– Да… слышал… быстро вы ее закончили.
– Мы и начали ее тоже быстро!
– В каком смысле – начали? – спросил Егор.
– Э! Ты, брат, не знал? – удивился Заур, как–то быстро породнившись с Егором, вероятно, локальными войнами. – Серьезно?! Войну начинает тот, кто к ней заранее готов! Если реально, война началась двадцать девятого июля! Не знал?
– Нет, – покрутил головой Егор.
– Еще в июле ваши военные организовали учения «Кавказ–2008» назывались. Но, уже тогда их официально называли, типа – «подготовка к операции по принуждению агрессора к миру». Саакашвили вообще ничего не знал про это. Потом к границе с Грузией перебросили элитных российских десантников, боевую технику. На полигоне «Терское» на юге Северной Осетии развернули тыловой пункт управления, госпиталь, я тебе клянусь – своими глазами видел! Мы сопровождали колонны военных на территорию Южной Осетии, как раз в район военной базы в Джаве, еще до начала самой агрессии. А военные действия начали мы, совместно с южноосетинским ополчением. – Заур рассказывал о войне с таким сладким удовольствием, будто делился рецептами осетинских пирогов. – Двадцать девятого, в соответствии с планом из Москвы, начались боевые действия. Говорят, лично Первый руководил. Мы открыли минометный огонь по двум южноосетинским селам на грузинской территории, где в основной массе проживали этнические грузины и позициям грузинских миротворцев. Наша задача была вызвать ответные действия… Саакашвили решился на все такое, в ответ, только первого августа! Тоже артиллерией. А мы уже ответили тяжелым вооружением. Короче, нам сказали, ни при каких обстоятельствах огонь не прекращать, стрелять до талого снега! Говорят, грузины хотели переговоров, но мы про это даже не были в курсе. А московские «решалы» от нас в момент открестились, сказали, что мы бесконтрольные им. И в это время из Рокского тоннеля вышли российские войска на танках, и началось вторжение. Вот тогда и случился для Саакашвили цугцванг и начало войны. Думаю, чисто по–мужски Саакашвили не мог поступить иначе никак… Никакого геноцида осетин не было, как говорили по «ящику». И погибших столько не было, как там сказали: две тысячи человек! Если бы так было, в Цхинвали должны были убить каждого второго! Потери были в основном среди ополченцев – на девяносто процентов. Цхинвал был почти пустой, людей эвакуировали заранее. Москва нам обещала, – нам так сказали, – денег на мирную жизнь, мировое признание независимости, и обманула… Кто нас признал? Никарагуа? Чертова Венесуэла? Науру – даже не знаю в какой жопе мира она поселилась! Ну, и ХАМАС, который сам недогосударство? Позор! …И кусок «мертвой» земли достался, который мы своими же руками разбомбили, что теперь на нем сто лет ни жить нельзя, ни скот пасти – мины и бомбы неразорвавшиеся кругом. И там, и здесь, у Москвы цель иная есть. Там – обманула, и здесь – обманет! Россия подставила нас в очередной раз – также, как с захватом школы! Ну, да, ладно… То пережили и это переживем… Скажи мне только честно: выходит твоя автобиография в личном деле липа?
– Да, – сказал Егор, совсем не думая, как под гипнозом, будто за время разговора разучился думать наперед прежде, чем говорить. – Чепуха там все, – отмахнулся он. – Не рассчитывал, что ее вообще кто–то будет читать. Решил: пустая формальность.
– Я так и думал! Теперь знаю, почему тобой интересовались чеченцы…
– Чеченцы? – насторожился Егор.
– Муса. Заместитель командира… Аллагов – его фамилия. Из Грозного. Приходил в карантин – ты обязан его вспомнить? Кого одноглазым назвал! – напомнил Зазиев. – Он хотел твое дело изучить.
Егор не забыл, конечно, помнил. Не каждый же день грубишь двуногому.
– И что? Изучил? – спросил Бис.
– Показал, что на тебя было: биографию, учетную карточку… Походу, он тебя не узнал. Теперь не успокоится просто так – характер такой: задиристый и злопамятный… Чеченец, короче.
– А чего он такой злой? Потерял что ли кого в войну?
– Вроде, нет… Не знают… Ничего такого за него не слышал… Они все сейчас злые.
– А лет ему сколько?
– Двадцать шесть… – предположил Зазиев, – ну, может, двадцать восемь…
– Я в эти годы тоже был злой, – почти оправдывая, сказал Егор. – Мне тогда вообще казалось, что в тридцать шесть – люди уже морально запрограммированы на поражение во всем только потому, что с возрастом утратили злость… Одну ее… Только и всего… В двадцать три я спрашивал: когда она уйдет, сколько еще ждать? А оказалось, философия совсем проста, почти тибетская что ли: пережить злость всего лишь надо… Сколько ему во вторую войну было лет? Тринадцать? А в первую – и того меньше – восемь? Есть на что злиться…
– Они, из-за войны с их народом, злые… – сказал Заур. – А кто будет добрым? Хотя, может быть, заблуждается он на твой счет.
– Может… – сказал Бис, – может быть…
– Тебе уже сказали: в какой идешь взвод?
– Нет. Еще не говорили.
– Хорошо, – сказал Зазиев, поднимаясь.
Но Егору не показалось ничего хорошего.
«Вот, дурак, – подумал он на себя. – Не успел обжиться – нажил врага, и никого–нибудь, а чечена?! Ох, дурак!»
– Иса! Иса, погоди! – окликнул неожиданно Зазиев Абулайсова, который направлялся к себе. – Разговор есть?
– О чем разговор?
– С глазу на глаз… – побежал следом Зазиев, прежде смешно наклонившись, словно собирался оттолкнуться и полететь головой вперед над рядами кроватей, как супергерой в синем трико и плаще, оставляя Егора в сложных чувствах от российско–грузинской войны, но еще больше от ненужного ему внимания чеченца Аллагова.
А еще, Егор неплохо был осведомлен о войне с Грузией восьмого года по рассказам сослуживцев одного из московских отрядов–спецназа, в который был переведен после тяжелого ранения для дальнейшей службы на должности помнача группы кадров, и откуда ушел годом ранее – «перегорел», но официально – по здоровью. Правда, в его памяти эта пятидневная война имела другие причины, носила иное название и характер. Он запомнил ее как южноосетинский вооруженные конфликт по принуждению Грузии к миру, убийство российских миротворцев и нескольких тысяч мирных жителей Цхинвали – МИДом России заявлено три, отсутствие связи и взаимодействия между частями, штабами военной группировки и ополченцами, игры в прятки российских дипломатов–переговорщиков, поиске Второго играющего роль Первого, и совершенно дикий военный поход, в лучших традициях Второй чеченской, роты комбата Ямадаева в грузинский Гори, убитого годом позже в Дубае, сопровождающийся обезглавливанием плененных грузинских солдат, как следствие – пропавших без вести.
Одного не знал Бис, а Зазиев по какой–то причине смолчал, что неделю назад в составе чеченского взвода были потери.
– За новеньких… Давай, порешаем вопрос? – Заур настиг ротного у самого кабинета.
– Валяй, – согласился Абулайсов, тут же свалившись тушей в свою койку, не считая сколько–нибудь важным предстоящий разговор с Зазиевым.
– Ты решил, в какой взвод они идут?
– Решил, – не сомневаясь, соврал Иса. – Чего хотел?
– Отдашь Биса мне?
– Зачем тебе? Он инвалид! Нет, короче, – моментально раздумал Абулайсов, не дав Зазиеву привести ни единого аргумента. – Бис пойдет к Сулиму Джамалдаеву, а ты – забирай Текуева, – я так решил, – тебе полезный будет боец…
– Иса, зачем Сулиму русский, если есть уговор – во взводе никого, кроме нохчей; ни дагестанцев, ни ингушей, ни тем более русских? Один раз такое было – взяли «Сивого» и то, ненадолго. Давай порешаем: предложи Джамалдаеву Текуева, а мне отдай Биса…
– Зачем тебе? – снова спросил Иса, очевидно не собираясь уступать.
– Суди сам: задача взвода – оборона второй очереди, правильно? То есть, уже в черте города, в случае прорыва «украми» обороны первой очереди – наших опорных пунктов…
– Ты замысел не пересказывай мне? – вспылил Абулайсов. – И нет у нас очередей – это не магазин тебе! У нас – эшелоны, запомни: первый, второй… десятый!
– Хорошо–хорошо, он же из военных пришел, у него специальность должна быть какая?
– Сапер он…
– Мне нужен такой человек на втором эшелоне! Будет минировать подступы. Ему непросто будет воевать у Джамалдаева – он же инвалид?!
– Кто сказал: что ему должно быть просто?! Он пришел воевать наравне со всеми, его специально никто не звал, всем тяжело будет – и ему не должно быть легко. И запомни уже: я тебе, короче, брат, но здесь я – командир, и я решаю, да? Сказал: не нужен тебе – значит, делай, как сказал! Хватит разговоров. Иди! И прикрой дверь, устал я, отдохнуть хочу.
Егор как прежде глядел в окно, за которым стемнело. Не было большого смысла пялиться в него, пустое, за которым стоял глухой и терпкий вечер, где ни звезд на небе, ни фонарей на улицах, ни тусклого окна на версту, только сиреневая мгла как смола – из воздуха, который, казалось, еще утром явился черный как сажа. Такими вечерами Егор словно деревенел, превращаясь в трухлявое дерево, у которого уже не было величественной кучерявой кроны, но оно еще цеплялось за землю кривыми корнями. Но и корней у Егора уже почти не осталось.
Егор, как часто с ним случалось в такие минуты с тоской вспоминал о сыне… ну, и, конечно, не обходилось без Кати. Правда, воспоминания о ней вызывали такое тяжелое ощущение как от потери всего на свете.
«Душевную тоску сейчас могла заглушить разве что водка, – подумал он, – и еще эти… Катины капронки», – о них Егор вспомнил совсем не потому, что трижды побывал в капроновой петле, скорее, впервые за долгое время представил в них Катины ноги – от лодыжек до самой талии…
– Извини, брат… – неожиданно явился Заур, застав Егора на прежнем месте, – …не вышло забрать в свой взвод. Иса против. Не дал. У меня был план на тебя и просто ты мне симпатичен, по–братски: понял, что ты четкий, я сразу это вижу, сам такой, говоришь по делу, значит, не балабол, каких здесь вдоволь, будь у них по семь ртов, как у уаигов. Жаль только, что к Сулиму идешь…
– Почему – жаль?
– Не нужно тебе к нему, – сказал Заур. – Лучше к Абхазу тогда…
– Почему так считаешь?
– Ну, была ситуация… – признался Зазиев и замолчал, совсем не собираясь ее прояснить.
«Чего из тебя по слову выдавливать надо?!» – хотел было возмутиться Егор, но раздумал:
– Поделишься, какая?
– Да… без проблем… – с задумчивый видом согласился Заур, думая о чем–то другом. – Короче, не так давно был в батальоне капитан – из бывших… федерал… зам или даже комбат какой–то… Грамотный такой офицер: карты, схемы, план обороны… кажется, все мог решить. Ходаренок людей собирал, а этот – «Сивый» его позывной – планировал. Придумал, как разоружить батальон Кировоградского спецполка, охранявший Донецкий аэропорт… Но пока Ходар якобы утверждал план Сивого, ночью двадцать шестого комбат с «Альфой» блокировал аэропорт и уговорил охрану сдать аэропорт и оружие без сопротивления. Оружия там было много – несколько оружейных комнат и склад… даже четыре миномета там нашлось. На утро решено было Кировоградских на автобусах отправить в Киев, но те, за ночь, организовали оборону и навели авиацию. У нас появились потери, а в отсутствии координации действий и единого командования произошла полная неразбериха. Бои в окрестностях аэропорта вели несколько отрядов ополчения, которые также несли потери. Вечером уцелевшие сумели вырвались из аэропорта с ранеными на двух КАМАЗах, но, в результате отсутствия связи и опознавания «свой–чужой», были расстреляны своими же на въезде в город – на «опорнике» посчитали, что Кировоградские пошли на прорыв… Больше пятидесяти ополченцев из разных отрядов погибло, в двое больше – раненных. Сивый был зол на Ходара. По сути Сивый готовился к полномасштабной войне, а Ходар – наверное, думал, что решит все проблемы худым миром… «Альфа» Медведчука изъяла на захваченном складе минометы, которые, короче, оказались бесполезными, поскольку мины хранились без взрывателей, раздельно. Их парни просто не взяли. А склад на отходе расстреляли из гранатометов… «Альфа», конечно, крутой спецназ, но не армейский, не приучен проверять взрыватели у мин. Думаю, они из минометов и стрелять не умели, и большинство вряд ли знало, что за штука такая – взрыватель. Такая война – не их профессия. Тогда Ходар и Сивый сильно повздорили. Сивый обвинил комбат, что тот ни черта не смыслит в войне и ему надо поучиться военному делу: вроде, воевать – не террористов мочить по сортирам; ну, а Ходар, походу в отместку, отстранил Сивого от должности и назначил командовать чеченским взводом, вместо Джамалдаева. Я Сулима знаю – Сулим ни за что такое не согласился бы. Но Сивый командовал, короче, недолго. Не знаю, что там случилось дальше, вроде как Сивый подался в Луганск, к «Плотнику». Чеченцы хвалились еще, будто сопроводили его туда. Через день никто про него уже не помнил. Но я думаю, что по приказу комбата его могли ликвидировать… Зачистить, как поступают с неугодным или упорным соперником. Такое случается часто, когда залетные попадают в батальон или застукают кого за мародерством – вывезут в поле и зарежут как барана.
Егор слушал молча, без ужаса в глазах, угрюмо всматриваясь в темноту, как в холодные непроглядные зеркала.
– Такое возможно? – наконец, спросил он.
– Э! Сколько раз было! Комбат, как полномочный, вроде не специально, но, сам понимаешь, выводит на эмоции своими приказами и решениями никого–нибудь, а самых нетерпимых, а те решают возникшую проблему как умеют. Сам, конечно, глаза закрывает на это. На войне свои командиры, своя власть есть. А власть все спишет, как говорят?
– Война, говорят, спишет.
– Ай, да! Точно! Напутал немного… Хотя, разве разница есть? Сулим, он как военная власть, мог не стерпеть Сивого, короче… Но ты не бойся, я за тобой приглядывать буду!
Бис впервые улыбнулся, но улыбкой совсем нерадостной. Было заметно – насторожился.
– Я тебе говорю… – важно настоял Зазиев, –…не бойся, короче! – добавил он, напоследок.
Егор не испугался. Он смутился собственной кривой улыбки, вдруг вспомнив – зачем он здесь. Из памяти совсем неожиданно вывалился наблюдавший Егора медицинский психолог, который в последнюю встречу сказал:
«…американские солдаты в Ираке и Афганистане умирают ежедневно. Вернувшиеся с войны ветераны убивают себя каждые восемьдесят минут. Двадцать два человека в день! Статистика ошеломляющая: на одного убитого там – двадцать пять военных–самоубийц здесь! Причины суицидов известны – посттравматические стрессы, полученные травмы и ранения. Психические проблемы, вроде твоих, наблюдаются у каждого пятого американского солдата, который вернулся с руками и ногами, не говоря уже о твоем случае. Наверное, думаешь: причем тут американцы? Просто в России подобную статистику не ведут. Она никому не интересна. Потеря одного ветерана, совершившего самоубийство в Америке – еще не трагедия, но уже сигнал; а подобное для России – вообще не беда. Бабы новых солдат нарожают! Убить себя – я, пожалуй, тебя не остановлю… не смогу… никто не сможет. Лично я не против самоубийства в принципе, не считаю его ошибкой или грехом. Существуют такие ситуации, в которых действительно кажется – лучше умереть, чем продолжать страдать. Просто знай, что во время самоубийства, ты убиваешь не только себя, ты убиваешь все воспоминания о себе. Все будут помнить только это… Вся твоя жизнь в памяти близких тебе людей сведется к тому, как ты решил умереть! А что, если окажется, что ты заблуждался в том, что единственное решение – самоубийство? Что, если близкие ждут, что ты излечишься и вернешься?»…
«…лучше бы ты геройски сдох на войне! – вспомнил Егор Катин гнев. – Принес бы семье пользу и гордость… вместо того, чтобы изводить нас! Все хорошее о тебе мы сохранили бы в памяти, и не видели бы твоих отвратительных пьянок и всего этого кошмара! – и уже не в силах сдерживать слезы, навзрыд кричала. – Будь ты проклят, сука! Сгори в своем аду!»…
После психолога чувство глубокой изоляции никуда не исчезло. Куда могли деться – абсолютное одиночество, ощущения брошенности и ненужности, и то чувство, когда возвращаешься в пустой дом, который как заколдованный круг только усиливал чувство изолированности? Ведь именно в этих стенах созрела непоколебимая решимость прекратить это тяжкое существование и эти тяжелые страдания. Ведь продолжать жить – означало, страдать. И тогда в голове Егора созрел этот план. Егор был убежден, у него все продумано.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Во взводе Сулима Джамалдаева Егор ощутил себя в плену. Причем в плену, в котором не вяжут руки, не суют в рот кляп, еще не режут, и пока не бросили в яму, и вроде пришел своими ногами, а будто не ногами пришел, а был контужен взрывом и очнулся уже здесь, приволоченный, в окружении привычных до ужаса бородачей в камуфляжах, зычной тарабарской речи и особого надзирателя Аллагова, без каких–либо, казалось, признаков на спасение и задачей – во чтобы то ни стало выжить. Подобная задача напрашивалась сама собой, ее мозг диктовал безошибочно.
«Ебанный плен… – крутил в мозгу Егор, щурясь и озираясь по сторонам. – …и хуй ведь съебешься! – успел он осмотреться. – Ну, правда, не волокли же… – вроде как расстроился он, – …сам приковылял. Выходит, прав был Заур… – заключил Егор наконец, – …с великим умыслом здесь оказался. Умница–комбат, переиграл! – с кривой усмешкой, взбешенно, цыкнул Егор слюной на пол сквозь оголенные зубы. – Прихватил, можно сказать, за самые Фаберже, как истинный комитетчик!»
В чеченцах ненависти не было. Не проглядывалась. Они любовались на Егора точно на добычу, буднично, будто готовились на праздник совершить над ним Курбан и сытно поесть. Однако, ужинать ушли в столовую к местной тетке Жене, начальнице ополченской кухни. Егора с собой не позвали, да и Егор, слава богу, в проводнике не нуждался, благо знал, где локация тетки Жени с позывным «Впроголодь». Ее, столовую, шагая на запах, мог отыскать слепой, не то, что безногий. А что до проводника–чеченца, теперь часто думал Бис над словами Зазиева: мало ли куда те могли проводить?
Ночью Егор толком не спал. Снились покойники с «Красного молота» из две тысячи первого, что лежали с тусклыми в серой пыли глазами вокруг коптившего в небо черной солярой БТРа. Весь сон был тусклым и серым без ярких впечатляющих оттенков. Одни образы были окрашены в сепию. Другие были совсем бесцветными. Проснувшись в час ночи, Егор решил, что выспался, но на деле, подумав вдруг, на секунду представив, что кто–то дожидается нужной минуты его убить, следующие полчаса лежал неподвижно, прикрыв красные глаза и пристраивая свою тугоухость на оба уха к каждому едва различимому шороху. За время пока ждал из темноты убийцу дважды таился, когда скрипели койки на соседнем ряду. Первый раз, когда один всполошил руками, как будто тонул в ледяной воде и быстро ушел ко дну. Второй, когда другой, придушенный собственным храпом, закашлялся как умирающий туберкулезник и затих, Егору представилось, будто умер с брызгами алой крови на белой рубахе. Дальше – мрак сделался гуще.
Разбуженный поутру автоматной трескотней – стреляли в районе донецкого аэропорта – Егор поднялся с чувством, словно ночью едва выжил, а осмыслив снившееся – ясно осознал, что спал одурманенный надуманной тревогой.
– Кто это? – спросил Бис бородатого соседа, укрытого одеялом цыганских расцветок, тоже разбуженного стрельбой.
– Абхаз, доун… Нерв трепет Кировоградских… – хмуро сказал он.
– И много их здесь?
– Кого? – спросила борода. – Кировоградских шакалов?
– Абхазов? – уточнил Егор.
– Кто их считал? Их, как китайцев, не сосчитать! – обозлилась борода с глазами на цыганском одеяле, выпростав наружу еще и шерстяные руки. – Абхаз с ротой сдерживает нациков от прорыва в город на территории аэропорта…
Борода отвечал раздраженно, словно его разозлили еще ночью во сне, или только сейчас понял, что проспорил тому, с кем заключил пари – не говорить с русским – и проиграл.
– Ты сколько здесь? – спросил чеченец уже проигравши.
– Три дня, – признался Бис.
– Вечером двадцать шестого мы попали в засаду в районе Донецкого аэропорта при отступлении – расстреляли из гранатометов наш КАМАЗ с ранеными… прямо в черте города, на Киевском проспекте… где детская больничка. Тридцать пять «двухсотых», из них семеро из нашего взвода… Командиры, как бараны, твердят, что это были диверсанты…
Егор кивком согласился, чтобы не рвать монолог собеседника, решив:
«Так вот, наверное, причина, чего зубами все скрипят!»
– …Больница в пяти километрах от аэропорта. Не могли они зайти так далеко незамеченным, кругом наши посты! Такое могли натворить «опущенцы» из других батальонов – расстрелять, короче, по ошибке… Самый первый наш КАМАЗ подбили на улице Взлетной, в двух километрах от глиссадной… – невнятно говорил Борода с акцентом, будто с ложкой супа во рту, едва открывая.
Бис полежал некоторое время под одеялом, но спохватившись, что объяви внезапно «в ружье», а он не собран, не дожидаясь, поднялся. Борода следил за сборами Биса украдкой, часто моргал, как молодой хирург на комиссии столичной медико–социальной экспертизы пять лет назад, пытаясь взглядом как дрожащей линейкой измерить длину культи, к которой Егор готовился приладить протез. А через минуту повернулся на другой бок, так и не дождавшись кульминации.
«Неужели прав был комбат…» – припомнил Егор обидные слова Ходаренка о негативной мотивации сослуживцев своим изуродованным видом.
– Ты не бойся, слышишь! – кивнул Бис Бороде с важной интонацией. – С тобой такого не случиться!
– Ты, Ванга что ли, сыч? – бросил он брезгливо через плечо.
На утреннем построении Абулайсов вызвал к себе командиров взводов и доведя задачи, распустил.
– Сулим, новенького отдай Зауру, – вдогонку сказал он Джамалдаеву. – Заур знает, куда…
По кивку Сулима Егор вышел из строя и, обогнув его, направился за Исой, к тому времени стоявший в конце коридора. Аллагов проводил Биса острым взглядом. Егор, не шибко торопясь, успел по пути одарить Мусу безжалостным лицом в ответ, раздумывая себе по пути, как повести с Абулайсовым – субординации как бы ни было и в то же время была, но довольно странная, не воинская, не обычная, представлялась, как при боярском дворе с холопами на Киевском княжестве. Но так обращаться с собой Егору не позволяла офицерская гордость, а в ответ – человеческая скромность.
– Иса, – твердо сказал Егор, решив заговорить безо всяких реверансов, – отправь на аэропорт… Там, я полезнее буду…
Абулайсов, наконец, разглядел одноногого в полной мере. Убить при встрече, как грозился, уже не хотел. Был, на удивление себе, сдержан.
– Аэропорт – не твое дело, – сказал он, явно не настроенный обсуждать свое решение. – Тебе – другое дело есть… Важное…
– И что важнее? – не успокоился на этом Егор, не представляя серьезней задачи, чем военные действия. – Какое дело?
– Такое… – снова исчерпывающе ответил Абулайсов. – С комерсов налоговый сбор собрать… в казну Республики.
– Это зачем? – удивился Бис. – Это важнее того, что происходит в аэропорту? – удивился он уже возмущенно. – Налоговый сбор?! – не мог взять в толк Егор. – Это такая форма рэкета?!
– Какого рэкета, а?! Ты глупый, что ли?! Госструктуры не работают, знаешь? Пенсионный, налоговая… Киев заблокировал Донбасс, видишь, да? Республике денег надо? Ополчению на оборону надо? – загнул Абулайсов кривой палец. – Зарплату платить надо? – загнул еще два. – Продукты – да? Помидоры, макароны, вода?! В бюджете денег на войну – нету!
Егор не думал над таким. Он вообще был не по этим делам. И Абулайсов в свете сказанного показался убедительным для того, чтобы дальше не спорить.
– Зачем раздражаешь меня, а? Иди к Зауру! Скажет, что тебе делать!
Инструктаж Зазиева был краток и сильно дозирован по информации, что называется – в общих чертах:
– …Ты сильно в тему не вникай, мы эту тему давно порешали. С тобой будут те, кто в этом занят. Один не будешь, геройствовать не придется, поверь… Донбассу герои не нужны! Смотри, что да как, понял?
Егор согласился.
– Осетинский или чеченский языки, знаешь? – спросил Зазиев.
– А что? Дело требует знания иностранных языков?
– Не, – улыбался Заур, говоря обо всем этом. – Так спросил. Для общения важно… – и тут же раздумал. – Неважно, не думай: все много–мало говорят на русском!
– Заур, могу я жить в городе? Квартиру там снять?
– Спешишь, что ли, да? Конечно, можешь, в городе полно квартир, но надо порешать с Сулимом. Не торопись… осмотрись… подожди, когда оружие дадут. Скоро без оружия в город ходить нельзя будет.
– А когда выдадут?
– Это тоже к Сулиму… – похлопал Заур по плечу Егора. – Скоро! – ободрил он. – Чтобы спокойно ходить в городе – оружие по–любому надо, а чтобы жить – нужны деньги! Помнишь, слоган ФНС? «Собери налоги и живи спокойно!»
В группе по сбору налогов, кроме Егора, оказалось еще трое: Алан Дзилихов, Маир Кобергкаев и Инал Хадаев.
Они представились позывными, которые Егор покрутил в мозгу, чтобы запомнились и привязались каждый к своему хозяину.
«Голиаф»… «Берг»… «Тутыр»… – первым делом повторял Егор, чтобы не забыть. – «Голиаф»… «Берг»… «Тутыр»…
Троица была из Южной Осетии. Из тамошнего ополчения.
– Крещеные огнем войны августа восьмого… – представил Зазиев Егору команду.
Старшим в деле назначил Голиафа.
К позывному Голиафа у Егора вопросов не было, как и грозному виду Дзилихова. Как–то не возникало. Он действительно имел сходство с библейским героем, хотя бы тем, что был на две головы выше других. В остальном все трое были схожи – рыжие неопрятные бороды, грязные вьющиеся шевелюры, разгрузочные системы мультикамовской расцветки.
Глаза на огромном лице Голиафа под густыми бровями казались маленькими и имели недобрый прищур. Крупный нос напоминал топор–колун, которым при желании можно было расколоть полено. Быстрым полетом воображения Егор так и представил, как в рукопашной схватке Голиафа прикладывают головой к…
– Эй, – окрикнул Берг Биса, – давай в машину! Позывной у тебя есть?
– У меня рации нет – зачем мне позывной?
– Придумай! Для удобства… оперативного, – сказал Маир Кобергкаев слегка картавя, тем не менее выбравший для себя позывной – «Берг».
«Для оперативного удобства? Ну–ну! – молча изумился Егор, садясь в машину. – Для удобства правильнее было обзавестись позывным не имеющим трудных, не чисто произносимых букв…»
Маир «Берг» Кобергкаев был приземист. Внешне ничем не примечателен, кроме острых скул, сломанного левого уха и острого носа. В паре с Голиафом Маир выглядел забавным, как Галустян у подножия Светлакова, только злым. За рулем смотрелся сурово и важно, будто управлял дорогим внедорожником. Поглядывая на Кобергкаева, Егор против своей воли хмурился, но стоило ему представить коротышку с ногами недостающим до педалей, на лице Биса проступала кривая улыбка, способная смутить самого черствого.
– Гаф, – окликнул Берг Алана, несознательно сократив грозный позывной до прозвища котенка из советского мультипликационного фильма, с одной оговоркой – буквой «ф» вместо «в», но им вряд ли это было известно. – Тутыр где? – спросил он в окно.
– Не знаю… – закурил Голиаф. – Идет.
– Иди в машину…
– Успею, – отмахнулся Дзилихов, спиной облокотившись в оконном проеме.
«Голиаф, Берг…» – мысленно произнес Егор. – Тутыр? Что за имя такое? – заинтересовался он вслух.
– Тутыр… это повелитель волков, – заявил Берг. – Нартский бог, короче…
– Ясно–понятно… – сообразил Бис, опустив глаза. – Мог догадаться, что необычного ждем человека, – обругал он себя, раздумав спрашивать, что означает «Берг».
– Эй, обычный, – сказал Берг, отыскав Биса глазами в зеркале заднего вида, – водить умеешь?
– Умею. Правда, после ампутации ни разу не пробовал…
Лицо Егора в зеркале перегородил протез его же руки.
– Какой–такой ампутации? – влезла голова Голиаф в окно. – Ты – безногий, что ли? – оглядел Голиаф Егора, отказываясь замечать руку–протез.
– Да… – не раздумывал Егор.
– Не безногий, а безрукий! – сказал Берг Голиафу. – Слепой? Протез не видишь?
– Ек! – вытаращил глаза Дзилихов, бросив изумленный взгляд на свою ладонь размером с глубокую суповую тарелку, которую будто кунал невесть куда, а теперь тряс, чтобы смахнуть налипшую ненавистную грязь, за то, что не распознал искусственную клешню при рукопожатии.
– Чтоб уж совсем не осталось секретов, – как в закрытую дверь постучал Егор по правому колену активным тяговым протезом, – нога – тоже протез…
Голиаф выпустил облако дыма в салон и отвернулся, всем видом выказав, что возмущен, удивлен, что разговор исчерпан.
Егор откинулся на сиденье, утонув во мраке салона авто.
Через минуту явился Тутыр, что–то сказал на своем. Голиаф ответил недовольным лицом на таком же – тарабарском, оба погрузились, и машина вывезла Егора, впервые за трое суток, за пределы локации батальона «Восток».
Тутыру было от силы лет двадцать пять, может, двадцать семь, но выглядел он и этих лет моложе, несмотря на бороду. В машине Егор успел разглядеть последнего из команды в деталях, украдкой, пока пялился в оба окна, с интересом разглядывая городские улицы.
В обычной жизни Тутыр мог выглядеть по-другому, иначе, ни в этих пыльных берцах и мультикамовских шмотках. Почему-то Егору показалось, он мог быть из тех нарядно одетых молодых щеголей и модников, что усердно следят за бородой, прической, растительностью в носу и подмышках. А имея природное обаяние осетина, наверняка, пользовался успехом у женщин и был презираем взрослыми мужчинами своих кровей за непозволительную смелость, как братья Дулатовы из модных домов Версаче и Гуччи.
– Я узнал тебя, – спустя время сказал Тутыр. – Слышал о тебе, когда ты появился…
– Надеюсь, хорошее? – хмыкнул Егор.
– Куда там… Инвалид, короче, ты. Без ноги и руки.
– Верно. – Согласился Егор. – Не наврали.
– Ты – проблема для нас… – внимательными глазами посмотрел Тутыр, – из-за протезов.
Красивое модельное лицо стало серьезным и более суровым. Егору стало малость завидно: «Вот, если бы не шрамы… Ни фугас…»
– Сейчас, когда можно купить протез – это уже не проблема, – отвернулся Егор в свое окно, избегая холодных глаз «повелителя».
За окном мелькали дома, магазины, светофоры и те, кто представлял неподдельный интерес, люди. Но неудобный разговор не позволял сосредоточиться на желаемом. – У меня по два протеза на руку и ногу, – сказал Бис. – Пара из них – электронные, сгибаются и разгибаются за счет электричества, заряжаются как смартфон. Они умеют все, что и твои обычные ноги и руки, – захотел разубедить собеседника Егор. – Этот… – продемонстрировал он протез, – …обычный тяговый, с пружинным схватом кисти, локтевым модулем с активной ротацией плеча и ступенчатой фиксацией локтя… А тот – как у Терминатора… – пришли на ум слова Витьки Песка. – Титановый, – приврал Егор, – как броня танка. Так что протезы мои не будут для тебя проблемой, а я – твоей заботой, – закончил Егор.
– Чо… они, прям в магазине продаются? – спросил Берг.
– Нет, конечно, – почему–то Егор ожидал от Берга подобных вопросов.
– Тяжело жить с протезами?
Егор тяжко вздохнул:
– В целом – да. Просто отношение к людям с протезами не выработанное. В обществе нет паттернов поведения… кроме, пожалуй, жалости и страха… как вести себя или что делать, оказавшись рядом – помогать или нет. Это нормально, учитывая, что только у нас в стране не принято рассказывать о своей инвалидности вообще… никому. Даже в Собесе! – попробовал шутить Егор. – Если бы инвалидов было больше в публичном поле, как в Америке, и без акцента на инвалидность, здоровые люди перестали бы их бояться и плакать при одном их только виде. А у нас их сначала соберут в одной палате, в которую медперсонал боится заходить, потому что «утки» с говном выносить надо, а потом развезут по домам без пандусов и лифта. Вот они сидят там на колясках безвылазно, ждут годами свои пиратские протезы, на которых потом выясняется ходить невыносимо. Сейчас, ситуация понемногу меняется, слава богу. – «Или Аллаху?» – не вовремя подумал Егор.
– Ты же свои как–то получил?
– Получил. Протезов у меня за тринадцать лет было много и разных. Пробовал российские, грузинские, украинские искусственные руки и ноги, но ходить и бегать стал на фирменных, импортных, немецких, там, эта индустрия работает на то, чтобы человек полноценно жил дальше. А для этого нужен – протез–«мерседес». Стоит он как крыло Боинга и, пожалуй, единственный способ его добыть – участие в спортивных соревнованиях. Ну, и второй – убить за протез… – шутка, Егору показалось, зашла, вызвав у всех смешок, – …или быть обеспеченным.
– Так, ты, что… олигарх?! – смешно сказал Берг.
Егору показалось, что Кобергкаев подбирая замену трудному слову, так ее и не нашел.
– Много, ты, их тут увидел? – с насмешливой дерзостью ответил Егор, больше потешаясь над увулярным дефектом речи Берга.
– Ты – первый! – вызвал он очередную кривую ухмылку.
– Ну, что ж – пусть так…
После этого все замолкли, а Егору представилась возможность осмотреться.
Донецк был не устроенным, как квартира с только что вынесенной по случаю пожара мебелью, с одним отличием – еще не пепелище. В городе были проблемы во всем, но казалось, проблемы с интернетом принимались людьми куда серьезнее прочих. Люди без особого успеха толпились у пунктов раздачи гумпомощи, на продуктовых и вещевых рынках, еще больше у банкоматов и отделений банков. Более молодые толкались у точек раздачи вай–фая – обменивались новостями, постили фотки происходящего в мессенджерах. Многих война сблизила даже этим.
Регулярно приходящие гуманитарные конвои из России, пожалуй, были единственной помощью, без которой жителям Донецка было бы крайне сложно. Люди жили практически впроголодь, многие лишились своих домов и квартир и были вынуждены переехать, кто в чужие квартиры, а кто из Республики. В этом плане свободного жилья в городе было много.
В целом вокруг царила нищета и бардак на много лет вперед. По городу, казалось, бесцельно, но с очевидными задачами разъезжали военные всех цветов солдатской радуги и шлюхи с сутенерами на джипах. Казаки в папахах с автоматами и нагайками на показ пили водку посреди улицы на капоте машины, выискивая злыми опухшими глазками в прохожих ритуальную жертву недавних диверсий. Повсюду бродили неприкрытые бандитские шайки с плохо скрываемой целью – грабеж населения. Судя по всему, решил Егор, это было началом упадка хозяйственного благосостояния Донецка и, вероятно, всего востока Украины.
Пожалуй, на каждой улице и проспекте Донецка чувствовалось, что народ стремиться примкнуть к России, рассчитывает на военную и финансовую поддержку, хотя в российском Ростове люди жили почти также бедно, с таким же чувством надвигающейся войны. Да и чего греха таить, также нищенски люди жили далеко за пределами Ростов – Донецк, уже сразу за МКАДом. Только что о войне в Украине узнавали из брехливого телевизора.
Но, торжество и гордость русского народа Донецка, пожалуй, как и России в целом, с его нравственной силой, высоким моральным духом и народным гневом, вылившиеся в тяжелое противостояние и борьбу за независимость Донбасса разрушали бытовые проблемы, и все та же предательская политика власти.
«Страна, как после польско-шведской интервенции, – смотрел по сторонам Егор с заднего сидения внедорожника, под бодрую осетинскую музыку, – кровавая пустыня! Тогда Россия не могла защититься от набегов ногайских и крымских татар, и казаков… Сейчас эти маргинальные шайки снова здесь, хлынули сюда из разных областей, поживиться тем, что осталось; литовцев не хватает. Тогда они набегали до самой Москвы, а сейчас – из Москвы… – подумал он и о себе. – Парадокс, не иначе. А недостаток продовольствия был результатом грабежей гуманитарных конвоев «разбойниками с большой дороги». В казне нет ни денег, ни хлеба… вернулись на четыре века назад, в смутные времена».
…Осетинскую музыку сменила какая-то русскоязычная радиостанция, диктор которой, как показалось счастливым голосом Владимира Соловьева, вскоре сообщил, что скандально известный генерал Сергей Кульчицкий – прежде неизвестный Егору – в прошлом начальник управления боевой и специальной подготовки Главного управления Нацгвардии Украины, заявлявший в своем мартовском интервью журналистике «Русского репортера» Марине Ахметовой о том, как будет убивать русских солдат и мирное население на востоке Украины и центральной России, был похоронен позавчера на Лычаковском кладбище во Львове.
«…Трудно сказать, какую тактику мы выберем, – цитировал диктор генерала Кульчицкого. – На войне любая хороша. Лишь бы наши солдаты оставались живы, а ваши погибали. На дуэли мы драться точно не собираемся, но мы будем мочить вас в сортирах. И на вашей территории тоже, – слушая это, Егор подумал, что в новейшей истории авторство классического уголовного выражения из лагерей сталинской эпохи пока что принадлежало нынешнему главе государства, грозившему подобными водными процедурами заполучить победу в Чечне, но Кульчицкий, цитируя российского «гаранта Конституции» оказался куда изобретательнее, сильно переплюнув теперешнего противника. – В ход будут пущены все средства. – Утверждал ныне покойный генерал. – Будут рваться ваши вокзалы. – Цитировали его. – Мы будем отравлять вам колодцы. Мы насыплем вам какую-нибудь гадость в водопровод. И мне все равно кого из вас убивать – мирное население, немирное…»
– Слава богу, эту мразь замочили! – сказал Тутыр.
«Напомним, – продолжал диктор, – что генерал Кульчицкий погиб двадцать девятого мая, в ходе вооруженного конфликта на востоке Украины в результате падения вертолета, сбитого ополченцами ДНР из ПЗРК близ горы Карачун, недалеко от Славянска».
– Этот ублюдок, бывший российский офицер морской пехоты, – сказал Голиаф.
– Каким способам ведения войны научили – такими и воевал, – добавил Берг. – Есть с кого пример брать. Одна военная школа будет…
– Кем командовал генерал? – спросил наконец Егор.
Тутыр цыкнув, думая, что Егор спросил у него, пожал плечами.
– Уебскими внутренними войсками и карательными добробатами с Майдана, – сказал Берг за подголовником, яростно сжимая руль.
Егор поежился, спрятал подбородок за ворот куртки, в миг раздумав что-то комментировать.
– Ну, все, приехали.
Конечной точкой оказался какой–то рынок, со сломанной вывеской над центральным въездом – «…РОВСКИЙ».
– Работаем по привычной схеме, – сказал Голиаф, – легенда прежняя: собираем налог на развитие первого республиканского банк ДНР… Эй, ты, – обратился Голиаф к Егору, – никуда не лезешь, смотришь, на тебе прикрытие – с недавних пор у нас объявились конкуренты… Позывной у тебя есть?
– Нет, – в очередной раз признался Егор.
– Эй, зачем бесишь меня?! – с трудом сдерживая злобу сказал Берг. – Я тебе сказал – придумай! Не можешь сам – я придумаю, потом не обижайся! Как тебя зовут?
– Егор Бис. – Сказал Бис.
– Бис? – удивился Берг, задумчиво повторив. – Бис… Будешь – «Бес»! – за секунду, не мешкая, выдал он, но тут же раздумал. – Нет! Есть уже, бля, один Бес, сильно много – нехорошо… «Бесенок»! Бесенком будешь, – в раз, за всех решил Кобергкаев, добавив. – Возражаешь – да, нет, все? Порешали вопрос!
Возражать Бергу не хотелось, собственно Егор даже не успел возразить несмотря на то, что ни один из предложенных вариантов, мягко сказать, не устраивал. В первую минуту Егор даже был категорически против, вроде как – не по Сеньке шапка, но, тут же остыл – не хотел затевать сомнительный спор при первом же случае.
«В конце концов… – замирился с собой, – …как бы не звали – быть им – не обязан». – То, чем предстоит заниматься – опасно? – только и спросил.
– А ты как думаешь? – продолжил злиться Кобергкаев. Желчь так и выплескивалась из его рта, как кипящие щи из кастрюли.
