И вот, на лучезарной, по-весеннему уже просторной, но всё ещё довольно ранней заре вечерней, выбрались они на последний поворот, и с холма, как и всегда, открылось трепетное сердцу, с детства знакомое в мелочах зрелище – дымки печные родного села. Белый стройный шатёр их церкви был уже ясно различим, в окружении усадебных крыш и купин древесных. И навстречу им рысцой, по неширокой, кое-как проторенной колее, приближался Фрол, от его мохнатого конька шёл пар, и был он навеселе, взволнованно крича издали приветственное слово наконец-то вернувшейся домой хозяйке. Прежде всего, конечно же, ей… На время этой встречи, почти что на пороге уже, все приостановились. Обнимались, раскланивались и знакомились наскоро. Федьке захотелось, чтобы княжна увидела сейчас, заведомо, на подступах, своё новое обиталище, и его отчий дом. Он помог ей выйти, и указал на раскинувшуюся впереди, на соседнем холме, вотчину. На маковку Никитской…
Княжна от волнения ничего не могла сказать. Так всё показалось ей красиво… Прекрасно… И она прижала к лицу край шали, и смотрела в живое вечереющее быстро остывающее марево новой жизни сквозь пелену невольных слёз.
Встречать их к околице высыпало полно сельчан. Всем хотелось посмотреть на молодую, переполох лёгкий случился. Арина Ивановна, хоть и устала ужасно, а так была счастлива снова дома оказаться, что объявила всем назавтра, на новоселие само, пива поставить, пусть староста столов наставит против двора, а сейчас просила сельчан почитать и жаловать с хозяйкой наравне дочь её вновьобретённую Варвару Васильевну, да по домам расходиться.
Послали мальчишку к батюшке, звать назавтра к полудню к столу, и жилище молодых наново освятить.
Отдавши таким образом долги общине, занялись собой. Всё закипело, в сумерках распрягались и разгружались, хозяйка с помощниками устраивали прибывших, на кухне гремело и шумело, на конюшне, возле бань, в гостевом доме, в тереме всём возжигались лампы, столы выдвигались на середину горниц, хозяйской и дворовой, и столпотворению как будто конца было не видать. И только новый присторой стоял, во тьму изнутри погружённый, тихо ожидая… Проводя жену, придерживая за плечи охранительно, мимо, к крыльцу родительскому, он указал на тёмные окна вверху, в уборе резных ставень, и всё в ней опять затрепетало. То был её теремный покой. Ещё совсем пустой, свежий, необжитый, но уже желанный и, кажется, любимый.
У крыльца нянюшка Марфуша, плача, подавала молодым чарочки и хлеба-соли, а Арина Ивановна своею Богородицей благословляла. Про шубу под ноги тоже не забыли, конечно. Свадебные картины живо встали, княжна, новый приток сил ощутив, пожалела, что не утром они прибыли, и нельзя сегодня же в их новом доме оказаться, и заночевать там… Голову кружило от того, что впервые в жизни будет она полноправной хозяйкой собственного терема, и ходить там сможет, где и когда ей захочется, а больше всего забирало, что тут же, внизу, в её доме, будет их с мужем ложе, и опять же, ни перед кем не будет она отчёт держать.
Только теперь вполне осознала она, каков подарок сделан свёкрами им, и не потому что в их тереме места бы не оказалось (там и правда было не слишком-то просторно, довольно даже скромно, в сравнении с большущей княжеской усадьбой в Верхнем Стану), но из особой, как видно, доброй воли их. И с расчётом, несомненно, на пополнение семьи. С ужасом представила она, что было бы, задержись государь в Лавре ещё хоть на день… Тогда бы точно до поста не поспели, а так день в день под начало. А начало завтра уже! Княжна зарделась, опять поддавшись этим мыслям, но уже прилюдно, и побыстрее прогнала их тем, что живо вслушиваться стала в общий разговор за столом.
А перед тем была быстрая баня. Все устали, и потому, после лёгкого угощения с чарочками прямо с подносов, в сенях, омовение случилось не по всем банным канонам, а лишь чтобы с дороги облагородиться и согреться как следует.
Но всем пришлось молодых дожидаться… Арина Ивановна, рассаживая всех за столом, послав проверить их нянюшку, приняла её доклад на ушко и гостям велела не чиниться, угощаться, пить и отдыхать, и сама обнесла их полными чашами доброго вина. Сваты развеселились, байки про «дело молодое» загорелись над столом, и возвращение праздновать упрашивать никого было не надо. Сказала Кузьме Кузьмичу отнести того же вина в людскую, к тамошнему столу. Ключница и Настасья только головами качали на такое хозяйкино расточительство… Да она всегда добра была, не жадная, и если бы не пригляд верного управляющего, всё бы так и пораздарила. А он сидел, попивая наливочку, что с хозяйкою они вместе творили, то в скатерть под собою глядя, то, изредка, на боярыню, когда та к кому-то из гостей обращалась, и чему-то улыбался с нежностью, да вздыхал, поглаживая короткую жёсткую курчавую седеющую бороду и изредка вставляя слово в общий гомон. Марья Фролова только молчала да вздыхала про себя. Вернулась, ведьма, теперь опять мужика дома не увидишь… Что б ей в Москве-то не остаться!
И хотелось бы им поскорее, стол не держать, да не вышло.
Чуть не с порога бани ноги подкашивались, дыханье занималось, и на него не глядя, быстро скидывала она всё, до исподней рубахи, на лавку в предбаннике. Раздумывала только, справится ли сейчас с косами одна, может, завтра с утра прополоскать с девками поскорее, да подсушиться хоть успеть до новоселья, а сейчас уж так оставить, а то надолго это всё затянется. Но вспомнила, что есть у неё кому помочь, плели уж вместе, и не раз… И в жар безо всякого банного пара кинуло. А он рядом, на другой лавке, только беззастенчиво, донага сразу, разоблачился, и краем ока заметила она силу его ожидания долгого…
А там, опять же в спешке, и дрожи в руках, и улыбках мгновенных, омывались, порознь…
Она только завершала отирать мокрый саженный золотистый хвост чистым полотенцем, перехватывая в кулаке, выдохлась, и за спину закинула, поняв, что всё это время он смотрел за ней. Давно уж с собой закончив…
- Поди, душа моя, полей чистым… - позвал он, и подав ей кадушечку с прохладной водой. Не много, так, чтоб ей легко поднять над ним было. И встал под поток, глаза прикрывши в блаженстве. Она лила ему на голову, и не смотреть ниже старалась, но вода иссякла, кадушечку он из рук её принял и отставил, и промокался поданным ею полотенцем. А она опять не смотрела, только всё равно некуда было деть глаз, тесно тут…
Он сам притянул, обнял, прижимаясь всем собой.
- Скучал по мне?..
- Не видишь разве…
- Не вижу, сумрачно тут…
- Так глаза для этого не надобны… Когда руки есть… И прочее…
- Ах!
- Неужто и теперь не видишь?..
- Скучал, значит?.. – слегка задыхающийся голос её плавно блуждает блаженством, как и руки…
- Возможно ли лукавить… в таком?..
- Откуда мне знать!
- Ах ты!.. Ну, так я ещё покажу!
На густо, как периной, устланом сухотравьем и застеленном простынью полоке они уже не беседовали словами, а только телами, понимая друг друга вполне, дыханием и стонами в едином объятии.
Острое дивное это услаждение охватило и задушило, до тьмы в очах и мягкого звона в ушах, и грохоте слитном крови. И невесомостью во всём прочем, когда их вознесло до остановки сердец – и схлынуло… Наконец, и это мучение угомонилась.
Тихо так стало, и поскипывало что-то, потрескивало, остывая, вокруг, шуршало будто бы по углам, у печи, и душистое тепло обволакивало, баюкая…
- Идём… А то я уснуть боюсь.
- Идём, - шёпотом отвечала она, гладя его плечи и спину, и сама едва не улетая в сон.
Тут им в дверь постучали, и голос Марфуши позвал к столу…
- Мы скоро, нянюшка! – отозвался он, всё ещё слегка задыхаясь, потихоньку поднимаясь над ней, освобождая от своей тяжести. – Волосы только заплесть!
- Не выйдет скоро, боюсь… - она села рядом, с улыбкой усталого блаженства разбирая успевшие спутаться влажные долгие пряди…
- А ты не плети, так будь, платом убрусным всё укроем – и довольно.
В банных сенях они выпили из ковшика доброго мёду, принимаясь одеваться в чистое, и поскорее накидывать полушубки и в валенки обуваться. Страшно вдруг есть захотелось. А снаружи совсем уж тьма пала.
- Как на венчании?!
- Ну да!
- Разве можно так?.. За столом-то общим?
Он усмехнулся, точно она – маленькая, неразумная, и, притянув к себе, поцеловал в лоб нежно.
- Я дозволяю – стало быть, можно.
Переночевали они на постели родительской. Наутро разбужены были дружно оживившимся домом, собачьим заливистым лаем, незлобным, вызванным прибытием многих перед двором, чьи наперебой весело кричащие голоса, и мужицкие и бабьи, создавали чувство праздника. И опять ей свадьба припомнилась, и как её этот шум и гам тогда пугал и отвращал. А сейчас она ему рада была, улыбалась. Снова всё – в их честь!
Разошлись по своим половинам – убраться к молитве. Внизу, в кухне, готовилось последнее перед Великим постом добротное простое застолье, а на дворе выстроились длинные столы – для обещанного боярыней сельчанам пивного угощения.
Из всего ей после запомнилось, как всех благословлял и кропил перед порогом нового терема на все четыре стороны сельский батюшка, отец Никодим, новый, как ей сказали, взамен усопшему прежнему присланный, и как они под руку подходили к крыльцу. Кланялись дому. Было много разного и сказано, и проделано, а потом Арина Ивановна, как старшая сейчас из семьи, первой вошла в сени, пахнущие сосной и вересом, держа в руке большой клубок красной шерсти. Следом ступили они с Федей.
Перед распахнутой дверью в гридницу опять встали. Янтарный и лазурный, свет дышал там всюду, мягко отлетал от пушистых теней по углам… Княжна заметила хоромный убор, новый весь, и просторную чистую приветливость ещё не наполненного обычными житейскими мелочами жилища. Но у порога стоял веник, перед божницей в красном углу горела лампада, а у печи обнаружились кочерга, помело, лопата деревянная и ухват13… Неподалёку были ступка с пестиком и квашня. И высились чугунные поставцы под свечи и лучину. И таким от этого веяло щемящим уютом, что она побоялась опять заплакать. А позади, с их свадебными образами на праздничных ширинках, стояли Андрей Плещеев и брат Вася.
И вот, прочитав кратко не то молитву, не то заговор, Арина Ивановна примерилась и плавно, как мяч травяной в игре, кинула клубок вглубь. Он мягко стукнулся об пол, прокатился довольно далеко, к печи самой, и остался там. Теперь, одною рукой красную нить подобрав, она другую подала сыну, а тот за руку княжну взял. И они стали входить, за Ариной Ивановной, по нити этой, через порог… Кланялись теперь красному углу.
Всё тут было порядком, конечно. Стол большой, и коник14, и множество полок, уже отчасти заполненных утварью, всё украшенное подзорами, и лавочки при столе тоже, и стулья большие хозяйские, всё с узорами резными… Короба, укрытые вышитыми накидками, и на матице – оцеп. Княжна порозовела от вида его, вообразив привешенную к нему колыбель… Была и долгая лавка15, не знающая пока что на себе ни единого покойника этого дома. И от её мирного вида, от нарядного, полосками, длинного укрывающего её полавочника, веяло такой уверенной силой и чистотой, словно и не было на свете смерти… А была только молодая и счастливая жизнь.
Передали им образа. Своего Спасителя Федька пристроил в спальне. Возожгли и там лампаду. И на большую кровать, ещё не застеленную, оба бросили взгляд – и друг на друга, сдерживая тихие смешки… Наверху же, в тереме, княжна установила свою Богородицу. Осмотрелась, пока наскоро, будет ещё время. Всё надо будет разобрать, что привезено, приданное тоже, всё по уму разложить тут, а на это не один день, верно нужен…
А завтра уже он уедет. Но то завтра! Она вскинула голову, не позволяя себе кручиниться сейчас, здесь, при обретении ею своего дома, а заставив только о радостях думать. Которых впереди у неё… - весь день и вся ноченька.
Вернувшись вниз, любовались украшением печи, узорами на плиточках глянцевых, такими же милыми, как и у неё в родительском доме. Скакали коники с огненными гривами и летели птицы с длинными завитыми хвостами попеременно по пояску…
- Тут уж дальше ты сама, хозяюшка, пригожества по стенам наводи, как тебе приглянется, - говорила Арина Ивановна, всё любуясь на них. – Ключи я тебе передам все, и мы с тобою тогда, Варенька, и с Настасьей постель обустроим как следует, первым делом… Ну, и о прочем всём переговорим. А теперь идёмте за стол.
Ходили поклониться и могилам. Со всеми немногими близкими, что здесь лежали, её познакомили. Помянули, оставили свечечки, и проса птицам.
И ещё одному надгробию кланялись, но уже возле домовой их церкви расположенному. Над одним камнем, с письменами, потемневшими уже, возвышался старинный, тоже каменный, голубец16. Был он тут один такой, и, смахивая остатки снега с кровли его, с причелий и средокрестия, поведал ей Федька, что это не могила даже, а памятное место деда его по отцу, Данилы Андреевича, который сгинул в литовском плену, будучи туда Великим князем Василием, отцом государя нашего, для переговоров посланным. Говорил он это с глубокой печалью, и вслух произносил то, что так часто отзывалось скорбью сочувственной в сердце…
- Как же страшно это, представь только! Обречённому быть в застенке враждебном умирать… Одному, без вести до близких, без единого слова доброго… Сколько дней он так смерти ждал?.. Мученье какое душе!
Она подошла и обняла его. Он смотрел перед собой, точно в ту неведомую жуткую давнюю тьму. Никогда ещё не видала она такого его лица… И вдруг сама всё это ощутила, весь этот непоправимый, бесконечный и безнадежный мрак страданий.
- Семье-то каково… - прошептала.
Он поправил в киоте свечу, трепещущую от ледяного ветерка, перебарывающего сегодня тёплое солнышко.
Так хотелось верить, что пока тебя помнят, и хотя бы где-то за тебя свечу зажигают, жалость имея, как бы там не случилось с телом бренным, а будет и твоей душе – путь к утешению. Луч возвращения райского.
Глава 3. Гонец
Вологда-Полоцк
Май 1567 года.
Весною день упустишь — годом не вернешь.
Таково же можно сказать и про всю жизнь человеческую…
Но тут случай был особый, и поговорка эта показалась пригодной не только пахарям и сеятелям, честным труженникам, повсеместно с надеждою всегдашней всматривающимся в небеса и парную землю под собою, но и для Федьки и его троих товарищей.
С самого рассвета, вылетев верхами из Борисоглебских ворот Вологды, по крепкому холодку, зябкости сырой и остро нежно зелено пахнущей, отмеряли они теперь по уже раскатанной после зимы дороге версту за верстой. Ровно, без устали будто, шли плавным галопом их аргамаки, и у каждого был второй в свободном поводу, несший лишь невеликий груз, притороченный к седлу. Их кожаные плащи треплись ветром гонки, чёрные башлыки, надвинутые на лица, распугивали нечастых встречных, поспешно сметающих себя с их пути, и заставляли замереть на своих делянках копошащийся люд, после долго провожающий их взглядами из-под ладоней. Опричников царских уже узнавали по чёрному облику, а прекрасные кони под ними ясно указывали - непростые то, а ближние и знатные слуги государевы…
Удалясь от Вологды так, что уже еле слышались её редкие колокола, отмеряющие жизнь и монастырскую и мирскую, они откинули башлыки и пустили аргамаков лёгкой рысью, давая роздых, и так продвигались дальше, дальше, к югу и западу, а между тем розовел и наливался блаженным теплом майский долгий уже день.
Если бы у них была охота глядеть по сторонам, они бы видели близ деревень, мимо которых шла ямская дорога, благочестивых хлебопашцев, воздыхающих молитвы Тимофею и Мавре мученикам и Феодосию с Петром, прежде чем бросить в поле три горсть семян, и кладущих после три полона – на восток, юг и запад, и идущих далее, бороздой к борозде, по всему засеву… Но им было не до повседневных забот народа, и дело, сорвавшее их с мирного при государе пребывания, не терпело ни часа промедления. Но касалось оно прямо дальнейшего для всех повседневного, так как было оно о войне.
- «Живи-веселись, да каково-то будет в мае»! – нарушил общее молчание бодрым окриком владелец гнедого зловредного охотника за зайцами и убийцы коз, вёрст через тридцать, и похлопал его по влажной тугой шее, услышавши в ответ глухое тихое порыкивание. Впрочем, больше дружелюбное, чем сердитое. – Вот уж правда! Ну и студёное утро было… Передохнём? Фёдор Алексеич!
Скакавший впереди на своём вороном Атре Федька кинул взгляд через плечо, тоже чуть придержав бег: - Рано! Ещё бы надо… Столько же, а там передохнём.
- Да боюсь заморить! Вон хуторок, давай там водицы добудем.
- Зря боишься, Григорий Матвеич! – Федька ещё придержал недовольно заворчавшего Атру, чтобы идти с Чёботовым рядом. Позади них, шагах в десяти, также о стремя рысили Вокшерин и князь Мишка, как называл за глаза Федька Михаила Трубецкого, ныне стольника царевича Ивана, того самого, к которому так неистово приревновал он некогда государя… Княжич держался не то чтоб запросто, но и носа особо перед ними не драл. Хоть и было заметно, что ему не вполне свойски в их кружке. Все четверо одеты были в чёрные опричные кафтаны, простые с виду, но из-под которых при распахивании пол виднелись цветные шелка. Сапожки сафьяновые и шапки бархатные с собольими околышами, добротные нарядные ножны и конский убор, а также видневшиеся под плащами притороченные к поясам саадаки также выдали бы пристальному взору приверженность гонцов этих к непростому служилому сословию. За Федькой в поводу бежал легко вожделенный серебряный Садал Сууд, которого он, как новый хозяин, объезжал во всё время богомолья, пользуясь свободными часами. Остальным же выданы были арабские скакуны из царской конюшни, самые покладистые и добронравные: два роскошных золотистых хабдана и крапчатый, маленький хокейлан. Федька поймал себя на вожделении к его широкой груди, росту, частым пятнышкам и невероятно плавному ходу, и зависти к князю Мишке, вполне могущему себе такого позволить насовсем. Стыдя себя за непомерную алчность, он потрепал с силой своего несравненного сигла́ви17 по бархатистой горячей шее, и почесал между ушей. Атра вскинул голову и коротко всхрапнул.
Какое-то время рысили молча, и до того арабы ладно ровно шли, точно лодочки, что начинало убаюкивать… Через малое время Чёботов опять запереживал, а остальные смотрели то на него, то на Федьку, невозмутимо скачущего впереди, то на постепенно приближающиеся крыши какого-то селения. Врассыпную за его околицей тускло светлели в распаханных полосах рубахи сеятелей. День понемногу разгорался лучезарным зелено-дымчатым маревом, пыльной душистой розовостью небесных окаёмов, и пахло издали медовым дождём. Дорога их вилась себе теперь в сторону от большого пути через Ярославль, что на Москву, забирала западнее, и они рассчитывали оказаться в Рыбинской слободе до заката… Это если не слезать с седла ещё часов десять, за малыми вычетами на естественные нужды и поение-кормёжку коней. Так было рассчитано знающими дорогу людьми, однако, даже будучи сам в состоянии, если постараться, высидеть столько единым махом в день, Чёботов никак не мог вообразить подобной прыти в своей лошади, да и ни в какой другой. До сих пор ему не доводилось такое проверить… А они всё рысили дальше… И вот уж последняя избёнка какого-то сельца осталась смотреть им вослед, вместе со своими обитателями, когда он осторожно натянул поводья, уступая дорогу Вокрешину.
- Ты как хочешь, Фёдор Алексеич, а я коня напою!
Маленький отряд смешался, постепенно замедляясь и скучивась… Кони всхрапывали, фыркали, выдыхали шумно, взмахивали хвостами, сразу успокаиваясь, и желая опустить головы в поисках свежей травы, которой тянуло отовсюду.
- Экий ты, Григорий Матвеич, недоверчивый, - насмешливо отозвался Федька, со вздохом спускаясь с коня, поглаживая его нервную морду и быстро целуя в жилку под атласной чёрной кожей переносицы. – Ну как желаешь, только быстро.
Трубецкой и Вокшерин также спешились, и последний выразил желание идти с Чёботовым к колодцу за водой. Придорожные овражки, на вид чистые, всё же доверия не вызывали… Пока они ходили, Федька добыл из припасов торбу овса, и попросил Трубецкого раздать всем по горсти, а он подержит, кого сможет. Не следовало отпускать Вокшерина, не дай бог сейчас что коней пуганёт – вдвоём их не удержать будет… За Атру он ручался, но вот остальные его бы вряд ли послушались. А посланцы ещё и подзадержались – чтоб не застудить, коням давать следовало бы водицу чуть подогретою, не прям из колодезной стужи… Пришлось просить за пару медяков крестьянина поставить в печь самую большую корчагу и разбавить чуток горячим два ведра набранного питья… Чёботов приволок ещё два меха, полные водой, про запас. Федька глянул – и только головой покачал. Напрасный груз заводным18, но не выливать же драгоценное, раз уж набрано.
Кони пили лениво, можно сказать, и не пили вовсе, а гнедой Чёботова нюхнул, да и ковырнул о себя полное ведро копытом. Опрокинутое, оно обильно оросило успевшую подсохнуть дорожную пыльцу… И сладко так запахло дождём опять.
- Я же говорил. Это ж не простые твари. Волшебные! – Федька вздохнул, и отпил сам, зачерпнув горстью, из оставшегося ведра. И в лицо плеснул тоже. Трубецкой усмехнулся. Сказать честно, ему вовсе не желалось в такую даль переться невесть с кем, пусть бы и с царским кравчим, если не он верховодил. Но выбрали его не столько за знатность, хоть и это тоже, сколько за умение и ловкость к такой долгой езде, сноровку в обращении с аргамаками, а главное – лёгкий он ещё, и коня собою затрудняет малость самую. Не то что тот же Чёботов, тому менять седло почаще придётся… Да и недоспать по молодости лет легче всегда. А мчать им предстояло как можно скорее. Ну и главное - вчетвером сподручнее. Если за царевичем княжич исправно приглядывает, то и за драгоценными аргамаками сможет не хуже, наверное, так говорил Федька Иоанну накануне, выпрашивая четвёртого себе.
Чёботов подобрал ведро, пристроил обратно к седлу своего заводного.
- Ээх, что за скотину ты мне подсуропил, Фёдор Алексеич! – он был уже в седле, как и остальные, и выстраивались снова за вороным, постепенно восстанавливая рысь.
- Как звать-то гадину? Не припомню.
- Звали Барсом. А теперь Злыдень будет!
- Ну ежели пить он не хочет…
- Зачем пинать-то?.. Ну не хочешь – не надо…
- Норов горячий!
- Вот и я о том же!
Так переговариваясь какое-то время ещё, шли друг за другом, и вскоре удаляться стали совсем от Ярославского края, и Федька вздохнул, кинув взор напоследок. Там, там, верстах всего в двустах каких-то, смотрела на разгоревшееся маревом сладостным мая небо его жена… Варвара. Он так её называл. Или «Душа моя». И исчезли эти вёрсты, стали как стекло, как воздух, только руку протянуть – и дом, там, где был всего полный один день с нею. Из Вологды отправил письмо, неделю тому, что, может быть, мимо Ярославля обратно поедут, и царь обещал по возвращении в Москву, в июне, отпустить его на отдых в вотчину. До осени, до начала сентября. Должно быть, уже получила… Он видел тот искрящийся снег, что днём слепил весенним тёплым золотом, и таял под ладонями солнца, не ропща. Обращался влагой, сладкой свежей новой жизнью… Тогда же открыты стали и границы, мор отпустил вроде бы, забрав свою жатву. Всё же хорошо, что они теперь не в Москве, в который раз подумалось. Скучно ей там, в деревне, должно быть, да матушка умеет занятия найти, а Душа его, кажется, не чужда совсем таким радостям, как то же блаженное созерцание невинного мира природного… Как дома будет, что она там наведёт, какие свои «пригожества по стенам», любопытно? Он улыбался неосознанно, вдыхая встречные потоки ветра, дымков отдалённых, и счёт теряя времени.
Плащи были свёрнуты, теплело заметно, вёрсты потянулись бессчётно уже, и хотелось бы подкрепиться. Делать это они уговорились на ходу, добывая хлеб и сушёные припасы из сумок седельных и фляг, используя весь свет дня и хорошую погоду для продвижения вперёд, сколько возможно. Ну, либо до остановок на водопой. Как и говорил Федька, не чаще чем вёрст через шестьдесят, чего ни одна другая лошадь, конечно бы, не осилила. На кратких привалах, не более получаса, пускали они в долгом поводу аргамаков пощипать травы, и Федька раздавал по чуточке дивных лепёшек из вяленой баранины с салом, и снопики высушенного клевера. И одной полушки такого яства хватало благородным кораблям их на целый следующий перегон…
Вечерело упоительно, когда, утратив уже счёт дню, приблизились они к низине реки Волги. К окаёму промысловых мест, близ Рыбной слободы19… Стали часто попадаться подводы, целые обозы, люд разношёрстный, купцы всё больше и артельщики промысловые. Дыхание и шумы большой реки здесь уже гуляли свободно в стынущем пряном воздухе… И тут, на исходе целого дня пути, переправясь прежде через Волгу дважды (так как делала она широкую петлю, змее подобно, с промежутком в вёрст десять), с помощью лодочников и немалого им барыша за догляд за бесценными конями, нашли они ладный двор местного артельного головы. Там и устроились… Но прежде уговорились не спать всем сразу, а всё же, за эти семь часов тьмы, попеременно, пара на пару, нести тихий караул. Мало ли что. Люд здесь всякий… Перехожих много. А у них восемь таких коней, что за каждого пуд не то что серебра – золота отвалят…
Усталость, сперва не осязаемая, теперь накатила, в тяжёлой дрёме, и начала ломать всего, подминать, исподволь… Он очнулся в темноте, определив оранжевый огонёк перед собой, чуть вверху, как лампаду, наконец. И сразу же услышал переговоры, и даже не понял сперва, что за речь… Не басурманская ли! Но… нет, то была всё та же русская, сильно природная только, речь. А с волжанином говорил Чёботов, в проёме их пристороя, самого лучшего на всём дворе, отодвинув рукою вверх тканую толстую занавеску.
Так он вымотался и натрудился, что, сколь не силился понять, не смог, постоянно засыпал… А Чёботов казался неутомимым. «Скажи им, если коней хоть тронут, хоть глянут - порублю всех…» - бормотал он сквозь сон, или это только казалось, и что тепло большого тела рядом снова утопляло его в тяжёлый желанный сон, и всё уходило. «Сказал, не беспокойся!» - будто бы слышалось в ответ всякий раз, у самого уха, и он кивал и опять проваливался в сонную пустоту.
К рассвету они спали все. Артельщик из местных растолкал их в сумерках сладчайшего и свежего майского утра, как они и просили; где-то рядом уже постукивало и позвякивало, двор вовсю оживал, истошно орал петух. А кое-кто из рыболовов только возвращался с ночного промысла… Первым делом, накинув кафтан и сбегав на двор по надобности телесной, Федька метнулся в конюшню. Там уже возился Вокшерин и кто-то из людей головы, приданный им в помощь. Раздобыли ячменя, как можно скорее накормили и напоили коней, и Федька придирчиво осмотрел всех, не нашёл никаких повреждений, и стал седлать своих.
За простой трапезой ещё раз поспорили, какою дорогой мчать дальше. Хотелось бы одним махом срезать чуть ли не половину вёрст и двинуть через Бежецкий Верх, через Городецко, и уже оттуда, через Вышний Волочок на Торопец, или же сразу на Великие Луки выбраться. Но поскольку точно той дороги не знал никто, имея при себе начертанное руководство только, да и то – по Тверскому тракту, большому и людному, мимо которого уж точно не проедешь и не заплутаешь, всё же решили не дерзать без надобности. Да и бывшие при разговоре мужики, родом из Бежецкого Верха, ввернули слово, что, дескать, и не просохло ещё как следует, и дебри там дальше непролазные, и перелезать сто раз ручьи, и бочаги и старицы, топкие низинки вкруговую обходить резону нет, коли спешка такая. И по буеракам просёлков гнать тоже несподручно, коней таких только портить, не дай Бог, на тыще горок и ямок нога подвернётся, о кротовины всякие, бурелом да снег закоржавленный по овражным пролескам. Места такие, что загона доброго цельного под распашку днём с огнём не найти, всё серозём да суглинки, песок да щебень, плуг затупишь до щербин за одну полосу… А то, скажем, пустошь громадная – а толку от неё чуть, даже дичи справной нету, одни, тьфу ты, кикиморы. А жить-то с чего. Скотину вон выгнать некуда, осокою не накормишь… А будь добр ещё на зиму уготовить корму, да на поместье хозяевам, да на государеву пошлину, войсковую, по уставу новому, запаси, хоть сноп. Ээх…
Этак слово за слово, как бы меж собою, но и господам-гонцам также слышимо, дошли рыбари, бывшие крестьяне бежецкие, и до боярина Фёдорова-Челядина, имевшего как раз в Бежецком Верху самые обширные владения. И старину припомнили, что доставалось люду простому и посадскому лиха, ото всех: и от ордынцев, и от литовцев, и от тверичан, и от московских князей… И всё ж лучше, когда один хозяин у скотины, пусть уже не исконный Новгород20, Господь с ним, хоть бы и думный боярин московский, лишь бы разорения не случалось.
Федька присматривался и прислушивался, и обратился к мужикам этим, наконец, признав в их чудном говоре как раз новгородский простонародный, по которому сразу можно было бы опознать, откуда они:
- Так не советуете, ребята, стало быть, через Городецко соваться?
Они уже поднимались из-за стола, забирая шапки, и сабли с саадаками, из уважения к хозяину двора оставленные на подвесах у дверей.
Мужики сперва как бы замялись, но старший, с перебитым некогда носом, в самой чистой и незаношенной косоворотке, не глядя на Федьку, а куда-то мимо, поднялся, вылезая из-за лавки, и его товарищи, отодвигая опустевшие плошки, тоже.
- Да ведь как сказать, боярин, опять же, если спешите очень, то выгоды вам особой не выйдет, нет. Ежели б, скажем, вам по Мологе идти, или Мсте, или Медведице, то дело иное, тогда и до Углича, и до Твери, и до Ярославля легко добраться, особенно по высокой воде… Да и до Новгорода можно! Купцы у нас всегда, всякий год оттуда бывают, лён берут, а больше особо-то и нечего тут взять… В Весьегонске там ничего, льну много родится, так жить ещё можно… - он машет рукой куда-то к северу, а меж тем товарищи его угрюмовато и беспокойно поглядывают на господ-опричников, подпоясывающихся саблями и явно торопящихся.
- Да нам не туда, нам на Великие Луки надо.
- Так вот я и говорю, что оно если не по реке, можно бы по южной оконечности, по Московской дороге, по ямам, тогда на Вышний Волочок и Выдропужск…
- Да не надо нам Выдропужска! – засмеялся Федька. - Ладно, благодарствую, мил человек. Клёв на уду! – выходя последним за своими и надевая шапку, услыхал в ответ немного рассеянное «Наварка на ушицу!».
- Отчего мы ямской гоньбой не подались, а? – выводя коней за ворота, Вокшерин с упрёком будто оглянулся на Федьку и Чёботова. Но Чёботов занимался своими припасами, добавляя напоследок чего-то в седельную суму, а Федька, поглаживая Атру, переступавшего в нетерпении, по глянцевой морде и выслушивал того артельщика, с которым только что вроде бы простился. Трубецкой, хмурый и невыспавшийся, в седле поджидал остальных на большой, вытоптанной множеством ног и колёс песчаной плешине между заборами артельных подворий и мощёным спуском к берегу Волги, к тамошним свайным мосткам долгой пристани…
- Чего это он с тобой? – Вокшерин подозрительно щурился, а Федька пожал плечом и повёл бровью, мол, да так, пустяки, но Вокшерин не унимался. – Чего ему от тебя надо-то?
- Почему сразу надо…
- Так я харю его видал - просил он чего-то, явно. Отчего у тебя-то?
Видя, что Федьке как-то не хочется объясняться, Чёботов поравнялся с ними, пока дорога шла широченными колеями.
- Оттого, что Федя с ним по-людски, наверное…
Вокшерин хмыкнул:
- По-людски, ага. То-то он волком глядел вам в спину! С ними нельзя по-людски, тотчас на горб усядутся, я-то знаю, сподобился тут повозиться со своими, поместными…
Трубецкой вообще не понял, про что они, и его теперь тоже занимало, почему они, вправду, на ямщиках не отправились. Теперь, после первого дня в седле, даже у него, привычного носиться без устали с царевичем, всё отваливалось, и только по прошествии получасу быстрой рыси вперемешку с галопом, уже на выезде на Большую Тверскую, на Углич, размятые члены обрели прежнюю гибкость, и боль приотпустила. Федька, по правде сказать, то же самое мученье ощущал, и теперь размышлял, а в самом деле, не получилось бы лучше и быстрее ямской гоньбой.
Вокшерин продолжил жаловаться на непомерную наглость своих поместных поселян, что устраивают тайком в лесу, в самой чаще, себе пахотные наделы, а на свои законные кивают, да руками разводят – нет ни колоса, вишь, лишнего, не с чего ни десятину церковную, ни налог поместный отдать, самим бы прокормиться только-только. А между тем по очереди в лес шастают, как бы за хворостом и прочим, а когда их управляющий прижимает, да проследить грозится, чем они там всю страду заняты – все как один молчат, ни слова не вытянешь, стоят, лукавые, друг за дружку горой. А мне что делать, откуда брать надбавку эту, и с чего опять же, жить (как они скажут)?.. И к ответу не притянуть мерзавцев – разбегаться ведь начнут.
То было правдой, и мужик, что Федьку задержал напоследок, тихой скороговоркой своей чудной, взглядывая коротко в лицо его и снова вперяя равнодушный взор куда-то вбок, сетовал на произвол и поборы, непомерные при таком негодном урожае, как у них случается. «Огородничаем, с того и кормимся, благо, коли с голоду не помрёшь в зиму, так ведь до мая, хоть оно и тепло, и светло, а жрать-то нечего, а ещё если рассаду морозом побьёт! «Наш пономарь понадеялся на май, да и стал без коров!». Вот и подались мы сюда, на промысел, да ведь это как господин-хозяин землицы посмотрит, а то и в беглые определит… И ловют, ловют и обратно возвращают, а по другому разу если – так батоги нещадно. А мы рази преступники, если помирать с голоду неохота?! А кто и дальше на Волгу бежит, а кто вовсе на юг, до Дона, где прожитьё получше… Народу поубавилось. А в радость, что ли, избу бросать, да если ещё кой-какая семья имеется…».
- Что ж ты от меня хочешь? – хмурясь, спросил он. – Идите к своему помещику да с ним миром решайте, чтоб лишнего не требовал, если не с чего в самом деле.
Мужик только скривился как-то досадливо и под ноги себе стал глядеть, и продолжил:
- Помещик далёко, боярин, да и не он теперь, а Николаевской Антониев монастырь судьбину нашу правит, поскольку в сей год объявили нам, что им отдарил нас со всеми потрохами хозяин. А там у монасей не забалуешь, игумен своё сдерёт, надзирает строго очень. А кто что не так, не по его – так и в поруб посадить может, и плетей задать… Митька-сосед посидел так пару недель в холоду, захворал да помер… Наш-то приказчик и то по-божески, хоть и лютый тоже, а не гнобил этак! И где нам управы на них искать?»
- Так от меня-то что надобно? – снова спросил Федька, нетерпеливо покусывая губу. Атра мотнул головой и всхрапнул, мужик попятился чуть, глядя так тоскливо и безнадежно, что захотелось поскорее убраться от него…
- Ты ведь к царю нашему близко, сказывают… - быстрый отчаянный шёпот раскрыл, наконец, в чём дело, - ты же крайчей при нём? Замолви слово, Христом Богом просим, а? Сил нет, сколь уж жалоб стаскали, челом били своим тут, да толку никакого. Бумагу примут, и на том конец.
- Да я хоть и близко, да не моего ума дело – такое вот… Земщиной у нас князь Мстиславский заведует, к нему челобитчиков шлите! Коли Челядин вам не защитник больше…
- Ээхх… - как-то совсем уж поникше протянул мужик и скованно махнул коричневой согнутой пятернёй, и глянул так, что у Федьки нехорошо захолонуло сердце. – Замолви, чего тебе стоит, а?! Царь наш милостив, сказывают, только до всего враз снизойти не может, а ты бы сказал ему про нас тут, а? Век молить за тебя будем…
Ничего отвечать не стал Федька, только головою качнул, и отвернулся, пошёл к воротам. И последний этот взгляд невозможный всё стоял перед ним… Столько в нём было исступлённой надежды, и заискивающего какого-то прошения, и такой неизбывной тоскливой ненависти, что никогда ещё Федька не встречал такого по себе… Даже от придворной своры, даже от тех, кто, Иоанна скинуть мечтая, и всех ближних его падалью в канавах увидеть мнил. Нет, то было другое, не такое страшное… И после, много вёрст и часов спустя, не оставлял его этот взгляд, точно укор, точно он был виновником всех бед этих людей и полуголодного их прозябания. А близость к царю его – чем-то постыдным, в чужих всех глазах, виделась, потому как даже пользы никакой от этого никому из них не получалось. И бесили его эти мысли и противное воспоминание непрерывно до самого Углича. Там остановились ненадолго совсем. Он отвёкся опять на коней.
В Калязине опять переправлялись через Волгу, и Федька начал дивиться разливу её и простору… А какова она под Астраханью, и вообразить нельзя, сказывают. И вперёд, вперёд, и всё среди лесов больше, вдоль дороги под распашку клоками вырубленных, через Верхнюю Троицу, Горицы, к большому селу Кушалино, где, по карте судя, главный путь разделялся на тот, что прямо через Тверь идёт, и тот, что с севера обходит суматошный этот многострадальный город. Там опять отдыхали… Решено было, пока погода прекрасная и все вроде в силах, до самого Торжка двигаться без остановок, пусть бы и до ночи. Поскольку среди кромешного елового чащобного леса ночевать никак не хотелось. И волков опасались, и лихих людишек… Ничего, поднапрячься – а там завалимся на всю ночь. Атра отдыхал, неся теперь сумы и тюк, довольно лёгкий, с запасом самого необходимого на этот перегон, а Садал Сууд, рыча непрерывно и норовя прянуть от обочинной тьмы, тем не менее исправно служил хозяину, что, конечно, радовало очень. С попадающихся попутно неровных полос и наделов, только засеянных, придорожных оврагов, полных талой водой, заболоченных светлых от сухого камыша пустошей, утыканных чёрными мёртвыми и умирающими вётлами, тянуло огромным незнакомым весенним простором, по которому рассеян был народец… Дым светло-зеленый и закипающие сады, соловьиные балки и целые рощи черёмух смутно туманно виднелись среди этого живого мрака, и редкие блёклые огоньки человечьего жилья мигали, там, где не спали отчего-то их обитатели.
Под ночь уже опять слышали соловьёв, близко совсем, да так оглушительно, что топот копыт заглушало местами. И если бы не падали уже почти с сёдел, полюбовались бы душевно…
А пятнадцатого дня21 месяца цветеня, как раз в канун отъезда их из Вологды, день соловьиный настал по всему Русскому простору… И слушать «певцов Божьего сада» вышел государь сам, поутру, до света ещё, после молитв. Там, в посадском саду, под стеною нового Вологодского Кремля, напротив царского покоя, оглушительно провозгласил себя первый из них. А после сразу зацокало и зазвенело переливчато отовсюду. Сердцем умилившись, велел государь не медля собираться и отправляться к Свято-Успенскому Кирилло-Белозерскому монастырю. Всё и так было готово со вчера, и сто двадцать вёрст к вечеру одолели малым поездом. А царица Мария со своими боярынями, чуть свет, проследовала далее, где всего верстах в семи скромно обитал Горицкий Воскресенский монастырь, в котором как раз сейчас, второй год уж, отбывала свою опалу княгиня Евфросинья Старицкая, и с нею вдова царского брата Юрия, княгиня Палецкая, постриженная по смерти его под именем инокини Александры. Надо сказать, слухи распускались о бедственном положении Евфросиньи в заточении, однако перемещалась она по окрестностям свободно, и нельзя было сказать, чтоб очень нуждалась, а сама исправно в Кириллов жаловала что-то душеспасительное. Вот и недавно, в канун государева приезда, навещала из своего Горицкого Белозёрскую обитель и беседу имела с игуменом, и добавила к шестнадцати образам, уже хранящимся там от её щедрот, ещё четыре, с пеленами, шитыми золотом и серебром, а к ним – чарку серебряную и десять рублей.
Процветающая, внушительная каменными крепостными стенами и многогранными башнями, не уступающая размахом и числом строений Троицкой Лавре, над самой гладью Лохты22 обитель эта словно покоилась дремотно. Не было здесь той деятельной суеты, что их встретила в Лавре, всё казалось тут тишайше благолепно замеревшим. Весна не спешила, холодком и большой водой пахло, дымом, простором таким, и ветерок, снежно-сладкий, доносил ровный шорох сухих зарослей тресты со взмелья в отдалении от берега… По лёгким волнам озера Глубокого бесшумно скользили стаи уток, и две длинные тёмные лодки со стоящими на их носах фигурами, не то монахами, не то просто в долгополых кафтанах, и с тонкими длинными жердями вёсел в медлительном скольжении. Так Белозёрская «Великая государева крепость» и запомнилась Федьке. И даже после того, что узнал о её тайнах нелицеприятных, вставала эта картина мирная перед ним, как образ, долженствующий незапятнанным быть.
Проходя внутрь Святыми воротами, под звон колокольный, Иоанн оглядел удовлетворительно леса над возводимою тут же, над ними, церковью Иоанна Лествичника, что заложена была по его велению и по вкладам царевичей от имени его. Только начиналась она, первым венцом, но быть обещала очень красивой, с высокой стройной башенкой кровли и луковкой серебряной.
Дальше было всё обычным порядком, игумен Кирилл с братией, и старцами, разумеется, в чёрных коптырях, в знаках схимы, встречали, кланяясь, и государь ему к руке прикладывался и благословения просил.
Трапезная поразила простором, саженей семнадцать на семнадцать, не меньше, с высоким гранёным столпом церкви Введения Марии во храм, с нарядно украшенным кокошниками большим барабаном, через который проникало много света… Житийников кеновийных тут толкалось до восьмидесяти сейчас. И они косили на государя, кланялись, само собой, и смиренно садились по лавкам перед столами, а меж ними, разнося угощения, сновали иноки помоложе и служки. У одного такого Федька принял поднос, чтобы отпробовать самому то, что выставлялось перед государя с царевичами… Тут же рядом, по чину, восседал боярин Хабаров с бояриным князем Фоминым, которые именовались теперь инок Иоасаф и инок Варнава. Федька отметил их дородность и полнокровный вид, как бы опровергающие страшные толки о здешних монстырских застенках. А под застенки для ссыльных опальных определён был тут целый тюремный двор, с отдельными, Троицкими, воротами.
- А где ж Шереметев? – Иоанн с одобрением отведал монастырской ухи, обратившись сразу к игумену и обоим «сидельцам».
- Так а он хворает, вроде бы как, просил сегодня себе трапезу в келью доставить, Великий Государь! – с ехидством, как показалось Федьке, отозвался Хабаров, а Фомин кивнул, добавивши, что «инок Иона потребовал себе горячего вина красного, полбочонка», а также двоих своих тутошних приятелей, тоже из остриженных своих дворцовых, и вот они этак болеют вместе. А бывало, что человеков до осьми в одиночную келию к нему набивалось, и тут уж одним полубочонком было не вылечиться никак. Игумен страшно глянул на Фомина, однако ничего от себя не стал говорить, так что сразу понятно было, что никто тут Шереметеву не указ. «Э-э, а вас, стало быть, не приглашает, то-то вы друг дружку скверно выставляете! Никак, пособачились!» - Федька отпил глоток, с поклоном ставя серебряный кубок справа перед государем. Иоанн повёл бровью, а сидевшие чуть поодаль пришлые старцы из Ферапонтова скита и Нило-Сорской пустыни переглянулись, несомненно, весь разговор слыша. И с поклонами многими государя сопровождая из-за стола, не замечая слегка обеспокоенных взоров игумена, на них кидаемых, испросили дозволения с государем побеседовать на досуге и без помех.
После отдыха и молебна обыкновенного, длившегося никак не менее часов четырёх и с певческим хором, очень даже недурным и немалым, государь посетить пожелал книгохранилище, и ту часть монастырских палат, где хранилась казна. Потому как всегда, и в этот раз тоже, не с пустыми руками прибыл, конечно. Зная внимание Иоанна ко всему, что касаемо хозяйства, не менее чем к духовному исканию, игумен Кирилл провёл его чрез все поварни, что длились обширно вдоль Сиверского озера, и через летний квасной погреб, примыкающий к поварням, угоститься ещё раз добрым крепким квасом, которого всякого изготовлялось здесь в избытке. В хранилище оказалось уже и повернуться негде, так тесно громоздились там лари и всякие поставцы с вешалами, где со вниманием и прилежно таились от света всевозможные дары от разных дарителей. Государева казна, пополняемая тут постоянно, последнее время обрела ту же важность, что нынешняя Вологодская. Опять невесть как, но молва просачивалась, что царь, дескать, боярам и воеводам своим не доверяет, и, к походу новому готовясь, исхода его не ведая, на Бога полагаясь, и себе соломку подстилает, да всё из золота с серебром, а сам, случись чего, бежать хочет не то в Швецию, не то поближе, но точно через Ладогу…
Рассматривая богатейшие сабельные ножны и другое разнообразное оружие, всё с наводкою драгоценной, Иоанн заметил, что вскоре уже мало будет места, и пора строить Оружейную палату, подобно Кремлёвской. Игумен охотно согласился, и так вышли они обратно наверх, с южной стороны казённого хранилища, к священническим келиям.
Всё так тихо, мирно, недвижно было опять. Свежий и светлый, как стекло, день погасал. Чисто выметенный двор стоял пустой, вся братия в этот час по своим кельям сидела, как видно, занимаясь всё тем же делом, что «всему главизна» в монашеском поприще, то есть – именно неустанною и непрестанною молитвою о грешном мире, и благоспасении душ своих. Федька усмехнулся, представив, что и Шереметев, который не явился к трапезе пред очи государевы по причине хвори, называемой похмелье, разумеется, может, тоже молится, как знать, а скорее всего дрыхнет, как и его сотрапезники… Как и Хабаров с Фоминым. И уж их души, несомненно, в мире пребывают и полном со всем согласии.
Опять стало слышно соловьёв… Над поварнями закурились все трубы над не менее чем шестью очагами, и засновали туда-сюда работники, чёрные трудники, большинством в мирском, но кто – в рясах простых послушнических, подвязанные длинными фартуками. Впрочем, кроме как кухонной суеты, да ещё по уборке обширных дворов, как-то не заметно было никакой особой деятельности. Невольно припоминалось большое и многосложное хозяйство, что затеял и держал так успешно у себя на Соловках бывший их игумен Филипп… Как сказывают, сам не гнушался он никакого труда, хоть и не должен уж был по сану ни дров пилить, ни зерно ворошить, ни по мельницам и пахотным угодьям мотаться. Федька спросил тихонько у старца Дионисия, что из Пустыни, чем обычно день монаший занят, и отчего здесь не видно никого из монашествующих ни за каким делом… По келиям, может, прядут либо шьют чего, как это в женских обителях заведено? Они как раз направлялись поклониться гробу преподобного Кирилла, обители основателя, и он отделился от государя, шедшего впереди с возвратившейся из Гориц царицей и сыновьями, в окружении священства. Старец Дионисий ответствовал благостно и ожидаемо: сюда, в обитель, приходят не за суетностью смертной доли, а небесной благости взыскать, и нуждающиеся в покое, оттого все заняты молитвенными помышлениями непрестанно. И Господь, видя то рвение, хранит их как-то… Зато и других, кто окрест обители по счастью проживает, вознаградил об попечителях блага их душевного возможностью заботиться, каждому по промыслу его земному: крестьянину – пахотой, охотнику – добычей, солевару – солью, а именитому помещику – и прочими излишками имущественными. Монахи же от даров этих по скромности своей не отказываются, тем и живут. Отчего Федьке помнился в ответе его, вроде бы очевидном, подвох скрытый, он и сам не знал. Но это вскоре, тем же вечером, прояснилось вполне.
У раки с мощами преподобного Кирилла речи были, величия преисполненные, и вспоминалось житие этого великого, несомненно, монашества русского подвижника, наравне с преподобным Сергием Радонежским, святителем Дионисием Суздальским и Стефаном Пермским, митрополитом Киприаном, и прочая мужи, благородно просиявшими. Как не помянуть тут было Нила Сорского, с его Пустошью, и Иосифа Волоцкого, конечно, в обители какое-то время также подвизающегося…
А вот уже поздним лучезарным вечером, когда Пу́стынский и Ферапонтов старцы, игумен, благочинный с духовником23, келарь с подкеларником и служкой с большим фонарём впереди всех прошествовали до самого края братского келейного двора, государь их и свиту свою остановил. И там, торжественного горения преисполнясь, опершись о руку царевича Ивана справа, а о его, Федькину – слева, пал на колени перед игуменом Кириллом и просил смиренно о месте себе в обители. Не теперь, но как только душа его, устав от горести мирской, захочет ото всего удалиться, и лучшего места для стяжания Божественных исканий он не находит. И того же просил для сыновей, чтоб и у них, сейчас прям уже, кельи свои тут же были. Притом жаловал государь двести рублей единым вкладом на зачин дела этого. Игумен так растрогался, что слёз не удержал, и голосом дрогнул, государя благословляя… Конечно, по государеву чину здесь келий не было пока что, игумен обещал выстроить их наилучшим образом, достойным величия такого затворника, и сколь не убеждал его Иоанн, что не требуется монаху того, чего царю в палатах полагается, он кивал и ладонью умиротворял спор этот, и ясно было, что сделает по-своему разумению.
Колокол обители прозвонил протяжно искончание дневных трудов всех. Издали по водам, точно эхом, отозвалась Горицкая, и совсем уж еле различимо – Ферапонтова…
Казалось бы, полное благорастворение состоялось, к тому же май – время самое наилучшее для такого занятия, поскольку гнус несносный ещё не вывелся и не начал усугублять собою возносимые в небу молитвы, а было лишь тишайшее наслаждение несказанной лучезарностью во всём мире цветущем… И оставалось только ночное заседание со старцами, по обыкновению проводимое Иоанном, когда он уже в постели возлежал в отведённой ему палате, в игуменском подворье.
Федька приготовился опять к скучнейшему, зато скоро усыпляющему говорку старцев, которые все ему на одно лицо казались, благостному, тихонькому, как всегда, что он до сих пор видел. Так оно и случилось, и среди расспросов Иоанна о том, каково теперь их житьё в Пустыни, много ли там насельников, и чем они заняты, Дионисий вздохнул несколько раз, и с последнего начал, добыв из сумы поясной некий свиточек.
- Вот, составили мы тут со Старчеством полезную мысль, наставление. Особенно касается сие обежитийной братии как раз… Зачту, позволь, государь. «О благоговейном поведении в Церкви так надлежит рассудить себе: если из вас кто пришёл бы с жалобою к царю или же князю, смел бы пред ним стояти, испрошая, кое-как опираясь или преклонясь к чему, или с другим что говорити, или по нужде кому слово промолвити, и по немощи пред собою плюнет, или сморкнётся, или почешется где, или на сторону глядеть будет - разве на ум кому взбредёт! И то опасно вельми. Сколь же паче, братья, нам стоять бы со страхом и трепетом перед образом владычным Царя Небесного, Его же всячески боясь и почитая».
Гордый собою, Дионисий замолк, а Федька, уже почти засыпающий до этого, так живо вообразил себе живоописанную, кто во что горазд безобразящую в храме братию, что, не выдержав, рассмеялся.
- Прости, старче многоуважаемый, да разве ж об таком надо кому поминать!
- Коли не надо бы, так и не стали б мы утруждаться, - безо всякой обиды терпеливо отвечал Дионисий, свиточек засовывая опять в свою котомку, - а всякого по себе судить не следует. Иному необходимо внушение, какого другому не требуется…
- Понял, Федя, мудрость сию? Прежде смеха разуметь надо…
- Всё равно смешно! – отозвался Федька.
Однако на том шутки и кончились. Вздохнув опять, словно решившись, теперь старец Онуфрий из сумы грамоту достал, и та была куда увесистее, а главное – на дорогой бумаге писана.
- Хоть час уж поздний, государь, да не можем мы более ждать, а раз уж тебя Господь к нам направил… - скорбным шёпотом начал он, и замолк, ожидая дозволения продолжать. Иоанн кивнул, нахмурясь слегка. А Федьке подумалось, что очень уж богомолье это сходно с прошлогодним выездным надзором государя по Засечной черте, да по приграничным хозяйствам… И здесь не слава Богу. И где тут душою воспарить, когда тебя непрестанно оземь прилагают. Не терпели мирские заботы отлагательств, всюду по пятам за ними, а то и обгоняя, неслись вести, и до государева решения немедленного требования. Так, в пути, согласована была с Висковатым в апреле отправка в Англию купцов Степана Твердикова и Фёдора Погорелова, оба знающие английскую речь и могущие за государевы блага постоять, как за свои… И тогда же решали, худо или добро то, что вознамерились люди Московской торговой компании Елизаветиной, коли будет мир меж двух королей, датским и шведским, заключён, скупать подчистую все товары в Великом Новгороде, Пскове и прочих северных городах торговых, и в Нарву их доставлять, затем, чтобы купцов русских опередить в Риге и Ревеле, и самим всю выручку иметь. Конечно же, для своих купцов то было хуже, опять торговлю им рубили прямую из бухты святого Николая… Об том следовало обстоятельно, не на ходу, и со своими, и с посланником английским говорить, но думать надо было уже сейчас.
А где-то в начале апреля, по пути в Свято-Алексиевскую пустынь, посетило государя важное решение, давно уже отлагаемое, а именно – чтобы ответить, наконец, согласием на просьбу князя Мазлова, посла от шурина, Айдара Темрюковича, о возведении на Тереке града-крепости, для бережения от недругов. Доселе Турция через набеги крымчаков, угрозами этими непрестанными, никак укрепиться Москве на Кавказе, в стану союзников своих прямых, не дозволяла, и сейчас рассвирепеет, да всё едино теперь, если уступками мира не получается…
И это только часть, малая, которую Федька наблюдал и разуметь мог, из того ежедневного почти вала посланий, донесений, докладов, просьб, которые, как стая бумажных стервятников, кружила и преследовала государя на всём его пути и отдыхе. Были и добрые вести, конечно. Что межевание в Костромской уезде, что забрал государь в опричнину, завершено. Ну как, добрые (тут Федька усмехался внутренне, уже научась, что нет такого добра, чтобы всем приглянулось одинаково)… После казанских и прочих высылок и недавней казни князя Рыбина-Пронского, тамошнего «дворцового», осталось множество земель прежних хозяев, главным образом, братьев Адашевых и их родни и дворянства (Путиловых, Туровых, Ольговых, Сотницких, Образцовых… - всех не упомнишь), так вот их описать надо было до последней курицы, перевести на новый обиход, управленцев там назначить новых… К слову, воевода Басманов там же получил от государя в имение два села, Никольское и Бухалово, что для Басмановых хорошо, а для выселенных под Казань Тыровых, верно, наоборот. Таким образом, покончив с ещё одним удельным углом, Костромским, в свою пользу, государь доволен был премного…
Уже какое-то время шустро и так же внятным шёпотом старец Онуфрий считывал разнообразные прегрешения, которые позволяла себе братия Кириллова монастыря, и будто бы известно это всё ему стало от пересказа другой части братии, что возмущалась и огорчалась такому порушению прежних устоев и порядка. Об чём ими составлена была эта челобитная, на чёрном соборе обители якобы и подписанная.
- «А старец Леонтий (дворянин Увар Шивров), только постригся, а уж правая рука келаря, казначеем стал, а был учеником старца Никодима Будкова, известного как обвинитель старца Артемия, и знался с епископом Суздальским Афанасием, которого…»
- И что казначей этот? – государю не требовалось напоминать, конечно, ни про Артемия, с его злоключениями, ни про Афанасия, которому даже Синод пенял за стяжательство чрезмерное, и, кивнув, Онуфрий продолжал, ещё быстрее, опасаясь, видно, что государь утомится, и всего слушать не станет.
- В стяжательстве крайнем уличён. Только не Духа святого, первым делом, а всего того, чего монаху иметь не положено… «Из рушной милостыни, что Государь наш Иоанн Васильевич прислать на обитель изволил, вся роздана была всем, игумену и братьям по гривне, а из того в казну сдано было всего семьдесят гривен и два алтына из двуста, а прочие братья удержать её сочли вправе». Тут, государь, лучше б вовсе ничего не раздавать, чтоб в грех не вводить слабых сих.
- Так игумен на что?!
- Так игумен… сладу с ними не имеет, потому как и у Леонтия этого, и у другого старца, Александра, целая ватага своих приспешников тут! – страшным шёпотом, приблизясь, закивал согласно собрату Дионисий. – Ты глянь, государь, грамоту чёрного собора только тридцать подписали, а остальные - кто боится, а кто и с нечестивцами заодно, согласны… Повелось свои деньги иметь и добро, а старец Александр этот, до пострига ещё, поместье как бы монастырю отписал, да сам им правит доселе… И не один он, да… высокие всё то люди, не подступишься к ним.
Тут Иоанн сам велел читать далее и подробно. Оказалось, что при тайном обыске у Леонтия в келье обнаружилось двадцать шесть икон, разные книги, скатерти, полотенца, сапоги всякие пять пар, кадильница медная, шесть подушек, часы бо́евые и два налоя, а также запрещённые уставом сладости и деньги, на что он сказал, что деньги то его ученика Агапия Латынина и издержаны из казны на расходы, а и в келье ученика найденные сто рублей ничуть его не смутили, а заявил он, что деньги эти его собственные. «И все теперь также делать начали! И её хуже – берут соль монастырскую да везут продавать, а выручку себе берут».
- «Ещё у Латынина найдены были свёртки с порошками всякими, кои он опознать не сумел сам, дескать, не помнит, что такое, а в одном опознали миндаль толчёный, а в другом крысиная отрава…» - а ведь Бог весть что за зелья это, государь, и зачем это всё монаху, спрашивается?
- Таак… Уж не колдовать ли удумал!
Все осенились знамением, и от того, как Иоанн искоса кинул взор в его сторону, Федька осенился тоже, пробормотав как бы себе: «Или отравить неугодного кого…».
Дальше-больше, и тут уж совсем Иоанн помрачнел. Оказалось, старец этот Александр, опять же из помещиков окрестных, сперва в Пусныни поселился, и уже там безобразить начал, а временами в Кирилловом монастыре проживал, по милости игумена, а после уж по своему хотению, где со своими людьми, которых в Пуснынь приволок, жил не по чину монастырскому, в церкви не бывал и пил сильно в погребе. А после вовсе такую власть над братией обрёл, что игумена не стеснялся лаять срамно, и старцев соборных, что ему замечания делали и совестили, и стал стегать всех батогами без позволения игумена, кто ему перечил, грозить в железы и на цепи сажать, и наказывать всячески, и делал так, а вдобавок стращал, что оговорит и игумена и старцев перед Государем, - от этих бесчинств братия разбегаться стала, а старцев соборных (Христофора, Касьяна, Геронтия, Иова и Геласия) вымел вовсе из обители и даже в Пустыни донял, и они до моря подались… Прознавши о приезде государя, безобразники сии из обители скрылись, конечно же, да опять вернутся.
- Ну и дела, честные отцы. А Кирилл мне ни полслова. Или вправду оговора боится? Так на то и суд наш правый дан, чтоб кривду от истины отличать. Неужто и ему есть чего скрывать, окромя потворства этакому послаблению порядков? Ну ладно Шереметев с Хабаровым и Фоминым, пьянь, чревоугодники, и только… Но такое!
Онуфрий и Дионисий переглянулись только и потупились сокрушённо, мол, тут уж ты сам, государь…
- И вот же хочется мне спросить, и не у него одного! Что ж такое выходит?!– Это не они у вас посригаются, это вы у них постригаетесь, и не вашим Уставом они живут, а вы их уставами живёте!.. И приходя к вам, бояре свои любострастные порядки заводят, сегодня один – такое, завтра другой - иную слабость, и так мало-по-малу весь обиход монастырский испразднится, и совсем тогда от мирского неотличен будет. А мне ещё иные говорят, мол, ежели мы за боярами бегать не станем, монастыри оскудеют. Оскудеют ли?! Прежде бояре за вами бегали, о душе беспокоясь истинно, и тем обители ваши, напротив, процветали! – голос Иоанна возвысился до гневного почти, как если б перед ним сейчас были те священники, к кому он обличительно обращался, и взор его неистово-отрешённым сделался. - Прежде в Кириллово-Белозёрской обители иголки c ниткою найти нельзя было, по скромности бытия, однако преподобный Кирилл такое благочиние держать умел, что слава про него до меня дошла, и сам я пожелал в том увериться, и уверился, как и прочие, и тем только обитель его окрепла! И что вижу я, двадцатью годами позже, увы мне! Что за святость сберегается за стенами каменными против прежних, хоть ветхих, да более крепостных?24
Федьке даже жаль стало бедных и честных старцев, до того они понурились и как-то съёжились, кивая и вздыхая, и вторя Иоанну, когда умолк его вопрос, что да, ныне в обителях духу Нила Сорского вовсе не стало, а одним только накопительством богатств мирских дело такое не держится… Во всём Господом предположено равномерное сочетание, и ни одна крайность добром не является.
Засим помолчали все, и молитвою совместной завершили долгий вечер.
От себя же Пустыни и Ферапонтовскому монастырю государь дары преподнёс, и Федька с Наумовым и Годуновым, которые тут же, в сенцах, были, отнесли их на двор, в повозки, в которых старцы прибыли. За что долго те винились перед Иоанном, ссылаясь на немочь лет и больные ноги, не позволяющие им больше пешком путешествовать, как то пустынникам положено.
С тем и отпустил Иоанн старцев, пообещав с челобитной их разобраться. И за смелость и верность долгу поблагодарив.
Однако это благое дело пришлось отложить, потому что другие, потяжельче, разбирательства нечаянно свалились, и на Иоанна, и на ближних его, как только они, ночь переспав, и день проведя в обратном пути к Вологде, устраиваться стали на отдых во дворце. Не прошло и часу, и только начали все укладываться, как в ворота Спасской башни загрохотали. Поднялся переполох, и государю доложили, что прибыл Фёдор Иванович Сабуров, из Вильно25 прямо, с провожатыми, и срочное дело у него к государю.
С Сабуровым, ехавшим через Москву, прибыл Васька Грязной, и сходу всё напомнило о дворцовом быте, так он начал шуметь и мельтешить по своему обыкновению. Мчали от Москвы на ямских парах, а то Сабуров со своим стремянным и сотником падали уже от утомления, до того пришлось им нестись скоро. А дело было в том, что король польский Сигизмунд созвал сейм и назначил Сбор посполитого рушения26 на семнадцатое число мая, под Молодечно… И военные листы королём уже подписаны. О том доподлинно стало известно воеводе Сабурову от верных людей в Гродно, а человек воеводы Басманова прибавлял к тому сведения, что сбор Рушения Сигизмунд тем объясняет, что, якобы, русские послы от царя Иоанна не явились в срок под Оршу, как договаривались, в конце марта, и крепости на Полоччине русский царь продолжает строить, а стало быть, не хочет мира. Что было неправдою, поскольку послы как раз-то явились (и староста гарнизона литовского тамошнего, Филон Кмита́-Чернобыльский, их сам принимал, в том лазутчик наш отчитался!), не смотря на все старания литовских приставов водить их околичностями как можно дольше аж через Гродно… И Сигизмунд о том не мог не знать, конечно же! По всему выходило, что это как раз Литва нарушает договор, и, не дожидаясь переговоров, для чего-то собирает большое войско, точно для войны, а не оговоренного числа сопровождения, вдоль Полоцко-Смоленского пограничья.
Новость была и впрямь оглушительной. Однако и сам Иоанн исподволь собирал в поход не пять условных тысяч, но всё ж никто не ожидал такого встречного коварства от Сигизмунда, явно до этого не собиравшегося открыто воевать с Москвой и как раз время тянувшего.
Тут же созвали совет. Воевода Басманов, по счастью вернувшийся из Слободы на днях по Вологодским делам, высказал общее мнение, что чтобы там король польский себе не замышлял, и какими бы хитростями не заманивал сейчас их, что бы этот созыв шляхты не значил, надо срочно распоряжаться о походе, немедля же слать указания прежде всего в Полоцк, конюшему Челядину, в Смоленск – Салтыкову и Колычёвыми, и в Москву – Вяземскому и Мстиславскому.
Еле державшийся на ногах Сабуров, весь в дорожной пыли, выложил на стол бумаги, и его с людьми отпустили спать.
- Ухму. Ага… Берестейское воеводство… Трокское воеводство… Веленское… Менское… Так… Почты радных панов… Так… Почты татар… Всего до двадцати семи тыщ скучить смогут. Ого! – воевода Басманов водил мощным чуть согнутым пальцем по столбцу начертанных сведений, вчитываясь ещё раз, и передавая Годунову для сохранения. – Хотя, ни разу единого не припомню, чтоб вот так они взяли да собрались. От силы четверть если явится… Разве что особый случай? – он смотрел на государя, молчаливо внимающего их рассуждениям и пощипывающего ус.
- А мы?
- А мы, если быстро, примерно вполовину. Однако пушек у нас втрое больше против, - воевода Басманов кивнул на Пушкарский двор, где уже свезено лежало штук триста больших и малых орудий, и ещё до двухсот готовы были к отправке в Москве. – Тут нам без пушек делать нечего… А так, против нас они если и решатся, то и пусть, на свою голову! Быть тебе, Великий государь, тогда и Польским владыкою тоже.
Далее Иоанн стал диктовать послания, изредка обращаясь за советами к воеводе Басманову, и первым делом решено было самым спешным что ни есть образом нестись к Челядину в Полоцк.
- К слову… Отчего нету вестей от него самого?! – Басманов переглянулся с князем Сицким, и тот руками развёл.
- От Висковатого27 тоже что-то ни гугу… Про прибытие послов весть была, а про это?
- Не поспели, может.
- А Сабуров аж из Вильно поспел, значит.
- На что намекаешь, Данилыч? – осклабился Грязной, выразив общие нехорошие подозрения.
- Да так. Ладно, посмотрим завтра.
- Кого пошлём куда, давайте решать. Полоцк первым делом.
Федька, молчавший всё время доклада и совета, шагнул к их столу.
- Я поеду в Полоцк! У меня кони лучшие - быстрее на день, самое малое, чем на ямских, доберусь.
Это неожиданно прозвучало, и он, не дожидаясь ничьего ответа, к Иоанну кинулся, с поклоном:
- Дозволь мне ехать, Государь! Только дай с собою, кого попрошу… Из Полоцка, помнишь, с реляцией катался до Старицы, так дорога известная! Подлиннее малость…
Иоанн раздумывал недолго. Казалось, в том, что шлёт он с важнейшей бумагой к всесильному конюшему своего бесценного кравчего, а не кого-то другого, усмотрел он веселье особое… Грязной, тут же и позавидовавший, и оценивший скрытое в этом, наверное, какое-то царёво измышление, зловредно осклабился:
- Это вам не какой-нибудь Тороканов-Пятый28! Это за малым делом чуть ли не сам… Государь к вам явится! Эх, Челядин ещё не знает, каковой гонец ему сужен!..
Государь усмехался, шутка Грязного пришлась забавною…
Согласие было тут же получено, и Федька, в возбуждении великом, назначил себе в провожатые Чёботова и Вокшерина. И надо было ещё одного хотя бы, всё же семьсот вёрст да не по простому самому пути.
- Так Сеньку своего и бери, - воевода расстилал тут же большие карты, Полоцкого повета и Московско-Ладожского направления, с намерением вычертить дорогому гонцу дорогу… В коротком совещании пришли к тому, что Федька прав, и верхами на аргамаках выйдет скорее всего. Лишь бы с погодой повезло! Дождей бы не зарядило… Весенний дождь лишним не бывает, говорят, но не в этот раз.
