– Это ничего! – успокоил руководивший работами невысокий полненький капитан. – Ядро земли крепкое. Мы до него доберемся.
– А нельзя обойти? – поинтересовался я у одного из бойцов.
– Нельзя, – твердо ответил тот. – Будут отклонения от прямой линии. А приказано вести прямо.
Мне сразу почему-то вспомнился наш замечательный школьный наставник Дуралюмин.
И, как оказалось, это было еще только начало…
Сразу за проходной шла короткая асфальтовая дорога, которая заканчивалась широкой прямоугольной площадкой – плацем.
Слева и справа от плаца вытянулись одноэтажные казармы, перед которыми лежал аккуратно подстриженный газон. На нем росли высокие березы.
Впереди виднелся фасад еще одного здания, колоннами похожий на помещичий дом. Это была столовая, как я узнал позже.
Плац убирали и мыли. Несколько бойцов по очереди выплескивали воду из ведер. Шеренга солдат плотно сдвинутыми швабрами гнали эту воду перед собой.
На влажно блестевшей поверхности асфальта проступали белые пятна от вороньих испражнений, будто весь плац был болен человеческой болезнью витилиго.
С берез за процессом следили вороны. Время от времени они что-то прокаркивали и перелетали на другие ветки.
По узенькому бордюру между газоном и асфальтом метался сержант – сверхсрочник в большой офицерской фуражке.
– Надо, ребята! Надо сделать! Вы же комсомольцы!
Коричневая офицерская сумка билась у него на боку.
Распределение.
Сразу по приезду нас отвели в баню и выдали солдатское обмундирование.
Форма преобразила нас. Все ходили возбужденные. Брали под козырек и докладывали друг другу.
– Так точно! Слушаюсь! Бу сделано!
Наконец предбанник покинул последний. Руководивший помывкой прапорщик скомандовал:
– В колонну по три становись!
Это у него вылетело легко и свободно, как бы само собой. Он, видимо, ничуть не сомневался, что его команда будет так же просто и красиво выполнена. И отвернулся.
Я от избытка чувств подошел к нему военным шагом и выкрикнул:
– Есть!
Он внимательно оглядел меня сверху донизу.
– Стройся! Ты сюда прибыл служить, а не жрать!
И снова отвернулся.
Все завозились и затоптались. Увы! Та уверенность и убежденность, что звучали в словах прапорщика, никак не воплощались в действие. Все сбились в кучу и растерянно смотрели друг на друга.
И тогда я решил взять инициативу на себя.
– Беритесь за руки по трое! И прижимайтесь теснее!
– Что ты изобретаешь? – повернулся прапорщик.
– Строю колонну, что бы она была крепкой, – пояснил я. – Один прутик может сломать каждый, а если свести все прутики в один веник…
– Понятно, – прервал меня прапорщик. – Городской?
– Ага.
– Тусовка? Фарцовка? – он изобразил непристойные движения бедрами.
– Как вы угадали?
– Ничего, – успокоил меня младший командир. – Здесь тебя сделают настоящим бойцом.
Само распределение происходило в актовом зале. Офицеры с маленькими звездами на погонах выкрикивали фамилии и уводили новичков.
Меня долго не вызывали, и я уже начал подумывать об ошибке моего призыва.
– А что ты здесь сидишь? – удивился привезший меня лейтенант.
– Жду.
– Так ты уже определен ко мне в роту.
– А где это?
– Здесь. В воинской части двенадцать семьсот шесть.
– Не знал.
– Между прочим, гвардейская танковая часть.
– И что – я тоже буду гвардейцем?
– Непременно.
Я ошалело покрутил головой. Во как! Не успел я надеть военную форму, как тут же стал гвардейцем. У меня еще гражданские батоны в зубах застряли, а я уже вступил в когорту привилегированных воинов.
Гвардейцы всегда одерживают победы. А после их красочно отмечают. Мне представились поющие и танцующие цыгане, пенистое шампанское в бокалах и ночные вакханалии с юными одалисками.
– Да-а-а!..
Впрочем, я, наверно, перепутал гвардейцев с гусарами. Да и обстановка вокруг не предполагала подобных забав.
– Тищенко! – позвал лейтенант.
– Слушаю, товарищ лейтенант.
К ним подошел тот самый прапорщик, с которым мы вместе строили колонну. Выражение лица у него сделалось кислое и обиженное. Он что-то пробурчал под нос. Я уловил лишь одно слово:
– Чмо!
– Токарь второго разряда! – представил меня лейтенант. – Основа есть. Остальному – научим. Забирай бойца.
Первая ночь.
Ремонтная рота, в которую я попал, была кадрированной. По мирному времени в ней числился десяток бойцов, из которых в наличии было всего двое: узбек Алик Утеев и таджик Эдик Рахманов.
Рядовой состав нашего скромного ремонтного табунка располагался в казарме танкового батальона, куда поместили и меня, вместе с танкистами, которые были в полку главными.
Свою первую армейскую ночь я провел отвратительно. Досаждали комары, чужой храп и пуканье. Я долго не мог заснуть.
А потом вдруг провалился в сон и сразу вернулся в гражданскую жизнь…
В отделе намечался день здоровья с выездом за город. По этому поводу среди сотрудников распределяли обязанности.
– Семенов! За тобой спиртное, – объявил мне наш профорг Тюкин.
– Ладно, – согласился я. – А что надо делать?
– Купить водку. Петрович, сколько будем брать? – обратился Тюкин к ветерану отдела Сарапаеву.
– По бутылке на нос. Итого двадцать. – пробасил тот.
– Нас же в отделе восемнадцать. И есть женщины.
– У нас женщины и мужчины равны, – вмешалась в разговор младший научный сотрудник Лариса, посверливая меня глазами.
– Верно, – поддержал ее Сарапаев. – И запас всегда нужен. Если не доберем – куда в лесу бежать?
Мне вручили деньги и отправили в магазин.
Очередь в магазин тянулась с улицы. Я протиснулся в двери, чтобы справиться о наличии водки. На меня заорали и стали толкать…
Я проснулся.
От неясного гула голосов, топота ног по деревянному полу дрожали стенки в казарме. В рассветной полутьме метались фигуры полуодетых людей.
– Что это? – спросил я у соседа Алика Утеева.
– Это у танкистов. Тревога, – он сладко зевнул. – Это не нас, спи!
Первое задание.
Несмотря ни на что, утром я встал в превосходном настроении.
Гвардеец, военный человек – новая жизнь манила и интриговала меня. Мне немедленно захотелось совершить какой-нибудь подвиг.
Например, закрыть грудью вражеский пулемет. Но только чтобы его в этот момент заклинило. Или кончились патроны.
Или поднять людей в атаку с криком:
– Ура!
Но что бы враг испугался и побежал. А не стал отстреливаться.
Или ползти по-пластунски, на животе, чтобы передать важный пакет. Или взорвать мост. Или зажать зубами оборванный телефонный провод и восстановить порушенную связь. Но чтобы гаишники обязательно перекрывали движение, когда буду пересекать дорогу, чтобы меня не раздавили как бесполезную гусеницу.
Словом, хотелось выполнить трудную боевую задачу, остаться живым и скромно ждать в уголке награду и славу.
А с понедельника я решил готовить себя. Заниматься зарядкой, обливаться холодной водой, дважды в день чистить зубы. И обязательно отдыхать после обеда в мертвый час. Если, конечно, он будет – как в пионерлагере.
И меня совсем не напрягло, когда прапорщик Тищенко прямо с утра взял меня в оборот.
– Солдат должен уметь все! – объявил он.
– Так точно! – молодцевато вытянувшись, подтвердил я.
– Голосистый! – заметил он. – А пилить и колоть дрова умеешь?
– Так точно!
– Вот сегодня этим и займешься!
– Это боевая задача? – спросил я.
– Самая боевая! – подтвердил прапорщик.
– В рамках конверсии? – уточнил я.
– Именно. В этих рамках. А можно на козлах. Это удобнее.
– Есть! Разрешите выполнять?
– Ладно, – размягчился прапорщик, – пойдешь с Утеевым и Рахмановым.
– Разрешите быть старшим группы?
– Командовать хочешь?
– Так точно! Есть! Слушаюсь!
– Вот и слушайся… А старшим у вас будет Утеев. Утеев, помнишь, куда идти?
– Ага.
– Что такое ага? – возмутился прапорщик.
– Есть!
– Ну, идите.
– Так надо пилить и колоть дрова? – переспросил я.
– Ну да! – подтвердил Тищенко, вглядываясь в мое лицо.
– Слышали? – повернулся я к своим напарникам.
– Да.
Я задержался возле прапорщика.
– Зря вы не сделали меня старшим. Что-то я в них сомневаюсь.
Тищенко пробуравил меня взглядом. Но не заметил в моих чистых голубых глазах ничего кроме горячего желания добросовестно выполнять приказ.
– Ты не сомневайся, – напутствовал он меня. – Ты действуй.
Мы подошли к сараю. Как сказал Утеев, это был сарай нашего прапорщика. Прямо посередине сарая стоял желтенький «Запорожец». Внутри него вдоль стен были сложены аккуратные поленницы дров. Снаружи у стены валялись толстые суковатые бревна.
– Пиляй! – предложил мне Утеев, протягивая пилу.
– Я лучше каляй.
– Что, что?
– Ну это – рубай! – я сделал движения руками сверху вниз.
– А-а!..
Он потянул бревно к козлам. Я его остановил.
– Что ты собираешься делать?
– Пилять с ним, – он указал на Рахманова.
– Балда! – завопил я, хватаясь за голову. – Ты понимаешь русский язык?
– Понимаешь.
– Что тебе велел напилить и наколоть прапорщик?
– Дров.
– Дрова! А что собираешься пилить ты?
– Эта! – Он указал пальцем.
– Бревна! А такого тебе никто не приказывал.
Он призадумался. А я продолжил атаку.
– Приказ командира – закон для подчиненных. Ты хочешь его нарушить. В военное время тебя бы отправили под трибунал.
– Дрова надо жечь, – возразил бедный Алик.
– Правильно! Чем больше чурка, тем выше пламя. Чем выше пламя, тем больше жар.
– А это? – Он ткнул пальцем в бревна.
– Это он приготовил для строительства бани. Сруб. Пятистенок. – Я развел руки в разные стороны. – Нужно быть полным идиотом, чтобы портить столь ценную древесину.
– Пойду к прапорщику, – не сдавался Утеев.
– Напрасно, – сказал я. – Ты покажешь себя глупым и бестолковым человеком. Опорочишь нацию, которая славна своими выдающимися мыслителями.
Я был многословен, красноречив и убедителен.
Мы честно выполнили приказ. Мы напилили дрова. Сколько успели. Примерно половину поленницы.
Когда прапорщик увидел плоды нашего труда, он схватился за голову. И ничего удивительного: конверсия – процесс для военных болезненный.
А желания совершить подвиг у меня не поубавилось.
Вступление в профессию.
Лейтенант Изотов завел меня в мастерскую возле танковых боксов.
– Вот твое рабочее место, – поведал он, – верстачок, тисочки, точило.
Верстак стоял чистый. Тиски были аккуратно прикручены. А на точиле даже находился защитный пластиковый экран.
Лейтенант смахнул щеткой с верстака несуществующие пылинки.
– А это инструмент: рашпили, надфили, мечики, плашки, – повел он рукой.
Инструмент был аккуратно разложен по полочкам, подписан и пронумерован.
– Есть и токарный станок. Но – не работающий.
Все это великолепие могло произвести сильное впечатление на настоящего металлиста. И, по разумению лейтенанта, я должен был захлебнуться от восторга и подпрыгнуть до потолка.
Он совершенно не понимал моих планов. Он видел во мне будущего воина – ремонтника. А я мечтал как бы всего этого избежать.
Я знал про себя: все, что я делаю руками, у меня выходит плохо и коряво. Я знал, но не комплексовал.
Я верил в теорию компенсации. Если у человека один орган работает слабо, то другой – трудится с избыточной силой. И, если у меня непригодные к работе руки, то зато умная, полная мыслей и идей, голова.
Так я считал. Это меня грело.
Лейтенант об этом даже не догадывался, поэтому с энтузиазмом продолжил:
– Сейчас мы изготавливаем каркасы из арматуры.
– И как это производится? – поинтересовался я.
– Просто. Берем арматуру, режем ее на куски: четыре – по полтора метра и пять – по восемьдесят сантиметров.
– Я, пожалуй, запишу.
– Можешь записать. Но это легко запомнить: четыре – по полтора, пять – по восемьдесят.
– Да, это незатейливая работа, – согласился я.
– Это еще не все, – предупредил лейтенант. – Короткие куски гнем в квадрат со стороной двадцать сантиметров. Длинные прутья – это вертикальные стойки, а квадраты – это стягивающие и удерживающие конструкции. Стойки крепим проволокой по углам квадратов. И все! Каркас готов!
– Здорово придумано! – одобрил я. – А кто все это делает?
– Что?
– Ну это: режет, гнет, привязывает?
Лейтенант согнал с лица выражение доброжелательности.
– Все это делаешь ты! Режешь ножовкой по металлу, сгибаешь в тисках. Привязываешь произвольно – лишь бы вся конструкция держалась.
– Я все понял, – сообщил я.
– Вот и отлично! Это не совсем токарная работа, – извинительно заметил лейтенант, – но это – холодная обработка металла, в которой ты числишь себя специалистом.
– Верно, – подтвердил я.
– Тогда – вперед! – одобрил он мои будущие действия.
Арматура – длинные ржавые прутья – кучей лежали на улице возле мастерской. Бойцы пилили ее прямо на месте, сидя на корточках и положив под место реза деревянную чурку.
Признаюсь, меня не вдохновило ни само действо, ни будущий результат.
В самом деле, людей давно запустили в космос, детей научились зачинать в пробирках и окончательно разобрались, что атом, хоть и маленький, но очень и очень удаленький.
И в это же самое время, забыв о всех достижениях цивилизации, я должен был пилить металл ручной ножовкой, да еще и в весьма неудобной позе.
Да это же прямая дорога в пещеры, в каменный век, добывание огня трением.
Разумеется, я отверг этот тупиковый путь. И про теорию компенсации я вспомнил не зря.
Я отделил от верстака электрическое точило, снял с него ненужную защиту и добавил удлинитель, чтобы достать до розетки.
А после этого я стал пилить арматуру углом точильного круга, держа агрегат в руках на весу.
Арматура раскалялась докрасна и быстро резалась. Вокруг меня собрались бойцы.
Из под точила летели снопы оранжевых искр. Алик Утеев подставил под них фанерку. Они стукались о нее и разлетались в разные стороны.
Алик радостно смеялся. Алику процесс понравился.
Минут за двадцать я нарезал три комплекта и за день вполне извел бы на заготовку все прутья. Если бы процесс не прервали.
Передо мной стоял прапорщик Тищенко.
– Ты что устроил? – грозно вопросил он.
– Выполняю задание командира! – сухо ответил я. – Пожалуйста, не мешайте!
– Да ты за час сожжешь годовой запас абразивных кругов!
– Зато сделаю легко и быстро!
– А кто тебе обещал, что будет легко? – зловеще осведомился прапорщик, сворачивая удлинитель. – Все-таки ты будешь делать каркас?
– Буду! – коротко согласился я и прямиком отправился к лейтенанту.
Компенсационный механизм работал у меня на полную мощь.
– Товарищ лейтенант, а не кажется все это вам примитивным и глупым.
– Что? – напрягся он.
– Резать арматуру вручную, когда есть великолепный токарный станок.
– Я ж говорил – он не работает.
– Его надо починить и наладить.
