно тени, бесшумные и бесплотные. И тут на парня напала какая-то не то слабость, не то трясучка. Он словно в одночасье потерял всех своих близких. Плюхнувшись на землю, он тупо смотрел на нож в своих руках. Если бы не он, Авдейка бы подумал, что ему это все приснилось. Вот сейчас крепко зажмурится, а потом, открыв глаза, увидит знакомую землянку в партизанском лагере. Но нет! Вот же он, нож-то! Его можно потрогать. Ощутить тяжесть в руке, полюбоваться диковинной рукоятью. Парнишка осторожно отстегнул предохраняющий клапан и вытащил нож из ножен. Клинок, к его удивлению, был выкован не из простой стали. Он был булатный. Это Авдейка умел различать. И дед его был кузнецом, и отец. Тонкий узор на темном клинке говорил, что этот клинок из настоящей дамасской булатной стали. Таких сейчас уже не делали. И еще… Он почувствовал, что нож, словно живой, будто говорил с Авдейкой. Правда, слов его парнишка разобрать не мог, но самую суть этого клинка он понял в один миг. Не раздумывая, он чиркнул кончиком ножа по пальцу, из ранки сразу закапала кровь. Авдейка подставил лезвие ножа под красные капли, а потом стал размазывать их пораненным пальцем по тонким узорам. А губы сами собой зашептали старинный наговор кузнецов, которые ковали оружие:
– Стоит столп железный, на том столпе муж железный, закаливает он железо крепко – накрепко, железо острое, железо сильное, что в земле лежало, не перележало, что в огне горело, не перегорело, в воде бегучей не расточалось – силой наполнялось, ветрами на разносилось – силушкой полнилось, сила по силе, сила и вышла, и в высоте, и в глубине, и все превозможет, и там, и здесь, и везде, будь остро как слово, будь быстро как молния, куда скажу, туда пойдешь, то и посечешь, чтобы не было ничего лишнего, ничего иншего, все по моему слову, все в моей воле, все по добру да по здорову!
Ему показалось, или рукоятка в его руке нагрелась, а травы потекли на ней, словно вода в ручье? Все, теперь он стал полноправным его хозяином. Эх, жаль только, что не над огнем слово сказано было. Ну ничего, над текучей водой – тоже неплохо. Он засунул порезанный палец в рот, облизывая небольшую ранку. Решение пришло сразу. Он должен узнать, что произойдет у горы. Просто не может по-другому. И теперь он смело мог сказать, что им движет не обычное досужие любопытство. Ему не надо было обязательно идти по следу ушедших. Он и так знал, куда они держат путь. Поэтому решил идти к горе своей дорогой. Шагать по лесу было приятно и легко. Непонятно, правда, почему. То ли открылось второе дыхание, то ли еще по какой иной причине. Ведь он уже больше суток как не смыкал глаз, да и честно признаться, сытым себя тоже не считал. Тот перекус на берегу реки был совсем не в счет. У него тогда кусок не лез в горло от всего происходящего. Жевал так, чтобы что-то проглотить. Ведь желудку не объяснишь, что у его хозяина настроения нет. Он свое все равно требует. Он шел осторожно, неслышно, почти как те, которые ушли, подмечая и согнутые от влаги кусты, и сломанные ветки бурелома, и следы, оставленные зверями. И сгущающийся туман для него не был помехой. А туман был густой, словно овсяный кисель. Из голубовато-серой мути проступали большие валуны, которые приходилось осторожно обходить, еловые лапы, будто руки лесных духов, высовывались из-за слоистой пелены. Где-то высоко в кроне вдруг заухал филин. Да так неожиданно, что Авдейка чуть не подпрыгнул на месте. Но на него напала какая-то веселая бесшабашная удаль. С чего бы это вдруг? Конечно, он никогда трусом не был. Еще чего! Но и вот таким, разудалым, себя тоже не считал. Горячка какая-то! Он на ходу, не отдавая себе отчета в этом движении, погладил рукоятку ножа. И вдруг его осенило. Неужто?! Нож-то, видать, не простой. Или нет… Бред, бред… Нож, как нож. Просто… Ну что, просто? Ладно, с этим потом разберемся. Теперь главное – вовремя поспеть, чтобы не пропустить все. Авдейка даже и придумать не мог, что он может пропустить. Только знал наверняка, что это что-то очень важное. Но он и предположить не мог, что именно это самое «важное» и изменит всю его дальнейшую жизнь. И вот его ноги стали утопать в зелено-коричневатом мхе, значит, под сапогами зачавкала проступающая вода. Скоро болото, которое надо было обойти с юга. Парень повернул на юго-восток и пошел крадущейся неслышной походкой бывалого лесного жителя. Гора уже должна быть где-то совсем рядом. Вскоре почва под ногами стала тверже, все чаще встречались выходы камней, иногда попадались здоровенные валуны, исчез запах влажной болотной прели. И он понял, что болото осталось позади.
Авдейка остановился и внимательно вслушался в ночь. Слышны были только обычные звуки ночного леса. Потрескивало сухое дерево под оленьим копытом. Не иначе, стадо кто-то потревожил. Тявкнула где-то вдалеке лисица, зашуршал в кустах еж. Все это было ему привычно, знакомо, и до этой минуты он даже не осознавал, насколько дорого.
Он прошел настороженно еще с километр и чуть не наткнулся на ряды колючей проволоки. Глухо залаяла собака, почуяв человека. Ее лай подхватило еще несколько псов, их хор заглушил все остальные звуки. Вспыхнули прожектора, освещая периметр. Авдейка ринулся назад, стараясь в тумане не наскочить на камни. Авось обойдется. Тут ведь и зверя много ходит, а собаки, слава тебе, Господи, говорить по-человечески не умеют и не смогут объяснить охране, на кого лаяли. Но, на всякий случай, отошел от «колючки» метров на пятьсот и пошел параллельно ей, держа направление, опять же, на юго-восток, в обход горы.
Где же искать-то наших? Куда они могут идти? Авдейка решил, что пойдет вдоль ограждения, только приближаться пока не будет. Авось, чего и услышит. Небо над головой стало светлеть, а конца и края этому проклятому забору видно не было. Ноги ныли, в животе урчало, и, вообще, весь задор куда-то подевался. Но сейчас отдыхать было не время. Он на ходу вытащил остатки хлеба и стал жевать, припивая его водой из фляжки. Вроде немного полегчало. Эх, сейчас бы умыться речной водицей! Но река осталась позади, а лить из фляги питьевую воду он опасался. Кто его знает, может возникнуть ситуация, что искать ручей или какой другой источник у него времени не будет. И тут он услышал лай собак. Отчаянный, злой, срывающийся на хрип. Сейчас они точно лаяли на человека. Авдейка замер на несколько мгновений, пытаясь определить направление, откуда шел звук, а потом решительно зашагал в ту сторону. Вскоре он увидел через ветви деревьев пробивающийся свет. Серая густая пелена, затопившая лес, делала его расплывчатым, словно потусторонним, и каким-то нереальным, мерцающим. И тут подул, невесть откуда налетевший, слабый ветерок. Туман стал собираться в валы, и словно по морю начали гулять волны, расплываясь слоями, будто в разорванном слоеном пироге. Низко пригибаясь, используя мастерски любые возможные укрытия, Авдейка стал подбираться в ту сторону. Звук стал слышен более явственно. И вот, выглянув из-за очередного валуна, он увидел ворота, ведущие внутрь зоны, опоясывающей гору.
Охранная зона имела двойную защиту из нескольких рядов колючей проволоки. Первый, внешний рубеж, охраняли финны, как и рассказывал Корнил. Затем, через метров пятьдесят, шел еще один рубеж тоже из плотных рядов «колючки». Две вышки по краям ворот на первом рубеже и две – на втором. На каждой сидел автоматчик. Оттуда, словно глаза чудовищных циклопов, шарили яркие прожектора. У обоих ворот стояли сторожевые будки, а рядом солдаты с автоматами по шесть человек. Только у наружных стояли финны, а вот внутренние охраняли эсэсовцы. Авдейка их сразу узнал по черной форме и по фуражкам, нелепо вздымающимся вверх, словно небольшой трамплин. А за вторыми воротами была расчищенная площадка, на которой, сквозь разрывающуюся пелену тумана, можно было разглядеть огромный валун сейда. Его тоже освещали три прожектора поменьше, и по обе стороны от серого камня стояли неподвижно, словно вырубленные из того же камня, немецкие автоматчики.
Сейчас прожектора со всех четырех вышек светили на первые внешние ворота. А перед ними, подняв вверх руки, стояли… Авдейка не мог поверить своим глазам! Там стояли дядя товарищ Василий и женщина, которую они называли «Великой»! Да, что же это такое?! Они что, решили сдаться?! Вот так, просто, пойти и сдаться этим гадам?! Это же предательство! Это же нельзя! Рука у парня непроизвольно потянулась к пистолету, а зубы аж заскрипели, так он плотно сжал челюсти. И где Корнил??? Что-то здесь было не так. Вопросы, одни вопросы… Авдейка решил подползти чуть ближе, чтобы хоть что-то расслышать. То, что его учуют собаки, он уже не боялся. Они и так заходились в злобном лае, едва не срываясь со своих поводков, на стоявших с поднятыми руками людей. Так что, на общем фоне, если какая и учует его, то на это вряд ли обратят внимание. Авдейка выбрал момент и, низко пригибаясь, быстро шмыгнул через грунтовую дорогу, ведущую к воротам. С той стороны, недалеко от прохода в ворота, почти вплотную к «колючке», он заметил наваленную груду камней вперемешку со сломанными деревьями, оставшимися, как видно, после раскорчевки площади под забор. Очень странно, что немцы, испытывающие почти болезненную тягу к порядку, не убрали эту кучу. Наверное, не хватило времени, а может, еще по какой неизвестной причине. В любом случае, Авдейке это было только на руку. С этого места он мог все хорошенько рассмотреть и услышать. Упав опять на живот, он начал медленно и осторожно пробираться к этой куче. Туман служил ему помощником. И он, невольно, совсем не отдавая себе отчета, пробормотал едва слышно: «Спасибо, батюшка, что укрыл…». Кто бы его спросил в тот момент, кого он благодарил, он бы вряд ли сам мог ответить на этот вопрос. Эти слова вырвались сами собой, откуда-то из подсознания или из самых глубин его души.
Тем временем Василий заговорил зычным громким голосом на чистейшем финском языке.
– Позовите оберштурмбанфюрера Ральфа Хоне! Мы будем говорить только с ним!
Авдейка очень хорошо знал финский язык. Живя на границе, которая без конца меняла свои очертания, это было обычным и необходимым знанием. Финны с недоумением смотрели на мужчину и женщину, все еще стоявших с поднятыми руками. Один солдат, подчиняясь приказу старшего, кинулся к сторожевой будке, где у них была связь. А Василий проговорил с легкой насмешкой в голосе:
– Мы сейчас опустим руки. У нас нет оружия.
Старший финский офицер сделал знак своим подчиненным, и два солдата, опасливо косясь на женщину и мужчину, самих, добровольно, по неясной причине пришедших в это логово, быстро обшарили их. У женщины забрали нож. После этого опять отошли на безопасное расстояние, и офицер кивнул головой, мол, можно опустить руки. Так они и стояли: напряженные и, почему-то, испуганные фашистские солдаты, и женщина с мужчиной, спокойно взиравшие на всю эту вражескую свору. Прошло несколько минут, которые Авдейке показались очень длинными. Наконец, со стороны горы показались люди. А точнее, нелюди в людском обличье. Черные эсэсовские формы, начищенные до блеска высокие сапоги и надменные лица с легкой тенью брезгливости. Ну как же, им, почти богам, «сверхчеловекам», приходилось иметь дело со всяким отребьем, низшей расой, можно сказать, «недолюдьми». Авдейка опять скрипнул зубами. Но даже при его молодой запальчивости ему хватило ума понять, что он в одиночку сейчас сделать ничего не сможет. И он приготовился ждать, что же будет дальше.
Глава 7
После ухода ночных гостей день покатился, как обычно. Когда стояли белые ночи, ко мне вообще сон не шел особо радостно, а с приходом посреди ночи Корнила и молодого Колоброда и вовсе пропали остатки желания вздремнуть. Божедар пошел заниматься хозяйством на улицу. Я слышала из открытого окна, как он там чего-то пилил, строгал и между делом беседовал с Хуккой. А я слонялась по дому, пытаясь заниматься домашними делами. Брала какие-то черепушки в руки, натирала их полотенцем, ставила обратно, опять брала по второму кругу. Потом, поняв, что веду себя как суетливая старуха, плюнула. Взялась готовить обед, порезалась ножом, пока чистила картошку, и вовсе разозлилась. Нет, так дело не пойдет! Нужно идти к Авдею. Пускай рассказывает, что он знает про эту гору проклятущую! Переоделась и вышла на крыльцо. Божедар с легкой усмешкой смотрел на меня, будто читая мои мысли и желания, как с открытой книги. На мои нахмуренные брови он проговорил с улыбкой:
– А мы тут с Хуккой все гадали, когда у тебя терпение кончится. Пес считал, что ты до вечера продержишься, а я с ним был не согласен. Ждал тебя с минуты на минуту. – А потом, демонстративно обращаясь к собаке и легко трепля ее по загривку, проговорил насмешливо. – Вот видишь, пес, я был прав. Так что, как договаривались, мы с твоей хозяйкой пойдем, а тебе дом сторожить.
Хукка жалобно заскулил, нерешительно помахивая хвостом-колечком, при этом несчастными глазами почему-то смотрел именно на меня. Будто ожидал, что я отменю указания Божедара и возьму его с собой. Мне пришлось, сжав сердце в кулак, проявить твердость. Собаки – они как дети: раз поблажку дашь, потом не отвяжутся, почувствуют слабину, так и будут давить на жалость.
Мы застали деда Авдея на улице. Он возился с каким-то старым железом, сваленным в кучу в самом углу двора возле небольшой кузницы. Завидев, как мы входим во двор, он оставил свое занятие и, радостно улыбаясь, пошел нам навстречу.
– О, кто пожаловал! Давненько вы к старику не заглядывали. – В его голосе звучали нотки упрека. Я, было, открыла рот, собираясь как-то оправдаться, но он замахал руками. – Знаю, знаю… Дело молодое. Вам не до старика сейчас. – И хитро так подмигнул, отчего у меня, почему-то, загорелись румянцем щеки. Дед коротко хохотнул, глядя на мое смущение, и тут же, став серьезным, проговорил. – Корнил говорил, что вы придете. – И, отвечая на наши немые взгляды, пояснил. – Да, да… Они с Николаем уехали. Смотреть новое место. Корнил обещал Николая пристроить на работу, егерем. Где-то под Медвежьегорском. – И со значением посмотрел на нас. А мне вдруг, ни с того ни с сего, стало тоскливо на душе. Ну, а чего я хотела? Спокойной жизни? Так это теперь вряд ли.
Авдей покрутил головой, словно искал кого-то глазами. А потом пробурчал себе под нос:
– Вот пострел! Опять с пацанами куда-то унесло! – И, уже обращаясь к нам, пожаловался. – Алекся уже совсем большой вырос. Никакого сладу с ним не стало! Не справляюсь я с ним… Старый уже стал… А теперь вот, без Николая совсем от рук отобьется, пострел! – И, повздыхав немного, с сожалением добавил. – Да, детки… Года летят, не успеваю следить…
Божедар горячо принялся его убеждать, что, мол, и не старый он совсем, и что крепок еще. В общем, о-го-го, чего сможет. Старик грустно улыбнулся в бороду и, покивав головой, махнул безнадежно рукой. Мол, чего уж там… Когда все песни с припевом были спеты, я приступила к основному делу, ради чего мы к нему пожаловали. Протянула ему корзинку с гостинцами, выслушала благодарность и приглашение в дом. Все верно, на улице о серьезном не говорят. О серьезном – это за самоваром. Божедар вызвался разогреть самовар и кинулся колоть мелкую щепу для разжога. Дед Авдей чая из электрических приборов не признавал вовсе. А я пока начала накрывать на стол. Благо, что варенье и прочую снедь к чаю мы принесли с собой.
Выпив по кружке чая, как полагается, я приступила к старику с расспросами.
– Ну, все, дед… Все положенные китайские приседания выполнили, теперь пора и к делу. Корнил сказал, что ты нам можешь рассказать кое-что про Сапен-гору. Кажется, время пришло. Опять Кощеи лезут изо всех щелей. И допустить их вторжения в наши святыни мы не можем. Расскажи, как в прошлый раз удалось закрыть входы в гору.
Авдей посмотрел на меня тяжело, потом перевел взгляд на Божедара. Заговорил тихо, монотонно, словно легенду из Калевалы рассказывал.
– Не думал я, что придется мне это вспоминать. Я потом долго еще после того случая во сне с криком просыпался. Хотя… Повидать пришлось и без того всяких страстей. Сами понимаете, война. Кровь, смерть, горе, слезы – и ничего более. Но тот раз… в общем, в тот раз я понял и запомнил на всю оставшуюся жизнь, что такое есть наш Род. Самую его суть, основу, так сказать. А Род – это когда тебе не жалко самое дорогое, жизнь, отдать за сородичей своих, за землю свою, чтобы только не терзали ее всякие там… гады. – Он хотел сказать более крепкое словцо, но, глянув на меня, передумал. – Не зря говорят умные люди, что во многой мудрости – многия печали.
Он еще немного покряхтел и поохал, сетуя на тему «ноныча не то, что давеча». Я прекрасно понимала, что он пытается оттянуть тот момент, когда придется все вспомнить, и не торопила старика. Пускай приведет свои чувства и мысли в порядок. Дед налил себе еще чашку чая, и, видя, что мы с Божедаром не сводим с него внимательных взглядов, наконец начал говорить. Про то, как познакомился с Василием, который потом оказался Крутояром, как встретился впервые с Корнилом и с Великой по имени Лада. Тут я не выдержала и перебила старика.
– А что ж ты, черт старый, перед нами комедию ломал, когда мы Корнила в лесу встретили? Вроде как, ты его в первый раз в жизни видишь?
Дед Авдей скорчил виноватую рожицу и забормотал:
– А как же, Вереюшка… Ты вон теперь сама Великой стала. Понимать должна, что в секрете такое держать потребно…
Я только рукой махнула. Ладно, мол, чего уж теперь-то, рассказывай дальше. Авдей откашлялся, покосился виновато на нас еще раз и продолжил:
– Ну, в общем, притаился я за той кучей…
В эсэсовской форме было двое, а двое были в штатском. Один, в простой одежде, щуплый, по повадкам и одежде было понятно, что финн, скорее всего переводчик. А вот другой, важный такой при костюме и галстуке, на пальце перстень крупный блестит. Сразу видно, важная птица, скорее всего, ученый. Хотя Авдейка до этого момента ученых в глаза не видывал, но почему-то решил так. С эсэсовцами держал себя свободно, даже можно сказать, по-начальственному, а переводчик за ними семенил, кепчонку свою в руках мял, без конца кланялся и что-то быстро и тихо тараторил. Авдейке с его места слышно не было, что он ему там докладывал.
Не доходя до спокойно стоящих под дулами автоматов мужчины и женщины, группа остановилась. На несколько минут повисло молчание. Даже собаки стали меньше гавкать. Фашисты разглядывали с интересом наших. Лада стояла выпрямившись, с невозмутимым лицом. А вот Василий был напряжен. Парнишка это даже отсюда заметил. Плотно сжатые челюсти, недобрый прищур и руки, заложенные за ремень, крепко его сжимавшие. Немцы разглядывали стоявших перед ними людей внимательно, с нескрываемым интересом. Так дети смотрят на крокодилов, впервые увидев их в зоопарке. Нет, конечно, они о них слыхали и даже сказки читали с картинками, где эти самые крокодилы нарисованы весьма живописно, но вот вживую, так сказать, видели впервые. Фрицы, наверное, ждали, что пришедшие заговорят первыми, но наши молчали и тоже разглядывали этих «нелюдей» спокойно, без особого интереса. И даже с какой-то жалостью. Авдейка подумал, что так рыбак смотрит на карасей, вытягивая их удочкой из воды. Жалко, конечно, но все равно рыбак знал, что караси попадут или на сковороду, или в котел. Взгляды наших фашистам не понравились, и потому они стали хмуриться. Один так даже начал постукивать себя по голени сапога какой-то палочкой, которую держал в руках. Первым заговорил «ученый» (хотя он, может быть, сроду ученым не был, но Авдейке так было проще его называть). К удивлению парнишки, заговорил на ломаном русском языке.
– Вы – не финны, хоть мне и доложили, что говорите по-фински. Не тот тип лица. Я Ральф Хоне. Вы хотели меня видеть, зачем?
К удивлению Авдейки, первой заговорила Лада. Голос у нее был спокойным и звонким. Парню хорошо было слышно каждое ее слово.
– Ты пришел к этой горе, чтобы разгадать загадку наших предков, сейды. Найти способ извлекать из них энергию, чтобы использовать в своих целях. Мы пришли помочь тебе. А взамен просим не разорять этот край. Эти камни стоят здесь не один десяток тысяч лет. И будет жалко, если вы начнете их уничтожать.
Эсэсовцы наклонили головы на бок, словно ученые болонки, слушали переводчика. Судя по всему, этот щуплый не только по-фински говорил, но и неплохо знал русский. Хоне смотрел на Ладу задумчиво и недоверчиво. На его сытом, холеном лице словно крупными буквами было написано: «Странные эти русские». Это длилось несколько минут. По-видимому, он размышлял над словами женщины. Эсэсовцы, выслушав перевод, удивленно взирали на «странных русских», негромко переговариваясь между собой. Наконец Ральф Хоне заговорил.
– Это весьма неожиданно… Я слышал о таких, как ты. Говорят, вы не приемлете хитрости и уловок. Это правда? – И наклонил голову на бок, будто ученый грач, с интересом ожидая ответа.
Лада посмотрела на него пристально, а затем ответила с легкой усмешкой:
– Мы не приемлем лжи и кривды…
Немец с интересом, даже с некоторым любопытством, слегка картавя, спросил:
– Что есть «кривда»? Я хорошо знаю русский, но такое слово слышу впервые…
Тут подал голос Василий. Криво усмехнувшись, пробормотал, но так, чтобы его услышали:
– Странно… Должны бы знать. Ведь вы по нему, по этому слову, живете…
Хоне посмотрел недовольно на Василия. Судя по выражению его лица, тот немцу не понравился. И он хмуро и резко бросил:
– Прикажи своему слуге не встревать!
И тут Лада всех удивила. Она звонко рассмеялась. Она смеялась так легко, так задорно и весело, словно рядом забил родник, и его вода, струясь по камням, издавала этот журчащий звон. Авдейка замер в испуге. Что сейчас будет? Ведь Лада стояла, окруженная врагами, и так беззаботно смеялась, словно молодая девчонка на деревенских посиделках. Словно это были не враги, и вовсе не автоматные дула были направлены ей прямо в грудь. Фрицы недовольно нахмурились, и тот, который помахивал какой-то палочкой в руке, что-то резко сказал, почти крикнул, и автоматчик, стоявший ближе всех к Ладе, замахнулся на нее прикладом. Но его остановил Хоне. Он тоже что-то резко сказал. Было видно, что ему не понравилось, что в его общение вмешиваются его приятели, или кем там они были для него. Между тем, не обращая ни малейшего внимания на всю эту суету, вызванную ее смехом, она в недоумении покачала головой и проговорила наставительно, словно говорила с неразумным дитём.
– У нас нет слуг! Это мой Родич. И у нас говорят тогда, когда есть, что сказать. – И сразу, посерьезнев, жестко спросила. – Так как? Ты согласен с нашими условиями? – И она еще раз повторила, словно хотела убедиться, что ее поняли правильно. – Мы тебе раскрываем секрет работы сейдов, а вы обещаете не разорять эту землю.
Хоне постоял несколько секунд, в раздумье глядя на Ладу, а потом решительно проговорил:
– Хорошо, я даю тебе слово!
Парнишка увидел, как на лица эсэсовцев выползли змеиные ухмылки. Он чуть не застонал от отчаянья и досады. Да, разве ж можно верить этим вурдалакам?! Как Лада могла?! И Василий… Тоже хорош! Открыть тайну этим гадам фашистским!! Разве их слову можно верить???!!! А женщина проговорила невозмутимо, словно и не увидела ни коварных ухмылок, ни блестящих от предвкушения быть посвященными в сокровенные тайны глаз.
– Тогда, я думаю, автоматы можно уже убрать, раз мы с вами теперь сотрудничаем? – И она слегка улыбнулась. Хоне, не отрывая взгляда от ее лица, сделал небрежный взмах рукой и что-то резкое произнес на немецком языке. Автоматчики опустили дула и сделали шаг назад. А Лада продолжила. – Я вот прямо сейчас и начну… Доводилось ли вам слышать когда-нибудь что-либо о практике под названием «Шепот богов»?
На лице фашиста появилось удивление, и он отрицательно покачал головой. А женщина невозмутимо продолжила:
– Разумеется… Я так и думала. Это доступно не всем и используется довольно редко. Но вам, можно сказать, повезло. Вы будете первым не из Рода, кому я смогу это продемонстрировать.
И она, не обращая больше ни на кого внимания, направилась к сейду. Стоявшие неподалеку эсэсовцы что-то возмущенно загалдели, обращаясь к Ральфу Хоне. Но он ответил им жестко, после чего те недовольно замолкли и стали хмуро и настороженно следить за каждым жестом Лады. А она, больше не обращая внимания на всю эту свору, остановилась рядом с сейдом и приложила обе ладони к шершавому боку камня, словно здороваясь со старым и добрым другом. Склонив голову на бок, стала во что-то вслушиваться. Со стороны казалось, что она разговаривает с камнем. Василий, словно ее тень, последовал за ней и остановился в полшаге от нее. Настороженный, готовый в любой момент прикрыть женщину собой. Почему-то все это опять вызвало волнение в рядах фашистов. Хоне снова ответил им резко и повелительно. Но чувствовалось, что уже без прежней уверенности. Он подошел к женщине и проговорил натянутым голосом, стараясь не выказывать своего сомнения.
– Госпожа… (ага… вот она уже и «госпожой» стала) Может быть, вы мне для начала объясните, что вы собираетесь делать?
Лада оторвалась от своего занятия и с насмешливой улыбкой произнесла:
– Сейчас я слушаю, что говорит этот камень… Ведь вы же, наверное, знаете, что вся материя во Вселенной живая, и все в этом мире – волны. Мне нужно настроиться на его частоту вибрации. А потом я начну с ним разговаривать…
Финн-переводчик на несколько секунд замялся, наверное, не зная, как перевести все сказанное женщиной. Один из эсэсовцев на него строго прикрикнул. Человечек вжал голову в плечи и что-то затараторил извиняющимся голосом. Эсэсовец нахмурился и, сделав несколько шагов по направлению к Хоне, что-то ему начал недовольно выговаривать, указывая на стоящих рядом с сейдом мужчину и женщину. Хоне, судя по выражению его лица, это очень не понравилось. Он ответил, причем весьма раздраженно. Авдейка не мог понимать, что они говорят, так как совсем не знал немецкого языка. Ну разве только «хэндэ хох», да «гитлер капут». Но по эмоциям и выражениям лиц он понял эти слова высокопоставленного фрица как «отстаньте от меня, я сам знаю», ну или что-то в этом роде. А Лада, не обращая внимания на их перепалку, стояла и смотрела на Василия-Крутояра. И даже из-за своей кучи, за которой он прятался, Авдейка мог чувствовать, какие сила и убеждение в своем праве исходили от женщины. Одной рукой она все еще держалась за камень, а другую протянула своему другу, и, как Авдейка подозревал, не только другу. Василий стремительно сделал несколько шагов к Ладе и крепко взял ее за руку. И тогда она запела. Точнее, это не было песней в полном смысле этого слова. Женщина закрыла глаза и стала издавать какие-то горловые звуки, которые разносились эхом вокруг. От них странно начали болеть уши, а еще глаза. Мальчишка крепко зажмурился на мгновение, а потом вновь открыл глаза, боясь пропустить все действо. Что она задумала? Немцы перестали ссориться и уставились в недоумении на мужчину и женщину, тоже моргая глазами, словно им туда соринка попала. Василий, подчиняясь взгляду Лады, тоже положил руку на камень. И теперь они стали как бы единым целым с камнем, замкнув этот контур.
Горловые звуки закончились, и женщина начала что-то быстро говорить тихим шепотом. Слов Авдейка разобрать не мог. Для того чтобы это услышать, он был слишком далеко. Но внутри у парня что-то завибрировало, словно отвечая на этот шепот. Сердце учащенно забилось, и, почему-то, затряслись все поджилки. Авдейке на мгновение вдруг показалось, что он сейчас не лежит за кучей камней и сломанных деревьев, а стоит на большой поляне, окруженной множеством людей в необычных одеждах. Люди держались за руки и что-то напевали. В этой песне слышалась приближающаяся гроза, и шум морского прибоя, и рев водопада, и завывания ветра. Виденье длилось недолго. Авдейка бы сказал, что несколько секунд, но он видел лица людей, различал их черты, успел заметить каждую завитушку, вышитую замысловато на их одеждах. Это было так странно и необычно, что парнишка даже зажмурился и помотал головой, рискуя этим движением привлечь к себе внимание. Но опасаться было нечего. Все присутствующие не отрывали глаз от мужчины и женщины, стоявших у камня. Тем временем голос женщины стал набирать силу, из нежного становясь грозным, несущим в себе какую-то ярость. Затем стал вновь затихать, делаясь тоньше комариного писка. Перепонки в ушах заломило очень сильно. Один из эсэсовцев, схватившись за голову, упал на колени. Автоматчики тоже, зажав руками уши, со страхом смотрели на странную пару и раскачивались из стороны в сторону, словно исполняя какой-то ритуальный танец. Послышался какой-то странный гул, идущий из самых глубин, словно сама земля ответила на призыв женщины, и камень начал мелко трястись, вибрировать в такт мелодии.
Над ним стал подниматься невидимый, прозрачный луч, похожий на марево, как от вспаханной земли на жарком солнце. Сквозь него все было видно, только в несколько искаженном виде, как сквозь легкую прозрачную, колышущуюся под дуновением ветра, капроновую штору. А Лада по-прежнему стояла с закрытыми глазами и пела свою странную, удивительную песню. Второй эсэсовец согнулся пополам, словно противостоял сильному и упругому ветру. Он начал что-то кричать, как видно, обращаясь к Ральфу Хоне. Но тот, словно завороженный, стоял столбом, не в силах двигаться. Глаза его были расширены от ужаса, рука, потянувшаяся в сторону камня, повисла в воздухе. Но в какой-то момент он, будто очнувшись, рванул к женщине, протягивая к ее горлу скрюченные пальцы. Но Василий сильным пинком в живот откинул его назад. Тот покатился по земле кубарем и так остался лежать в позе эмбриона с выпученными, не то от страха, не то от боли, глазами. И вдруг, в какой-то миг, мир вокруг, будто захваченный каким-то вихрем, стал сворачиваться по спирали в раковину, засасывая каким-то невидимым вихрем все внутрь себя. Все вокруг исказилось. Авдейка широко открыв рот, упал навзничь, пытаясь глотнуть воздуха, которого не стало. Этот кошмар длился лишь какую-то долю секунды. И вот, небо над головой, став фиолетового цвета, вспыхнуло, словно огненный цветок, разворачивая свои лепестки, накрывая гору сверху каким-то немыслимым жутким и в то же самое время невообразимо прекрасным куполом. Раздался сильный хлопок, больше похожий на взрыв. Неведомая сила оторвала мальчишку от земли, и он полетел куда-то вверх, в самый центр бушующего небесного огня. Последнее, что он увидел, были высоко воздетые к небу руки Лады и ее сверкающий торжеством взгляд зеленых глаз.
Дед Авдей тяжело вздохнул. Воспоминания давались ему нелегко. Мы с Божедаром сидели притихшие, словно малые дети после строгого выговора сурового родителя. Наконец, поняв, что старик закончил свой рассказ, я, почему-то шепотом, спросила.
– А дальше, что было?
Авдей на меня посмотрел внимательно.
– Что было? Я не помню, сколько я пролежал без сознания. И чем бы это вообще закончилось, не наткнись на меня Корнил. Странность заключалась в том, что нашел он меня в нескольких километрах от горы. Как я там оказался, ни он, ни я до сих пор объяснить не можем. Побитым я оказался основательно. Слышал одно время плохо, как после контузии. А так… Синяки, да ссадины. И никаких переломов, ни глубоких ран. Одно слово – чудо Господне. Несколько часов он приводил меня в себя, а потом еще полдня отпаивал каким-то горьким отваром. А потом мы отправились с ним к горе. Сначала он меня гнал, но я проявил настойчивость, и он позволил мне идти вместе с ним. – Дед опять тяжело вздохнул. Потом сделал глоток уже остывшего чая. Сморщился и обратился к Божедару: – Сынок, раздуй самовар, не люблю холодного чая…
Божедар схватил самовар и вышел с ним на крыльцо, а мы с дедом продолжали сидеть молча, думая каждый о своем. Тихо тикали ходики на стене, отсчитывая время. А мне почему-то в голову пришла мысль, что для Вселенной такого понятия, как «время», и вовсе не существует. Время придумали люди, чтобы хоть как-то удерживать свое сознание в придуманном ими самими «здесь» и «сейчас», создавая для себя иллюзию, что хоть что-то в этом мире зависит от нас. Вскоре вернулся Божедар, неся на вытянутых руках пышущий жаром самовар. Водрузив его на стол, он вопросительно уставился на меня. Я поспешила успокоить мужа:
