А он – как ты тринадцать лет назад:
глаза точь-в точь такие и ресницы,
и сколько я ни жму по тормозам —
он здесь, со мной, ты —
можешь только сниться.
Когда он улыбается во сне —
совсем как ты в прекрасном прошлом нашем —
я знаю: он дарован богом мне.
Надолго ли? Да кто ж там точно скажет…
Но мы с тобою были – навсегда —
с момента самой той внезапной встречи,
и тлеем порознь долгие года,
сгорев дотла буквально в первый вечер.
А он – горит так ровно и тепло,
любовью грея тело мне и душу,
а время до сих пор не истекло,
и я не жду конца любви, не трушу.
Я не дрожу осиновым листом,
что вдруг перегорит он и остынет —
пусть будет всё, как будет, но – потом:
сейчас – он мой, навеки и отныне.
Плюс одиннадцать
Ты говоришь, мол, она тебе мозги вынесла,
и сердце выела очень медленно ложкой чайной,
что ты бежал без пальто от неё
в плюс одиннадцать
от общей усталости и вообще от отчаяния,
и даже холода, мол, не чувствовал —
настолько всё достало и допекло…
А я это слушая, улыбаюсь немного грустно,
и смотрю сквозь тебя,
будто не человек ты – стекло.
Я знаю, женщины тоже все очень разные,
и кто-то светит, но правда совсем не греет,
печаль иных настолько вирусная, заразная,
что хочется вырваться, вылечиться, и скорее…
Но ты – мужик, без пальто замерзаешь
в плюс
одиннадцать
(А не минус десять, и не в минус пять!),
я всем видом тебе сочувствую,
а в душе над тобой смеюсь:
когда на дворе плюс пять,
я со своим иду – загорать…
Пальто накидываем —
очень нехотя! – в минус три:
тепло нам – от любви,
а она – внутри…
Я за тобой…
Я за тобой – как в неравный последний бой,
и не нужны наркомовские сто грамм:
в трезвом уме и памяти – за-то-бой,
дикой пантерой следую по пятам…
Запах знакомый мускусный в ноздри бьёт —
хочешь, да не собьёшься – иду след-в след,
спину твою прикрывая от всех невзгод,
не претендую на лавры от побед.
Я за тобой – как в неравный последний бой,
и не нужны наркомовские сто грамм:
чую без них – кто-то так же сейчас за мной —
мягко ступая, след-в-след идёт по пятам…
Говорят, этот мир никогда не бывал другим
Говорят, этот мир никогда не бывал другим:
в нём всегда разливались
моря человечьей боли —
мы всегда не умели (но очень уметь хотим)
уважать и свою, и чужую свободу воли…
***
Я тебя отпускаю: лети. По живому режь
этот узел морской на двоих одной пуповины —
пусть пульсирует липко-солёный фонтан надежд,
перепиленных заживо нами на половины.
Ты меня отпускаешь: иди. Нараспашку дверь.
Не к лицу мужику уговаривать, падать в ноги —
столько лет до тебя как-то жил, и сейчас, поверь,
как-нибудь проживу, и – счастливой тебе дороги.
Мы друг друга сейчас отпускаем —
нельзя держать
человека свободного
в клетках своих желаний…
– Как ты там?
– Умерла…
– Не могу без тебя дышать…
Друг от друга свобода
нам точно с тобой нужна ли?
***
Говорят, этот мир никогда не бывал другим,
что любовь здесь веками
сплеталась корнями с горем…
А дороги мои все ведут нихуя не в Рим,
и куда ни беги —
возвращаюсь к тебе и к морю…
Ворую тебя у безумных забот дневных
Ворую тебя у безумных забот дневных —
мой план разработан давно до секунды каждой:
одних – обойти, и сразить наповал – иных,
патроны – беречь (пригодятся ещё однажды).
А пленных – не брать:
ни к чему обязательств груз,
идти налегке – безопасней, быстрее, легче;
я только совсем не встретить тебя боюсь,
но тысячу лет готова идти навстречу.
Ворую тебя у холодных пустых ночей —
из липкого сна вырываю в реальность с хрустом,
мы только ночами свободны: и ты – ничей,
и я, словно платьице – скидываю нагрузку.
…Немного напуган, но держишься молодцом,
я всё понимаю, но всё же решиться надо:
берёшь меня в правую, дёргаешь за кольцо —
я буду твоей самой-самой ручной гранатой.
Весь мир притаился как будто во мгле ночной,
и дверь распахнулась,
замком дружелюбно склацав,
впуская тебя – я сегодня твоей, ручной
гранатой взорвусь на горячем постельном плаце.
Это кино – не про любовь совсем
Память дурная – мается и болит,
ляжет и так и этак – никак не ладно,
ты в моих снах – сто лет уже на repeat,
то уберу – потом достаю обратно.
***
Это кино – не про любовь совсем,
в рейтинге снов – наш всё равно best seller:
там мне всегда – нервные двадцать семь,
сладок финал – в нашей с тобой новелле.
Там мы ещё – криком кричим «Люблю!»,
там мы пока – слышим с тобой друг друга,
сильной рукой нежно берёшь – мою,
не выпускай – не пережить разлуку…
Это кино – снова за кадром кадр —
пересмотрю, пусть и финал известен:
вдруг в этот раз подлый судьбы удар
перенесём – мужественно и вместе…
***
Память дурная – мается и болит,
ляжет и так и этак – никак не ладно,
ты в моих снах – сто лет уже на repeat,
то уберу – потом достаю обратно.
Начитать тебе длинное голосовое…
Начитать тебе длинное
голосовое —
ну и пусть его
порвёт на части —
нежным голосом
[как сердце ноет —
не узнаешь]…
Сказать: «Будь счастлив!»…
Прятать новые
стихи больные
под двойной замок,
никому – ни слова,
как тебя одного лишь
всю жизнь любила,
и что в жизни следующей —
буду снова.
Терапевт вздохнёт и лишь
разведёт руками:
бьюсь, как рыба,
выброшенная
на сушу —
ничего сто лет
не помогает:
мозг поправить – можно,
а вынуть душу?
Та душа тебе была
предназначена,
только ангелы
карты спутали…
Я – твоя, ты – мой
однозначно, но
параллельными —
жизнь маршрутами.
Начитать тебе длинное
голосовое —
ну и пусть его
по частям порежет…
По секрету: ангелы,
когда их двое —
мой, да твой —
карты жизней путают
гораздо реже…
Внезапный гость
Накрашу губы. И глаза
(вдруг будет трудным разговор),
и в пол педаль, и – по газам,
и трек любимый – на повтор…
Ты извини, что без звонка
лечу к тебе зачем-то в ночь —
мне надо знать наверняка,
нужна ли, ждёшь ли… Мне помочь
сейчас не в силах телефон —
как ни крути, не передаст
ни монитор, ни микрофон
всего, что видит женский глаз
в мгновенья первых двух секунд:
смущенье/ликованье/злость,
когда внезапно – тут как тут —
внезапный на пороге гость…
***
Столкнулись в лифте:
– Ты куда?
– А ты куда?
– К тебе!
– И я…
– Я без звонка…
– Да ерунда!
– Люблю…
– Соскучилась…
– Моя…
Хочу к тебе
Хочу к тебе. В плечо уткнуться носом.
И лёгкие наполнить до краёв —
тобой одним. Не мучиться вопросом —
бессмысленным – любовь иль не любовь
у нас… И через час (сегодня, завтра)
что будет с нами – в общем, все равно,
когда стучит в виски молитва (мантра?):
«Хочу к тебе, хочу к тебе»… Давно
уж нет того волшебного портала,
где мы столкнулись, судьбы поломав…
Я столько лет – в других тебя искала!
Ты – наконец-то понял, как не прав,
что не решился сделать шаг навстречу,
чуть оказаться выше и сильней,
чем я… Тогда казалось – время лечит,
какого ж чёрта с каждым днём – больней?!.
Хочу к тебе…
Я – за тобой…
Я – за тобой…
Голая, босая – снова.
Ты мне – любой
люб, и – срывая засовы,
тайной тропой,
след заметая по-лисьи,
я – за тобой —
зверем, след взявшим, и – рысью…
я – за тобой…
Как без любви?
Я до сих пор
помню и вкус, и запах
крови своей —
душу мне рвал, и плакал…
Тот разговор
кончился так нелепо —
на ре-минор
стало фальшивить небо:
ливнем хлестать,
молнией – прямо в сердце,
и никуда
ни убежать, ни деться.
Криком кричу:
больше не буду, правда,
я не хочу
больше любви, не надо!
«Как без любви?» —
плачет в ответ он тоже,
бросил: «Лови!» —
я и поймала…
Боже…
Здравствуй, моя хорошая!
«Здравствуй, моя хорошая!» —
В горле внезапно ком:
Слишком внезапно прошлое
В жизнь ворвалось звонком.
Сердце, что было заперто,
В рёбра стучит – «Пусти!»,
Ангел мой с неба – замертво,
Крылья сложив – «Прости…»
Всё понимаю, господи,
Как нас беречь, дурных —
Память – измятой простынью —
Бьёт каждый раз поддых,
Счастье былое – каплями
Горькими по щекам,
Больно мы в прошлом падали,
Но и летали там…
Ты – у меня в расфокусе, в раздрае
Ты – у меня в расфокусе, в раздрае:
одно сплошное мутное пятно,
пока настроюсь, резкость выбирая —
ты в бешенстве уже, конечно, но…
Я на тебе взгляд в тысяча сто первый
раз – больше трёх секунд не задержу,
ведь знаю, быть объектом – это нервно
(сама не толерантна к шантажу —
пусть даже сексуальному, но всё же):
