Да и сами мы уже не те.
Проводив подружек, я еще ненадолго зависла на кухне, приводила ее в порядок. Потом я минут десять простояла у окна, рассматривая сирень, сегодня абсолютно безмятежную – ветра нет, светит солнце, обжигающе-летнее. Погулять сходить, что ли… Пока не наступил июль и солнечная активность не достигла своего максимума. Люблю тепло, но совсем не переношу жару – начинаю задыхаться, ещё и кожа мгновенно сгорает.
Уверенной походкой направляясь в свою комнату, я резко остановилась у двери по соседству.
Илья. Точно! Совсем про него забыла. А ведь он, хомяк такой, тарелку не вернул. Ну вот пусть теперь и моет сам.
За дверью было тихо.
Значит, ни с кем не беседует.
То есть, заходить можно.
– А сказать-то ты что хотел? – спросила, резко распахнув дверь.
Илья медленно отвел взгляд от экрана с открытым на нем во все двадцать семь дюймов текстовым документом (за ум взялся, что ли? странно…) и посмотрел на меня.
У Ильи в комнате всегда царит особая атмосфера. Занавешенные шторы. Нагроможденные вещи: белые бумаги, черные футболки, шнуры всех длин и цветов. Настоящая берлога. Не понимаю, как в такой можно существовать. И мама не понимает. Но Илья успешно отвоевал право содержать личное пространство так, как считает нужным сам.
Энтропия, говорит он. Мера хаоса системы, уточняет каждый раз конкретно для меня, как будто думает, что я не смогла запомнить это с первой попытки.
Кто-нибудь может поделиться советом, как уживаться со старшим братом? Я иногда попросту его не выдерживаю.
– Да вот. Обещал тебе кое-что парочку дней назад. Про ветер и все такое.
– Было дело, да… Он согласился, небось?
Сердце отчего-то застучало в два раза быстрее.
– Согласился, – повторил Илья. Потом скривился: – Небось… Где ты таких слов нахваталась, Ника? В общем-то, уговаривать его долго не пришлось. Сказал, что такую симпатичную девушку, как моя чудесная сестра, прокатит с радостью.
Теперь пришла моя очередь кривиться:
– Судя по всему, он ужасный сексист.
– Может, и сексист, но не ужасный. Можешь поверить на слово… Да уж, Ника, я перехожу на твой древнерусский. Выбирай время, короче. Нужно успеть до конца этой недели. Я ему передам.
– А откуда он знает, что я симпатичная? – не унималась я.
– Ниоткуда. Он тоже на слово поверил.
– А ты с чего решил, что я симпатичная?
Илья посмотрел на меня так, что желание задавать вопросы (по крайней мере, про внешность) тут же испарилось.
Впрочем, в этом поединке все равно победила я. Уставилась на Илью в ответ, да так, что он отвернулся.
– И вот на что ты меня отправляешь… – Это был не вопрос – скорее, мысль вслух.
– Уж точно не на верную погибель, – пробурчал Илья. Прозвучало по-богатырски. – Я за него ручаюсь. Он своеобразный или, скорее, специфический. Но ничего плохо тебе не сделает.
Я посмотрела сначала на открытый текстовый документ, формулы какие-то, страшно… Потом на кипу бумаг формата А4, расписанных черной ручкой. Почерк у Ильи своеобразный, с резким наклоном и четкими линиями, весьма, наверное, математический… Потом на кучу одежды, сваленной на кровать, спасибо, что заправленную. Кажется, когда (если) он ложится спать, одежда просто перемещается на стул.
Но было в этой комнате что-то еще такое, что делало ее особенной, разбавляло минимализм.
Карта звездного неба – множество светлых точек на фоне непроглядной вселенной. Часто ли Илья смотрит на нее (и еще – много ли он в ней понимает?).
Кактус на подоконнике, цветущий двумя большими белыми цветами каждое лето. Папа говорит, он радуется жизни, потому что купается в волнах от компьютера, как в шампанском.
Миниатюрный ловец снов с синими перьями, которые колышутся от малейшего движения. Этот ловец снов я Илье подарила, был у меня лет в четырнадцать недолгий период, когда я создавала всякие такие штуки…
Ручается он, видите ли.
– Ладно, – сказала я все же. – Время выберу. А если он будет занят?
– Освободится, – пообещал Илья. И я сразу поверила.
Странное какое-то мероприятие. Сомнительное.
Хотя… всегда можно представить, будто всякие несуразные, пугающие вещи происходят не с тобой, а с твоей героиней. И будто это не ты говоришь все те глупости, что были произнесены вслух твоим собственным голосом. Только наблюдаешь вблизи.
Необъяснимая штука.
Но иногда срабатывает почему-то.
***
– Может, отправить вас вместе с Илюшкой куда-нибудь?
Илья терпеть не может, когда его называют Илюшкой. Даже мама. Даже в позитивном ключе.
Было бы чему обижаться. Меня мама и вовсе зовет то Никусей, то Никулей, и Ничка среди них – самое приличное. Впрочем, когда дело касается моих обзывательств, Илья от восторга захлебывается. Ходит потом и повторяет, как попугай, который выучил новое слово.
– Куда ты нас отправишь, мам? В деревню?
Спрашивала осторожно – ни в какую деревню отправить нас мама не может. Акция закончилась три с половиной года назад. Вскоре после того, как мне исполнилось пятнадцать. Сначала дедушка, через месяц бабушка. Под новый год… Самый тяжелый и безрадостный новый год в моей жизни.
А про бабушку и дедушку с папиной стороны и вспоминать нечего. Они жили слишком далеко отсюда, на другом конце страны. Виделась я с ними всего дважды, последний раз – в четыре года. Ничего не помню, даже смазанно – ни лиц, ни ощущений. А вот Илья твердит, что сохранил всё в памяти вполне неплохо – ему на момент той последней встречи было шесть лет. Говорит, глаза у бабушки были точь-в-точь мои, такие же большие и серые.
– Заскучаете все лето сидеть в квартире, – не сдавалась мама.
– Илюшка точно не заскучает. У него всегда есть, чем себя развлечь.
– Хорошо, а у тебя?
На самом деле, мама у нас хорошая. Искренняя. Иногда даже чересчур.
Илья еще не проснулся. Не удивлюсь, если уснул он только пару часов назад… А вот я подскочила в начале восьмого. Летом почему-то вставать рано гораздо легче, чем зимой: нет искушения проспать первую пару, зато есть желание успеть как можно больше полезного и приятного. Если вставать к обеду, день заканчивается слишком быстро.
Когда я проснулась, мама уже собиралась на работу. И вот мы вместе пошли завтракать.
– И я найду развлечение, – пожала плечами. – На крайний случай, пойду искать себе работу. Стану бариста – как тебе? Буду варить кофе, готовиться к жизни после института. Видела где-то статистику, что три четверти бариста имеют высшее гуманитарное образование.
– Успеешь еще наработаться, Ника, – мама вздохнула. Поправила длинную светлую челку – сколько себя помню, мама всегда ее носит. Еще у нашей мамы глаза красивенные – зелено-голубые, причем в одном больше голубизны, а в другом зелени. Лучше бы мне, конечно, в генетической лотерее выпали они. – А летом нужно отдыхать.
– А вы с папой пропадаете на работе.
– Дети взрослые, могут сами за собой поухаживать.
– Теперь взрослые, да.
Моя вечная обида. Ничего не могу с собой сделать. Почему-то именно Илья забирал меня с продленки в первом классе, хотя сам пошёл в школу лишь на год раньше меня. Именно Илья ходил на концерты, где участвовал мой коллектив, когда я еще занималась хореографией. Илья помогал мне тащить рюкзак, и с моими обидчиками (которых, к счастью, было немного) разбирался именно он.
Годы шли, а работы у родителей меньше не становилось.
Зато оправданий находилось все больше.
Мама обижается, когда я пытаюсь это обсудить. Говорит, они с папой тратили все свои силы, чтобы обеспечить нам достойную жизнь. Говорит, конечно, же, неправильно. Не особо разбираюсь в психологии, но попытка вызвать чувство вины вместо того, чтобы согласиться с моими словами и признать ошибку – не самое верное решение.
Я должна быть благодарна. И я благодарна.
Но мне всегда слишком их не хватало.
– Хорошо, тогда я спрошу у Илюшки, – не сдавалась мама. – Сегодня вечером.
– И он повторит все то же самое. – Ничуть не сомневалась я. – Может, лучше на выходных вместе сходим куда-нибудь? Я, Илья и вы с папой. Хотя бы в парк. На пару часов.
Несколько секунд мама молча смотрела на меня. А в голове наверняка прокручивала, что же ей нужно обязательно успеть за выходные.
– Подумаем, – ответила она наконец.
Мамины раздумья имеют непредсказуемый результат: она может долго сомневаться, а потом вдруг примет такое решение, которое никто от нее не ожидает. Можно ли это назвать энтропией? В общем, маме нужно загореться, и тогда самым сложным будет не сдвинуть ее с места, а поспеть следом.
С папой в этом плане стабильнее. Надо будет и ему намекнуть на прогулку.
Мы ведь и вправду уже давным-давно не собирались вместе.
Даже, в общем-то, на завтрак: папа встает раньше всех, так что нам в лучшем случае удается застать лишь его уход.
А раньше, когда мы с братцем ещё не были такими взрослыми и самостоятельными, несколько раз он возил нас в горы. То есть, не в горы, конечно – “горы” для нашей местности слово слишком громкое. На холмы. Низенькие, потому что на высокие нужно еще умудриться забраться.
Я-то всегда была трусихой. А вот в Илье иногда просыпается отвага (в комплекте со слабоумием, но это уже не его вина – они абсолютно всегда ходят вместе). Так что он с этих холмиков гонял на лыжах.
Гнал секунд десять, радостно верезжа. Мама за это время двадцать раз успевала схватиться за сердце и дважды – сделать замечание папе. Затем Илья поднимался – раз в тридцать дольше. Щеки у него были красные, как августовские яблоки. Он походил на великого героя-завоевателя.
А я стояла у подножия, смотрела на него, широко открыв рот, и внутри меня ярким пламенем горела мечта.
Хоть что-нибудь
хоть когда-нибудь
покорить.
***
Состояние творчества – странное состояние. Немного похожее на влюбленность.
Сначала ты держишь все под контролем. Нанизываешь слова, точно бусины на леску, тщательно шлифуешь каждое. Думаешь подолгу над своим следующим шагом. Держишь дистанцию, наблюдая настороженно, не рискуя довериться полностью, держишь свою душу при себе.
Затем происходит переломный момент, его даже осознать не успеваешь. Просто в одно мгновение прежняя твоя версия сменяется новой.
Все начинает происходить само собой, движимое чем-то сверху. Слова проявляются на бумаге; рождаются метафоры, до которых в здравом состоянии еще додуматься нужно. Слетают с языка клятвы и признания, нестерпимо хочется касаться, дарить свет и всегда находиться рядом.
Зато прекращать это безумие не хочется абсолютно.
Но конец его в любом случае наступает.
И остается пустота. Когда внутреннее твое «я» растворилось в этом мире, пронзило его солнечными лучами, а обратно не вернулось, да и не вернется уже никогда.
Потом, спустя время, вспоминаешь всё, что было – перечитываешь слова, перебираешь воспоминания, точно листья в гербарии, красочные, но совсем неживые. И не понимаешь, как могла додуматься до чего-то такого, настолько искреннего?
Пустота, конечно, не вечна.
Всё приходит в норму, абсолютно всё.
Правда, если стихи через время дарят теплые воспоминания, и печаль после них светлая, по той тебе, какой ты когда-то была, то влюбленность чаще всего оставляет после себя тоску, безграничную, как угрюмое серое море. На дне зелеными минералами таится бесконечная обида из-за того, как много сил было потрачено впустую.
Иногда море высыхает. Остается пустыня. И над горизонтом поднимается живительно-красное солнце. Такое, что в особо тяжелые жизненные моменты хочется сбежать туда ненадолго, чтобы согреться, прекрасно осознавая, что и ты, и тот твой человек сейчас абсолютно другие, при встрече в лучшем случае столкнетесь взглядом и кивнете друг другу, мгновением отдавая благодарность всему тому, что было.
Иногда море остается. И в таком случае лучше вам никогда не встречаться – самым разумным решением будет разойтись по двум вселенным, каждому свою завоевать. Иначе сердце, как и прежде, ускорит свой бег, и станет так жалко, жалко свои чувства, и так обидно за невыполненные обещания…
Но это все просто загоны. От лукавого.
И стихи, и влюбленность люди сами себе придумали. Затем лишь, чтобы у них могла возможность хотя бы ненадолго внести в свою надоевшую, скучную жизнь другую – настоящую. Чтобы убедить самих себя – они еще могут чувствовать, не утратили эту способность за бесконечной суетой дней.
Сужу по себе. Никаких обид.
И вот еще что.
Когда я действительно влюбляюсь, а не просто придумываю себе, будто влюбилась, писать стихи мне совершенно не хочется. Каждое слово, неважно, с губ ли слетевшее, с пальцев ли, хочется посвящать именно ему – человеку, которого выбрало мое сердце.
Чем больше в моей жизни людей, тем меньше в ней слов, это я тоже заметила.
Наверное, именно поэтому год назад я постоянно молчала, лишь улыбалась и – со слов Ильи – сверкала глазами, как будто в них отражалось множество солнечных бликов одновременно.
Наверное, именно поэтому за последние полгода я написала так много стихов.
И говорю, говорю, говорю без перерыва. И думаю. Даже сейчас. Думаю о чем-то постоянно…
