– Тогда мне нужен ствол, – сказал Егор.
– Справедливо… – шелестя фантиком, согласился Тутыр.
– Себя не подстрелит? – снова отозвался Кобергкаев.
– Берг, отдай ему свой, – Тутыр забросил конфету в рот.
Берг внезапно заткнулся, будто его окатили холодной водой и послушно, но точно без удовольствия сунул Бису пистолет между сидений, глушитель – передал следом. Левой рукой Бис скинул магазин себе в ноги, снял с предохранителя, прихватил левой жестко за затвор, неподвижным большим пальцем протеза с силой натянул пистолетную раму вперед, неуклюже согнувшись, осмотрел патронник, лязгнул, снял с боевого взвода пружину, зажал пистолет рукоятью в коленях, четким движением навернул глушитель… Но тут же раздумал. Быстро свернул приспособление со ствола, скинул в карман брюк, чтобы не мешал пистолету в куртке, решив, не зная всех обстоятельств происходящего, быть готовым на мгновенную ответную стрельбу через карман одежды.
– Ого! Да ты трюкач? – сказал Тутыр, одобрительно улыбаясь.
Егор в ответ сгримасничал, перехватил пистолет и выверенным движением вставил магазин с патронами в рукоять:
– Это не трюк… – спрятал он ствол в карман, – даже не фокус… Нет даже секрета в том, что бытовые трудности одноруких разрешаются исключительно мучительным трудом. А в работе с пистолетом нет ни фокуса, ни трюка, ни проблемы – заряжай, стреляй, чисть. Гораздо серьезнее проблема – мне пришить пуговицу. Вот это – трюк!
– И какой же? – спросил Инал.
– А это уже – секрет! Расскажу в другой раз, если будет интерес. Так кто нам конкуренты?
– Бойцы из «Оплота» и «Кальмиуса»… но, из серьезных – Калининское РОВД… Вообще, этим заняты почти все спецподразделения, а под их видом и разные ОПГ. Но – Главой Республики задача поставлена именно нашему батальону, короче. Так что, смотри в оба!
– Порочащих наше имя будем нещадно карать! – добавил Кобергкаев.
Последнюю фразу Егор пропустил мимо ушей, чтобы в мозг не попала; про Берга он все уже, собственно, понял и в нем не сомневался.
Выйдя из машины, все четверо отправились в администрацию рынка. Егор шел замыкающим и оглядывался по сторонам. Донецк совсем не походил на Грозный, но Моздок, по атмосфере, напомнил сразу: еще не война, но уже – ее граница.
К директору рынка Егора не взяли, предусмотрительно оставив с секретаршей. Егор, довольно долго обустраивался в кресле у окна, а затем стал пялиться на нее, найдя привлекательной, мысленно выстраивая необременительный разговор, думал, о чем таком заговорить, но мало, что шло в голову.
На вид ей было за тридцать. Она поднялась из-за стола, как только они вошли и осталась стоять, натужно листая бумаги из черной папки и складывая обратно и, Егор догадался не сразу, конечно, очевидно была встревожена визитерами, словно видела не впервые. Бис успел заметить, что сообщить о визите директору ей не дали, – Голиаф пригрозил женщине кулаком, – а это означало, что важен был эффект неожиданности. Наконец, Егору все стало ясно, решив, что светская беседа вряд ли станет уместной.
Троица у директора задержалась ненадолго. Первым появился Кобергкаев, которого Егор по большей части, видел в затылок, скрытый водительским сиденьем. Он вышел с лицом, какое встречается у людей с наслаждением и удовольствием причиняющих другим боль и страдания. В руке он держал сверток, как если бы хвастался добычей или прикидывал вес. На каменной физиономии Голиафа совсем мало что читалось. Тутыр был непроницаем. И только смущенного вида директор, провожавший гостей до двери, взмок и покрылся противным потом и все тряс сбившейся прической, как если бы к нему безжалостно липли мухи. Или прежде, разок для острастки, залепили в ухо. Все трое даже не взглянули на симпатичную секретаршу, как если бы ее не было.
За полдня группа объездила с десяток торговых точек: три рынка, четыре торговых павильона, три гостиницы.
На Покровском прошлись по рядам, Тутыр обменялся с каким–то ополченцем коротким разговором и сразу уехали.
В гостиницы Бис не входил. По приказанию старшего, всегда оставался снаружи, стоял как дворецкий на сигнализации.
Всей группой отобедали в кафе на Молодых Шахтеров. Улица запомнилась Егору только потому, что аншлаг с названием и номером дома хорошо читался в окне на стене здания через дорогу, а не пролетел за окном на высокой скорости. В столовке Егор заказал отварную курицу с макаронами и стакан питьевой сметаны, но желудком мечтал о куске хорошего ростбифа.
Конечно, на маршруте встречались: и проспект Гурова, где Егор заметил большое скопление ополченцев с оружием, и вывеска «Свежее мясо» на Горького, видимо проголодавшийся на тот момент мозг отметил, где при случае искать свиные стейки для жарки, и красивое здание «Донбасс–Палас» на фоне урбанистического стеклянного монстра, но названия этих улиц Егору известны пока не были.
Совсем мало объектов проинспектировали после обеда, – так Голиаф охарактеризовал проделанную работу, отыскав емкое слово в глубине своей внушительных размеров головы, за едой, – после чего вернулись в батальон.
Под конец дня наступило время расстаться с пистолетом. Бис ощупал его, словно постарался подушечками пальцев запомнить профиль, увесистую тяжесть и даже уловил запах пороха – из него не так давно стреляли… Ему нравились пистолеты. Но с этим – Егор уже не хотел расставаться, за короткое время привыкнув к его соседству в кармане. Только когда Егор остался с одной рукой, – автомат собран так, что его стоит держать, безусловно, обеими руками, – он обратил на этого «зверя» внимание. Этот пистолет был хорош.
– Берг, – Егор с сожалением протянул ствол его хозяину.
– Чо суешь? – озлобленной острой бородой и оттопыренными локтями встретил Кобергкаев. – Почистишь – вернешь!
– Отвяжись от него, – заступился Тутыр. – Он же не стрелял…
– Да, без разницы мне! Такой порядок…
– Все верно, – согласился Егор. – Почищу, нет проблемы.
Берг остался доволен собой.
«Может он сразу родился таким?» – решил Бис.
Казалось, эта тщедушная победа принесла Кобергкаеву небывалое удовольствие, которое тому захотелось растянуть.
– Эй, бесенышь, пятнадцать минут тебе на все!
В грудном отделе позвоночника Егора, будто что–то лопнуло, раскалившись до красна – известное дело – почти у всех бывших военных, особенно офицеров, есть проблема с подчинением. Чем, выше звание, чем позже ушел в запас, чем никчемнее любое «начальство» – тем серьезнее травма.
– Берг, я хочу тебя попросить об услуге, могу? – сказал Егор, прижав пистолет к бедру.
– Смотря о чем… бесенок! – с радостным удовольствием дразнил Берг, отказываясь замечать в голосе Биса тревожные нотки; упиваясь наслаждением, которое не отпускало. – Ну?! Чего хотел?
– Не называй меня так… иначе я утащу тебя в ад!
– Что?! – Берг призывно выпучил глаза. – Чо, ты, сказал, шлюха?! – брызнул он слюной и бросился на Биса с кулаками.
«Почему вдруг – шлюха?» – успел подумать Егор.
Он отступил на шаг и залепил подлетевшему Бергу в лоб рукоятью пистолета, как молотком. Берг рухнул в ноги, словно бежал и провалился под тонкий лед. И только стонал оттуда – тихо и совсем жалобно как обмороженный в ледяной воде ягненок.
Бис отступил еще и, казалось, был готов к стрельбе.
– Эй, боец, остынь. Опусти ствол, – тихо сказал Хадаев. – Продолжать не стоит.
Егор повиновался. Так и стоял в сторонке.
Рукоятью Егор рассек Кобергкаеву лоб до самого носа, да так, что на лицо они стали похожи как родственники из зеркала.
Голиаф посмотрел на Биса злыми глазами, которые стали совсем крошечными, молча оттолкнул его широкой ладонью, в которую поместилась, казалось, вся грудная клетка Егора и одной правой выцепил Берга из полыньи как багром, за лямку на разгрузочной системе.
Берг тем временем ощупал лицо, будто кровью умылся или пригоршню спелой вишни раздавил, от чего волосы как вспотевшие прилипли ко лбу, и все повторял:
– А чего он, а? Алан? Чего он, а?
Поддерживаемый Голиафом Кобергкаев пребывал в состоянии грогги, словно годовалый малыш поставленный впервые на ноги, и позабыв о них, никак не мог сосредоточиться на Бисе – отловить его в своем фокусе, попеременно целясь то одним, то другим глазом и неприятно вращая головой, вроде, спрашивая: «Чо, смотришь, а? Чо, смотришь, сучка!»
– Сам виноват, – спокойно сказал Голиаф малышу, выговаривая ему как несмышленому. – Тебе говорили – не лезь?! Говорили…
– Я убью его… Клянусь! Слово даю: убью! – жалостливо и совсем беспомощно, будто заведомо сомневаясь в силах, клялся Кобергкаев.
– Для начала – ствол верни… – сказал Голиаф Бергу, словно предлагал побороться за него с калекой, полагая, будто Бис теперь пистолет ни за что не отдаст.
Сменив тяговый протез на бионический, Егор по армейской привычке, на табурете, распотрошил пистолет на детали, с головой погрузившись в чистку ударно–спускового механизма и свои мысли о случившемся за день: новом, неприятном или даже гадком для себя и ожидаемом в ближайшем будущем, отметив, что с непривычки зудит культя ноги.
– Егор! Вот, ты где! Еле нашел тебя! Бля, как ты здесь? – радовался Песков и уже обнявшись, полушепотом добавил. – Ну, и обстановочка у тебя здесь – как в плену у талибов!
– Нормально, Вить! – отмахнулся Бис.
– Друзей уже завел?
– Пока только двоих…
– Ну, хорошо! – обрадовался Песок, не уловив в словах сарказма.
– Ты, как здесь оказался? Где сейчас? – отсыпал Егор встречных вопросов.
– Ротного привез! «Медведя»! – улыбался Песков, искренне радуясь встрече. – Механик наш, Ильич, старый дед, приболел… Ну, и предложил командиру меня водилой на время! А я подумал: а чего мне сидеть, вдруг свидимся, а не свидимся – так узнаю хоть, как ты? Нас, с опорника по ротации, кинули роту Абхаза сменить в районе кладбища, вблизи аэропорта. Держим нациков в загоне… Вчера учебные стрельбы были, отстрелял с ПК по крыше аэропорта на зачет – командир принимал!
Егор криво улыбнулся одним ртом.
– Как рука?
Егор собрал пальцы в кулак.
– Ну, круто, брат! – оценил Виктор. – Терминатор отдыхает! Кстати, у нас, на опорнике, все по позывным друг друга зовут – у тебя уже есть позывной?
– Нет, – признался Бис, честно полагая, что теперь Кобергкаев не станет настаивать на своем.
– Бери «Терминатор». Такого, здесь, точно ни у кого нет.
Бис продолжал дурно улыбаться.
– Пока ехали с командиром я о тебе разговор завел, мол, мы знакомы, хочу проведать. Он, кстати, знает о тебе, помнит; сказал, что у него тоже к тебе давно важный разговор имеется. Но какой не сказал… Так что, собирай «шпалер», идем, у машины дождемся.
– Шпалер? Ты где слов таких нахватался? Вроде, молодой, а словечки как у бывалого арестанта?
– Один «правильный» сиделец из Жоринской роты пистолет так называл. Ну, я запомнил. А автомат – знаешь как? «Авторучка»! «Крючок» – его позывной. Он у них в роте, вроде специалиста по угону тачек – промышляют они этим: отжимают у здешних барыг-бизнесменов приглянувшуюся технику, переоформляют в РОВД, ссылаясь на решение Правительства Республики, какие-то тачки в собственность батальона уходят, а какие-то через Ростов гонят в «Рашку», на продажу. Может быть, даже в Воронеж? – вспомнил Песков про родной город. – Механизм по раскулачиванию жидовских еврохохлов отлажен, – улыбнулся он. – Под видом все для фронта, создаем видимость, что все для победы!
– Вить, дальше с таким набором слов только в тюрьму. Если так пойдет, ты по-русски говорить совсем разучишься.
– Не разучусь.
– Слышал такое? Если путь прорубая отцовским мечом, ты соленые слезы на ус намотал, если в жарком бою испытал, что почем, значит, нужные книги ты в детстве читал… – произнес Егор.
– Ты это… Тоже! Сам? Умеешь? – как полная сахарница с мелким песком рассыпался Виктор, у которого сладко засосало под ложечкой от зарифмованных строк. – А мы, раньше, во дворе с пацанами в «буриме» играли и рэп-баттлы устраивали. Я тоже сочиняю рэп, но выходит так себе… А у тебя прям…
– Это Высоцкий, Вить. Не я. Читай больше – это полезно. И сомнительных друзей не заводи – продадут, подставят, разменяют как монетку, – Егор собрал ствол, поднялся, сунул пистолет в карман куртки, придвинул табурет к кровати. – Веди к своему ротному. И вот еще что: не все отобранное здесь под видом раскулачивания принадлежит буржуям, их имущество давно за границей, а если и осталось что-то ценное здесь – хорошо охраняется. И машины, которые отправляются в Ростов наверняка собственность рядовых граждан. Понимаешь?
– Да, знаю я. Ясно мне это было с самого начала. Шутил я так. Ты, прям, как отец мой…
Оба вышли на улицу и направились к машине на внутреннем дворе.
– Вы с отцом близки? – спросил Бис по пути.
– Не особенно…
– Знает, что ты здесь?
– Нет. Ему не нужно этого знать, – отмахнулся Виктор.
– Напрасно ты так, Вить… У меня ведь были похожие отношения, и я об этом кое-что знаю.
– И что же?
Егор влез руками в карманы, наткнувшись левой на пистолет. – «Шпалер», – вспомнил он на минуту.
– Помню, под конец моего взросления отец перестал меня понимать. Не думаю, что он очень старался. Он пахал на двух работах в три смены, чтобы прокормить семью, поэтому я рос сам по себе. Когда он понял, что у нас очень хрупкая связь друг с другом, попробовал снова, но потом перестал совсем. Не потому что не хотел, скорее я все делал наперекор, не мог слушать его нравоучения, спорил, скандалил, – не хотел жить его жизнью. Тогда мне казалось, из-за того, что его жизнь была тяжёлой, он хотел такую же для меня. Ну понимаешь, да? Иногда отцы себя так ведут. Я сопротивлялся. Но вот что забавно. Что именно так все и сложилось, будто не было у меня иного выбора – военное училище, война, фугас, протезы… Может показаться, что так он меня готовил, закалял для суровой жизни, может даже для войны. Но это не так. Он войны не видел. Родился в сорок девятом, в голодные послевоенные годы, родители его рано умерли, он рано повзрослел, много работал, вырастил четверых братьев и сестру, женился, родил сына и воспитал как умел, вряд ли думая о том, что такое воспитание портит характер. И вдруг война чеченская. Что он мог рассказать мне об этом? Что он мог об этом знать? Ничего. Война – это ведь ничто иное, как жизнь при смерти, к которой как известно не подготовиться, она приходит внезапно. Но если война случилась, – есть один выход, – ее пережить. Однако и после нее жить не просто. Когда тебе вдруг покажется, что тебя никто не понимает – иди к отцу. Он тоже не поймет тебя сразу. Да, ты и сам не поймешь себя быстро. И это нормально. Потому что мы особая категория, мы – воевавшие дети не воевавших отцов.
– Как это? – весело спросил Песков.
Его забавлял нравоучительный тон Егора.
«Вроде, еще не дед… – думал он, улыбаясь, – и не отец вроде. Нет? Нет. Вдруг – мой дурак в маске? Нашел меня, гад! – повнимательнее присмотрелся он к собеседнику. – Нет, точно не он. Я б узнал. Да и маску рожи Тириона Ланистера поискать еще надо… Препод? Точно! Институтский! – забавлялся сам с собой Песок.
– После Великой Отечественной, выросло поколение, которое не видело всех ужасов войны, но они жили на рассказах, на впечатлениях от них. И вот, прошли каких-то тридцать лет, у наших отцов подросли дети… то есть – мы.
– Это ж норм! Сорок первый по сорок пятый – можем повторить!
– Вить, не говори так! Доблаебы с подобными наклейками на машинах… – Егор, заметив таких в городе в первый же день, в Донецке действительно, как по объявлению, появилось хоть расстреливай, как-то сразу отделил Витька, сочтя его глупым чтецом надписей, от тех, кто клеил, а значит, – убежден был Егор, – так думал, заговорив в третьем лице, – …ничего не знают о войне, ничего о том периоде! Что они могут повторить? Они не знают, как сделать худую пародию! И могут повторить только себя, нарожав себе подобных уебанов!
– «Бомберы», – сказал Виктор, уточняя. – Наклейки на авто так называются.
Песков почувствовал, что растревожил сердце Биса, как самое настоящее осиное гнездо и, уже заслышав этот противный гул, обещавший зуд и отек всего тела и мозга, виновато перевел тему, чтобы не слушать дальше еще каких–нибудь нравоучений.
– Ну, хорошо… А как же мать? – спросил он.
– Мать не в счет. Она будет только плакать и жалеть. А этого, как раз, не нужно. Это ведь совсем не просто понять человека, вернувшегося с войны, тем более, когда ничего в этом не смыслишь, не чувствуешь, не знаешь, не видел. И принять таким – тоже не легко. А изменить такого человека можно только большой и порой безответной любовью.
Медведчук появился неожиданно, совсем из неоткуда – на спасение Витьке.
– Привет, Егор, – первым заговорил Медведчук, с таким приятельским видом, какой предполагал некоторую близость.
– Привет, – сухо ответил Бис, развенчав любое похожее предположение.
Натянутый тон Егора Пескова насторожил.
– Давно хотел встретиться, поговорить… Извиниться…
– За что это? – не понимал Бис.
– За голосование, которое состоялось, тогда. Люди, вроде тебя, как правило, без дальних разговоров попадают в мою роту. Я должен был забрать тебя…
– Не думаю, что должен! – усомнился Егор в искренности.
– Обиделся?.. Злишься?.. – словно ребус разгадывал Медведчук Биса. – Твоя правда.
– С чего мне вдруг злиться? Ты мне ничего не обещал.
– Все верно, все верно… – совсем степенно и размеренно произнес Игорь. – Отойдем?
Песков быстро сообразил – влез в машину, ухватившись за руль, как ребенок, которого впервые пустили на место штурман, захлопнул дверь и сделался глухим.
– Егор, я тут узнал за тебя… – ты не подумай, чего… – по просьбе комбата. Короче, не буду ходить вокруг да около, причина по которой ты оказался в роте Исы Абулайсова в том, что Ходаренок посчитал тебя «темной лошадкой». Ну, понимаешь?
– Нет. Не совсем… – возразил Бис, будучи сметлив; но, решив, что истинную причину лучше услышать целиком из первых уст, тихонько выудив за тонкую нитку, чем выгадав половину, оборвать хлипкую снасть и потом гадать, раздумывать.
– Ну, вроде, посчитал, что… засланный ты, – Игорь старательно подобрал слово, но совсем не потому, что боялся обидеть, а потому что все другие, что накрутились на язык были малоприятны. – В общем, стечение разных обстоятельств вынудили его так поступить и причин не мало: тут и сложная ситуация с единым центром управления вокруг территориальной обороны, и внутривидовая конкуренция за доминирование в регионе, и непонятная координация сверху, и сомнительные кураторы из Москвы, а еще настойчивые просьбы коллег–гэбэшников за бесконечных «своих»…
– То есть – за меня? – сообразил Егор.
Бис не предполагал, что подобных случаев окажется неслыханно много и именно его – приведет к тому, что вызовет раздражение, будто он внедренный или выше других, – ведь просили, собственно говоря, за инвалида, – но так уж вышло.
– Ну, да… – быстро согласился Игорь и также быстро, но протяжно, почти нараспев, добавил. – Ну-у, и не только, – при этом он посерьезнел. – Не думай, что Ходаренок перестраховался только из-за того, что ты калека, – ведь это на самом деле не главное! Участие важного московского генерала в твоем деле сыграло, пожалуй, некоторую роль.
– Ясно, – только и сказал Егор.
– Про твоего генерала я тоже узнал. Он в отставке по возрасту и, сам наверное знаешь, неслучайно – чудом под уголовку не загремел… А нынче – бизнесмен, учредитель, руководитель…
Егору не нравился разговор. Он вообще не любил зазнаек, копающихся в грязном белье, а эти, всегда не скрывая, подобным кичились:
«Они и так уже много чего натворили, а скоро, злоупотребляя полномочиями и другими нечистоплотными приемчиками своей службы, будут торговать оперативной информацией и отжимать готовый коммерческий бизнес…», – успел подумать.
– Мне неинтересно! – наконец сказал Егор, догадываясь, что грязное и малосимпатичное припрятано напоследок.
– Но, это не все, не главное, – не заставил себя долго ждать Медведчук, ощутив наконец превосходство, высказав, казалось, долгое время гнетущее его. – Сразу скажу, комбат пока не знает только потому, что поручил это мне, – он сделал на этом акцент, подчеркнув важность своего участия. – Сегодня ты ему не интересен. Занят он своим назначением в Совбез. Знаешь, проверять тебя по линии госбезопасности даже не потребовалось. Все оказалось на поверхности. На сайте Росгвардии есть сведения, касающиеся военнослужащего столичного отряда специального назначения внутренних войск капитана Биса Егора Владимировича, удостоенного звания Героя Российской Федерации… Это правда ты?
– Правда.
Егор, потрясенный и подавленный неожиданно вскрывшимися обстоятельствами, не нашёл в себе сил и находчивости даже соврать, странно заулыбался, как бывало в юности, когда шустро и ловко боксируя, неожиданно получал под дых, но, продолжая бой, кивал и улыбался в ответ, показывая всем своим видом, что нормальный, а сам с глазами полными слезной поволоки и пустыми смятыми легкими готов был отвернуться к канатам и умереть. Он сплюнул под ноги и подумал:
«Проворные, все-таки, суки, быстро как раскусили!»
– Ты обалдел, что ли?! – стараясь удержать изумление и одновременно восторг, выругался Медведчук, словно до последнего сомневался, что все подтвердится.
– И ты думал, что никто о тебе здесь не прознает? Когда все сейчас в интернете? Даже парочка фотографий нашлась – ты и Президент.
– Я ничего не знал про это. Не пользуюсь интернетом последние пару лет. И это не мой вопрос. Скорее – публичных людей. Вопрос коллегиальности, имиджа для «больших», и статуса и достоинства для «маленьких» – постоять рядом с большими на равных условиях, особенно в ситуациях, когда освещают газеты и телевидение.
– Какого хуя тебе здесь надо! Герой, епть…
– Видимо тоже, что и тебе…
– Ты серьезно?! Здесь уже есть один – «Óдин»… – строго заявил Медведчук, изумляясь, словно божественная должность была вакантной недолго и уже пару дней как занята, а кандидаты все настойчиво прибывали, – …глава какого–то центра в составе Центра каких–то государств при каком–то разведуправлении какого–то штаба! Он же – с четвертого года министр обороны Южной Осетии под вымышленным именем, тоже Герой, той же – назначен Москвой!
– Да–да, знаю: он же Жора, он же Гога… А почему – «Óдин»? – паясничал Егор. – Бог, что ли, какой?
– Позывной такой! – разозлился Медведчук на едкую насмешку. – Только одно дело он, и совсем другое – ты! Он хотя бы защищен…
– И кем?
– Главным управлением ГШ… Государством! И к тому же еще засекречен!
– Ага! Так засекречен, что тебе про него все известно? – с горьким юмором посмотрел Егор. – Странная эта штука – ваша секретность?
– Дурак, ты, если не понимаешь на сколько все серьезно, данные о тебе в свободном доступе, в интернете. Их может получить любой, кто захочет, разные нежелательные люди… – поглядел Медведчук по сторонам, показав о ком речь, проведя рукой по лицу, как если бы имел густую бороду. – Ты сейчас где? Не понял еще?!
Бис стал задумчив.
– Вот–вот!
– Зачем им я? Мало что ли героев? У них своих полно… – блеснул Егор хитрой усмешкой поперек худого лица. – Хатуев, Какиев, почти все Ямадаевы… в конце концов, Кадыровы… – развеселился он не на шутку. – Подумаешь: я?
Игорь Медведчук яростно и всем сердцем не понимал Бисовской веселости.
– Это шутка такая, да?.. Я понимаю! – зачем–то сказал он. – Пойми ж ты – я помочь хочу! Правда, не знаю как! Перетереть с комбатом о твоем переводе? Но, он с самого начала был против… А сейчас придется рассказать всю правду! Вот только как он воспримет такое известие? Заявлять такое – тоже опасно…
– Опасно, на передовой! – расхрабрился Бис уже из вредности и хамства. – Я здесь под стражей, что мне будет? И стража, та еще…
Впрочем, несмотря на серьезную опасность и строгость, с которой Медведчук рассуждал, сам он почему–то раздумал сообщить Бису о своих подозрениях за капитана с позывным Сивый, из-за которого, собственно, и решился на разговор. После всего наговоренного и услышанного Игорь посчитал зазорным и совсем неудобным, не мужским для себя, и язвительно обидным для признанного Героя России делиться, чем может обернуться геройство Биса для чеченцев. Правда, и Егор затеялся так, что о загадочном капитане не узнал – оборвал хилую снасть, как не хотел, – разрешив недолгое смятение Медведчука – говорить или нет. В конце концов, у каждого своя голова, пусть и раненная, успокоился Игорь.
– Ладно, – кивнул Егор, поостыв. – Спасибо.
– Это за что? – удивленно кивнул Игорь.
– За желание помочь. Прости и ты меня, за вспыльчивость… – с удовольствием сказал Егор, какое испытывает всякий, кто, сорвав тревожную злобу на человеке послабей, нашел в этом отдушину. Скомканное лицо Биса порозовев, подобрело и расправилось как парус на ветру. – Делай, что считаешь правильным, на то ты и командир!
Игорь тоже оказался отходчивым.
– Как ты здесь? – спросил он из уважения.
– Хотелось бы оказаться в другом месте… Где–нибудь в районе аэропорта. Можно – и на кладбище?
Последние слова прозвучали для обоих понятными, без богобоязненного трепета, без лишних уточнений и грязных сальных шуток.
– Уже прознал? Ну, понятно! – догадался Игорь, отыскав глазами безмятежно дремлющего Пескова за рулем.
– Что в мире хоть твориться? – спросил Бис, стараясь узнать маломальские новости.
– Сложно все, – отмахнулся Игорь, уместив в одну фразу абсолютно все сведения о жизни на Земле.
– Это понятно. А если по сводке?
– У нас некому сводки готовить. А из новостей… – задумался Медведь, – сам порой узнаю какую-то новость, а оказывается ей уж как неделя. С третьего числа штурмуют Славянск, уже в четвертый раз, город расстреливают с боевых вертолетов. Уже занят Красный Лиман; в районе Царицыно непонятное происходит; Луганскую погранзаставу блокируют уже шестые сутки – если не взяли уже. Информация проходит плохо, медленно, разноречиво… неоперативно, короче. Кто-что слышал, с кем-то удалось созвониться – такие данные и имеем. Вчера, говорят, под Славянском из ПЗРК сбили самолет! Вроде, как воздушный разведчик – а подробности никто не знает. Сидим все на телеке – ждем, может, что скажут?
– А у нас?
– У нас? – Медведчук задумался пуще прежнего. – Вчера мы в составе штурмового отряда – одного моего взвода и двух батальонных рот хотели выбить украинских погранцов с пропускного пункта Мариновка, – по информации украинская армия заняла Мариуполь и стремительно движется к нам, – но, в очередной раз потерпели неудачу, – на подходе получили таких оглушительных пиздюлей – водителя головного «КАМАЗа» уничтожил снайпер и, как по команде, на нас обрушился шквальный огонь. Пока мы разворачивали минометы и пытались сокрушить оборону блокпоста из всего что имели, налетели штурмовики… понесли потери, конечно, умеренные для такого боя, но – два «двухсотых» и пятнадцать «трехсотых» – ощутимый урон для сводного отряда из восьмидесяти бойцов. Пришлось откатиться… Блин, это уже вторая неудача, после аэропорта! Не хватает нам сил… или опыта! Короче, закрепились пока на кургане, севернее Мариновки: справа – Степановка, за нами – Снежное – через которое лежит единственная рокадная дорога соединяющая Харцызск, Шахтерск, Торез… и Красный Луч – по ней к нам приходит подкрепление, оружие, боеприпасы; в то же время с высоты удобно корректировать «арту» с «нулевого» километра – завтра уже решено пристреливать – отлично видно часть дороги, цементный завод в Амвросиевке, в ясную погоду – даже Азовское море, – улыбнулся Медведчук, – в дальнейшем курган можно использовать как плацдарм для развития наступления – я, правда, в этом не сильно соображаю – так говорят… совсем не плохое место, в общем, роем землю в траншеи, пускаем корни. На аэропорте тоже не все гладко – завелся снайпер, постреливает – открыли на него охоту! – сказал Игорь, направляясь к машине. – Как и сказал: сложно все…
– Ясно, – вдумчиво произнес Егор.
– Держись! – пожал он руку Егора. – Постараюсь тебя вытащить.
Вопреки малоутешительным переменам и известиям с фронта, Егор вернулся в роту, ощущая легкость и свободу, чего давно не испытывал. Чувствовал раздолье, будто скоро развернется здесь как следует, несмотря на то что ничего серьезного Медведчук не обещал. Но, Егор будто бы стал счастливым королем. Будто груз секретов и тайн был сброшен с плеч, и он теперь был не настолько потерян и натружен тяготами, каким казался на первый взгляд. К нему вдруг откуда–то пришла бойкая уверенность, может быть, думал Егор, она перешла к нему через пистолетную рукоять из головы Берга, из его смелого лба, посмеивался он. А главное, он долго думал и решил, наконец, что повел себя с Медведем правильно, разговаривал на равных, ни – рядовой с командиром, а – капитан с капитаном: говорил открыто, по существу, ничего лишнего. Правда, к вечеру его вновь обступили тревога и скверные мысли, как превосходящий противник со всех сторон сразу.
До самой ночи Егор ждал, когда явится Берг – отбирать пистолет – отчего еще сильнее хотелось сохранить его у себя до утра. Подождал. Прилег. Стал раздражаться и злиться на то, что пора уснуть и нельзя, что Кобергкаев никак не шел, что сам не набрался смелости пойти и вернуть, что с утра будет квелый и сонный, а поделать ничего не мог. Позже, с наступлением ночи, в кровати, Егор с ужасом представлял, как Берг скрытно приползет по полу, а не гордо придет, исполнять свою страшную кровавую клятву, Берг даже привиделся в быстром сне с заштопанной распухшей мордой, чем собственно спугнул сон. Но вместо Берга в полночь явился Аллагов.
– Эй, одноногий, спишь?
– Нет, блядь… тебя жду! – вдруг потеряв голос, сказал Бис.
– Угомонись, поговорить надо.
– Утром приходи. Занят я…
– Чем ты таким занят, а? – усмехнулся Аллагов, застав Биса с руками под одеялом. – Дрочишь, там?! Я сейчас пришел – утром поздно будет, – сказал он.
– Для кого поздно? – почувствовал тревогу Бис.
– Для тебя! Не меня же?!
Егор не шелохнулся. Нащупал под одеялом предохранитель пистолета с патроном в патроннике, оставаясь лежать в кровати в своем необычном виде человека–робота, – конечно, Егор ждал Кобергкаева при параде, иначе было нельзя.
– Я думал ты, сука, умный и тебя здесь не встречу. Думал, ты на своих обрубках на полпути в Ростов… А ты, баран, ждешь, когда резать тебя буду!
Ну, не может мужчина быть без ярости, она должна быть в нем хоть иногда, в Аллагове ее было – ведром черпай.
Егор, не моргая, одними глазами огляделся по сторонам, чтобы заметить с кем пришел Аллагов, не один же пришел, но никого не заметил. От этих мучительных действий на глаза навернулись слезы, ужасно хотелось проморгать, аж бросило в пот, но он только свел брови и ничего не ответил.
– Поднимайся!
– Ты поговорить хотел? Поговори и иди. Я так – послушаю.
– Ну, ты, псина! Ведешь себя, как не мужик, – сказал Муса.
«Ну, что с ними не так, а? – первым делом подумал Егор. – Что за обращение такое: шлюха… сука… псина? – припомнил он и последние слова Берга. – С кем они там, у себя, привыкли разговаривать? С собаками, что ли? И почему в женском роде с однополым себе…»
По другому поводу Егор даже не имел четкой позиции: он обязан вообще подниматься из постели, когда с ним говорят? Тем не менее, сказал первое, что пришло в сонный ум.
– Откуда тебе знать, как ведут себя мужчины? Думаешь, назвав меня сукой, делает тебя одним из них? Говори, зачем пришел и проваливай!
– Ты мне не нравишься! – очень просто сказал Аллагов.
– А что, здесь конкурс красоты? – просыпалось природное хамство Егора. – Я здесь не за тем, чтобы тебе нравиться.
– Не притворяйся, ты меня понял…
– Ну, знаешь, ты тоже не в моем вкусе.
В темноте кто-то гоготнул, как придушенный подушкой. Аллагов, вразрез внешней грозности, которую добавлял сиреневый мрак, смутился.
– Я смотрю за тобой, – совсем растратив ярость, сказал Муса. – Если ты… – погрозил он пальцем или кулаком, Егор не различил в темноте. – Я тебе плохо сделаю.
Вопреки скудости произнесенных слов и их скучности, намерения Мусы Егор воспринял как угрозу убийством. Так показалось Егору. Ему вообще такие предостережения не нравились, он давно воспитал в себе отношение к подобным обещаниям, считая, если решился делать – делай, незачем угрожать.
– Аллагов, похоже, ты совсем дундук! – повеселел Егор. – У меня руки нет и ноги – мне без них плохо. А твое плохо – для меня – даже хорошо, – признался Бис, все решив про намерения чеченца.
– Вай, бля! Я последнее тебе делаю внушение: потеряйся, понял, да?
– Предупреждение, долдон, а не внушение, – поправил Бис. – Учи русский.
– Я предупредил! Делай вещи, пока не поздно! – удаляясь, сказал он.
В след за Аллаговым в темноту затопала еще пара берец.
– Слышь, Магомед, что такое – долдон? – послышалось в хрусткой темноте.
– Хуй его знает, Муса? Наверное, оскорбление такое? В интернете глянь.
На соседних кроватях заворочались люди. Егор некоторое время лежал неподвижно, словно вышел из неудобного неуютного тела, осмотреться сверху и вернулся обратно думать, что ему делать. Только не успел, уснул.
Следующим утром Джамалдаев без разговоров отправил Биса к Зазиеву. Проведенная в протезах ночь не лучшим образом сказалась на самочувствии, Егор тяжело прошел мимо Сулима, почему–то подумав: «Знает ли Сулим о его конфликте с Бергом?» и «Какой будет их, с Бергом, встреча сегодня?», но в это утро Кобергкаева не оказалось. Его подменял Аюб Текуев из одного с Егором весеннего «призыва». Они перекинулись фразами, на которые тот ответил уклончиво, то ли с явным нежеланием, словно тоже предупрежденный, то ли тоже заключивший пари на русского – не болтать.
Голиаф был привычно хмур. Тутыр, напротив, – впрочем, как и при первой встрече, – весел и улыбчив, может быть, даже больше обычного. Поглядывая на Биса красивым лицом, он, казалось, вспоминал о случившемся с Бергом. Может, радуясь сходству шрамов, вроде: «…а Кобергкаев… Маир – тебе не родственник, часом?!», а может, еще утром потешался над Бергом, разглядывая пострадавшее лицо и, безусловно, гордость, задевая самолюбие: «Что, брат, словил пулю, не прошедшую канал ствола?! Похоже, калека стрелять не может, думает, пулю так… вколачивать надо!»
«…А может, – думал Егор, высоко оценив себя, – восхищен сноровкой калеки»…
– Ствол у тебя? – спросил Тутыр.
