«Чушь какая!» – сделала вывод Мила, но по итогу листочек с непонятными иероглифами и циферками получила.
– А дальше что? – перед тем как покинуть место проведения процедуры, скучающе осведомилась она.
– Идите документы оформляйте… Следующий!
Отношение было таким, что Мила не удержалась от выразительного закатывания глаз. По её личному мнению, она каким-то форменным безобразием занималась, а маги ещё и вели себя так, будто все им обязаны. И всё же отсутствие выбора сыграло свою роль. Мила заняла очередь на оформление документов и с надутым видом села на лавочку, тесня тем двух женщин, уже прошедших «экзекуцию». Они ожидали, когда закончат все остальные, чтобы наконец-то узнать результат своего поступления, и вся их беседа сводилась либо к выражению тревоги, либо к пустым мечтам. Слушать это было просто невыносимо.
– Простите, быть может, вы мне поможете? – вдруг возникла перед скамейкой ещё одна женщина. Одета она была опрятно, но очень простенько. Руки выдавали, что ей привычен тяжёлый труд, а наивное выражение на лице наводило на мысль, что она откуда‑то из глубинки.
– Чем помочь? – добродушно спросила Мила, но женщина, скосив взгляд на мясницкий нож, отпрянула на пару шагов, а после, выразительно глядя на болтающих кумушек, повторилась с вопросом.
– Простите. Поможете мне?
– А чего тебе надобно? – не особо вежливо осведомилась одна из женщин.
– Мне… мне тут заполнить что-то дали, но я неграмотна. Я всю жизнь прачкой у Его милости служила, как читать да писать не ведаю.
– Ну давай, помогу немного.
Из-за того, что её к обсуждению не пригласили, Мила сделала вид, будто ей нет никакого дела до происходящего. Однако, это было не так. Она не упустила из внимания ни одного слова, а потому позже, когда прачка ушла, стала невольной слушательницей такого вот разговора.
– Я чуть до слёз не рассмеялась, когда ты ей галочку напротив факультета Воздушной Стихии поставила, – весёлым шёпотом призналась одна из кумушек.
– А зачем мне вражиня? Видала, какие у неё данные целителя хорошие? Чтобы эта дура наперёд меня поступить смогла, нет уж!
– Да-да, я потому и промолчала.
Миле стало неприятно из-за услышанного настолько, что она встала в намерении размять ноги. Ей даже захотелось образумить глупышку-прачку, столь легко доверяющую незнакомым людям, но та уже сидела за столиком, где оформляли документы, и, подумав, Мила не стала ничего предпринимать. Вместо этого она о своём будущем задумалась.
«Какой факультет указать, чтобы места ещё были?» – не давала ей покоя дилемма. Ведь Милу нисколько не волновали особенности стихий. По её скромному плану она поступала в академию и тихонечко делала ноги при первой же возможности.
«Деньги. Меня там мои денюжки ждут!» – подогревала ей пятки мысль.
– Мила Свон! – между тем прозвучал голос старшекурсника, занимающегося бланками. – Где Мила Свон?
– Я это! – оживилась Мила, и старшекурсник, бросив взгляд сперва на список в своих руках, а потом на подходящую к нему щуплую девушку, строго осведомился:
– Вы точно мисс Свон?
– Да.
– Возраст тридцать один год?
– Ну да.
Мила удостоилась крайне пристального и вместе с тем недоверчивого взгляда. Такой худышке, каковой она являлась, от силы положенные двадцать шесть лет едва можно было дать. Но свои замечания старшекурсник оставил при себе. Он всего-то спросил:
– Подтверждающие личность документы с собой?
Мила аккуратно расстегнула верхние пуговички одежды и достала из-за пазухи вложенную под кожаную обложку карточку. Как и все бедняки она очень трепетно к ней относилась несмотря на то, что…
– Чего застыли? – зло засопела Мила, когда увидела насколько перекосило лицо мага. Она так‑то была тихой и мирной девушкой, но завсегда остро реагировала на чужое высокомерие. Чувство собственного достоинства у Милы Свон было чрезмерно развито для простолюдинки, и проблем это обстоятельство доставляло ей с лихвой. Однако, поделать с собой она ничего не могла. Вот и сейчас Мила подобралась подобно бойцовскому петушку и после заявила:
– Я Мила Свон, мне тридцать один год и да, вот такое у меня прошлое. Это что, как‑то на правила поступления влияет?
– Нет, мисс, – ответил старшекурсник с такой интонацией, что своё личное мнение всё равно ярко выразил. Но Мила уже не впервой сталкивалась с реакцией людей на доставшуюся ей в документе пометку красными чернилами. Такой знак ставили, чтобы обозначить занимающихся проституцией женщин, дабы в будущем сей щекотливый нюанс биографии никогда и ни от кого нельзя было скрыть.
– Сейчас вам надо пройти вот это тестирование, а после вот этот договор самостоятельно заполните. Присаживайтесь, приступайте.
Вручив Миле бланки, старшекурсник принял отрешённый вид и сел обратно на своё место. Молодая женщина с недовольством поглядела на него и только затем заняла положенный для неё стул да принялась с грустным видом перелистывать многочисленные страницы.
– Вы зачитать мне всё это можете? – наконец, вынужденно спросила она как можно мягче.
– Это противоречит правилам академии.
– Хм, а пояснить некоторые пункты?
– Это противоречит правилам академии.
– Что, даже на вопрос есть ли разница левой или правой рукой заполнять промолчите? – съязвила Мила, но старшекурсник был непоколебим.
– Обладаю всеми на то полномочиями.
– Ну и ладно, сволочь, – буркнула Мила совсем не милым голосом и вальяжно растянувшись на неудобном стуле принялась вглядываться в строки. Чтение, слепой бы заметил, давалось ей с большим трудом, а договор ещё и простецкой детской сказкой не был. В нём использовались сложные обороты речи, да и сам шрифт оказался каллиграфической прописью – всё, чтобы неотёсанные деревенщины сбились и где‑то не там галочку поставили.
– Мисс, вы задерживаете остальных, – между тем сказал старшекурсник, так как дело у Милы Свон продвигалось чрезвычайно медленно.
– Собственная судьба, знаете ли, стоит такого пристального внимания.
– Быть может, заполните где-нибудь в сторонке, а потом сюда подойдёте? Так многие делают.
– Пусть делают, а мне и здесь хорошо. Удобненько.
– Но другие ждут.
– Пусть ждут, сейчас моя очередь.
Старшекурсник зло засопел, но происходящее не комментировал до тех пор, покуда взгляды его товарища, вынужденного принявшего на себя всю работу, не стали совсем уж злобными.
– Да сколько можно, мисс? – напоказ громко воскликнул он тогда.
– Ну, раз правила академии запрещают вам помогать мне, то ровно столько, сколько нужно, – с каменным безразличием ответила Мила и снова уткнулась в бумаги. Ей оставалось заполнить ещё целых две дюжины страниц.
Старшекурсник аж пунцовым от злости сделался, но нашла коса на камень, как говорится. Он ненадолго встал, подошёл к товарищу, чтобы что-то виновато шепнуть ему, а после вернулся на место и, упрямо скрестив руки на груди, больше не спускал с Милы Свон глаз. Весь его вид при этом говорил: «Ну вот только испорть бланки, гадина, других ты точно не дождёшься!». Однако, о своём намерении избавиться от абитуриентки такой вот хитростью старшекурсник благоразумно молчал. Он словно превратился в хищника, караулящего желанную добычу.
– Аир Нерд, да что там у вас? – между тем подошёл к нему со спины декан факультета Водной Стихии профессор Саймон Каттильский и, стоит заметить, выглядел этот молодой и приятный на вид мужчина более чем раздражённым. – Что мне на вас жалуются, что вы больше часа с одной абитуриенткой возитесь?
– Я вожусь? – оскорбился до глубины души старшекурсник и выразительно указал ладонью на Милу. – У меня тут исключительный случай.
– Какой такой случай? – приглушая голос, продолжил наседать декан. – Аир Нерд, если абитуриент неспособен заполнить договор, то вам известно куда его направить. Мы академия, высшее учебное заведение, а не школа обучения чтению и письму, демоны вас побери!
– Но она договор заполняет. Вот же, вписывает данные, – посмел возмутиться бедный старшекурсник, так как нисколько не желал остаться крайним и во всём виноватым. При этом Мила, отрываясь от письма, мрачно поглядела на студента, но вскоре продолжила писать корявым почерком.
– А у нас церемония посвящения в студенты срывается, – ещё тише и ещё злее проскрежетал декан. – Вам ведь какое указание было? Со всем закончить до пяти часов по полудни. А сейчас сколько?
– Профессор Каттильский, вы же сами видели, какой наплыв абитуриентов. Когда я сам поступал, такого не было.
– Вы мне ещё так же, как все остальные, грустно вздохните и сообщите, что это верная примета к скорой войне, – презрительно буркнул декан, после чего выразительно посмотрел на Милу. – Мисс, ваше время на исходе. Ждать вас до бесконечности никто не собирается.
– А кто вы такой, чтобы мне что-то указывать? – мигом взъелась Мила.
– Профессор Саймон Каттильский, декан факультета Водной Стихии. В этот год я несу обязанность за организацию приёма слушателей, и поэтому имею полное право указывать вам.
– А-а-а, – протянула Мила с досадой, после чего её рука резко сменила положение с одной строки договора на другую, и, поставив галочку в совершенно другом месте, молодая женщина призналась. – Мне всего одна страница осталась. Я сейчас.
От команды «нет, не сейчас, а сейчас же!» Милу невольно спас подошедший дроу. Саймон Каттильский не смог проигнорировать столь злого на вид коллегу, а потому вопрошающе уставился на него.
– Господин фон Дали интересуется, отчего ему до сих пор не предоставлен список будущих слушателей.
– У нас всего два абитуриента неопрошенными остались. Вот эта и вот, – указал взглядом Саймон Каттильский на Милу и ещё одного мужчину… секундой позже довольно поднявшегося со стула.
– Я понимаю, что такова особенность вашей стихии – вода априори неумело держит границы. Но ваш предшественник всё же справлялся без таких вот очевидных эксцессов, – прозвучало тихое оскорбление, в котором отчётливо слышались нотки льда. – Или же они для вас неочевидны? Тогда сообщаю, кое-какой эльф всё чаще посматривает на часы, а у ворот нетерпеливо переминаются с ноги на ногу двести девятнадцать ранее принятых слушателей.
– Мы уже закончили, – стиснув зубы, объявил декан факультета Водной Стихии и с раздражением потребовал от Милы. – Сдавайте как есть. Не успели, так значит не приняты.
– Но я успела, вот, – обиженно произнесла Мила и даже улыбнулась деканам. После чего она сложила все документы в стопку и с гордым видом передала их старшекурснику, обязанному эти самые документы принять.
– Проверьте сначала насколько выбранный факультет соотносится с баллами силы по стихии, среднее-то вам уже примелькалось. Вдруг всё остальное даже смысла проверять нет? – холодно посоветовал дроу с высоты своего многовекового опыта.
Некий аир Нерд согласно кивнул и принялся суетливо перелистывать страницы. Затем он уткнулся носом в карточку, что Миле Свон выдали после проверки её способностей, и кисло поморщился.
– Ну? – нетерпеливо спросил профессор Каттильский.
– Придётся дальше проверять, – признался старшекурсник, и тем вызвал крайне неодобрительные переглядывания.
– Я пока узнаю, насколько готовы общие списки. Уж в случае чего одну абитуриентку в них впишем, – устало, но в целом миролюбиво произнёс дроу. Было видно, что его раздражает необходимость заниматься подобным, но престиж академии требовал.
– Буду вам признателен, – вынужденно поблагодарил Саймон Каттильский. Умом он понимал, что действительно напортачил. Ему следовало привлечь больше студентов или как‑либо ещё ускорить процедуру приёма, но в силу неопытности он ничего такого не предпринял. Он стал деканом всего год назад. Ему виделось, что проблема и не проблема вовсе, что его студенты и преподаватели сами со всем справятся, если он не будет, как сторожевой пёс, стоять у них над душой… М-да, неправ оказался. И не иначе именно понимание этого не позволило ему отойти от проверяющего документы старшекурсника. А тот в своём желании от Милы Свон избавиться принялся изучать бумаги со всей дотошностью.
– Ну? – невольно притоптывая ногой от нетерпения, поинтересовался Саймон Каттильский, когда увидел, что Найтэ Аллиэр уже к ним возвращается, а воз, как говорится, и ныне там.
– Да-да, я скоро.
– Аир Нерд сейчас закончит, – сказал Саймон Каттильский выразительно посмотревшему на него дроу.
– Хорошо бы он сделал это немедленно, – не стал скрывать своего мнения декан факультета Чёрной Магии, и его глаза даже зажглись каким-то совсем нехорошим огоньком. Таким, что Саймон Каттильский нервно потребовал:
– Аир Нерд, давайте говорите, что там у вас?
– Психологическое тестирование, увы, на достаточное количество баллов. Проблемы, мешающие поступлению… сейчас проверим.
– А давайте вы стоя проверите? Эй, уносите этот стол скорее! Нам площадь свободная нужна.
Младший персонал, несмотря на уничижительный взгляд старшекурсника, шустро принялся за дело. Бедному студенту ничего не оставалось, кроме как начать проверку на весу, в то время как все вокруг него суетятся.
– Так, проблемы, мешающие поступлению, не отмечены. Сам договор заполнен… – суетно листая страницы, принялся бубнить про себя старшекурсник, как вдруг Саймон Каттильский, энергично замахав кому-то рукой, воскликнул:
– Да-да, можно начинать!
– Но я ещё не до конца проверку провёл! А ведь ещё сверка со списками и…
– Аир Нерд, давайте быстрее или в дипломе по моему предмету вы точно получите на балл, а то и на два ниже! – ещё успел пригрозить дроу до того, как зазвучали торжественные фанфары и балюстрада балкончика, с которого предстояло вещать ректору, засверкала яркими огонёчками.
Некоторые из простолюдинов восторженно заахали.
– Только не говорите мне, что все они поступившие, – мрачно прокомментировал обилие оборванцев на площади Ричард Флай – декан факультета Огненной Стихии, когда подошёл к столь тесной компании. – Почему здесь полно лишних?
– Как это полно? Вы только посмотрите, всех лишних уже уводят на процедуру запечатывания дара, – объяснил мельтешение подчинённых Саймон Каттильский и едва не обмер. Кое-кто во всю желающий магом стать убегал от гонящегося за ним старшекурсника так, что только пятки сверкали. – Аир Нерд, давайте быстрее!
– Да я пытаюсь быстрее, но мне все мешают! – обиженно воскликнул старшекурсник с неподдельным раздражением.
– Тогда хватит быть таким принципиальным! Я вообще не понимаю, к чему вы этим всем сейчас занимаетесь, – разгневанно сообщил Найтэ Аллиэр. – Отправьте уже эту женщину туда, куда надо, в конце‑то концов!
Аир Нерд отчего-то невесело усмехнулся, а затем провёл рукой над договором, создавая таким образом дозволяющую поступление печать. После этого он даже позволил себе наглость посмотреть дроу в глаза.
– Так куда надо это к вам, профессор. Она не только ваш факультет отметила для поступления, у неё в качестве специализации именно некромантия.
– Как ко мне? Она ко мне? – удивление всё же пробилось сквозь бесстрастную маску тёмного эльфа, прежде чем он категорично заявил. – Некромантия не для женщин. Мне не нужны такие слушатели, что будут постоянно падать в обморок. Я отказываюсь от неё!
– Нашли неженку, к-хе. Да ничего я падать в обмороки не собираюсь, – твёрдо заявила Мила и, демонстративно погладив лезвие мясницкого ножа, закреплённого у неё на поясе, зловеще улыбнулась. Но декан факультета Чёрной Магии эту браваду напрочь проигнорировал. Он уставился на бегущего к ним лопоухого мага.
– Вот они! Вот списки! – на ходу выкрикивал этот лопоухий маг, а затем, подбежав достаточно близко, резко остановился. При этом он вытянул вперёд руку с зажатыми в ней бумагами, а сам принялся часто дышать, словно пушистый щенок в несусветную жару.
– О, а вот и окончательные списки. Списки, куда вы, мисс, никак не внесены, – сразу обрадовался тёмный эльф и мстительно отдал указание. – Аир Нерд, давайте, уводите эту особу к остальным лишним.
– Но я не лишняя!
– Лишняя.
– Нет, и я требую справедливого к себе отношения. Кто вам сказал, что мой балл ниже проходного? – ещё громче возмутилась Мила.
– Нет, вы определённо лишняя, – сухо сообщил Найтэ Аллиэр, после чего ловко выхватил списки и, суетно листая страницы в поисках названия своего факультета, куда как более горячо произнёс. – Вы лишняя, так как в этот год приём на мой факультет ограничен всего одной группой. А одна группа это две дюжины первокурсников и ни одним больше. Ни од-ним! И как вы можете видеть…
Тут тёмный эльф запнулся и недоверчиво округлил глаза.
– О-о-о, всего шестнадцать? – с сочувствием прокомментировал заглянувший в бумаги декан факультета Огненной Стихии. – И это при таком огромном потоке абитуриентов всего шестнадцать?
Найтэ Аллиэр мрачно уставился на коллегу, и Мила, глядя на это, тут же самодовольно заявила:
– Вот видите, никакая я не лишняя. Там во-о-он ещё сколько места моё имя вписать.
– Хорошо, я впишу ваше имя. Будете моим семнадцатым студентом, – отчего-то совершенно спокойно согласился тёмный эльф. Однако, некая неприятная нотка всё равно проскользнула в его интонациях, а потому Мила свой язык прикусила и послушно отправилась туда, где предполагалось собираться всем новым слушателям её факультета.
– Вы. Вы и вдруг согласились? – между тем выразил своё искреннее удивление Ричард Флай.
– Да. Я и согласился, – спокойно подтвердил тёмный эльф.
– Но почему?
– Я занимаю должность декана уже как девятьсот шесть лет, и за это время получил достаточно богатый опыт, чтобы заявить – периоды основательного недобора слушателей недопустимы. Подобное, знаете ли, грозит закрытием всего факультета, а мне моя работа нравится.
– И всё равно, сегодня вы заставили меня удивиться, – на полном серьёзе признал декан факультета Огненной Стихии, чем вызвал на лице дроу едкую улыбку.
– Хм, вот сейчас вы меня тоже удивляете.
– Эм-м?
– Нет, ну вы как будто забыли про отсев некондиции.
Сказанное вызвало тихие понимающие смешки, а затем деканы поспешили занять положенные им места.
Глава 4. Откуда взялась Тварь
Итак, мы уже много раз упомянули имя Милы Свон, но… откуда вообще взялась эта женщина? Кто она и отчего оказалась в Вирграде?
Для ответа на этот вопрос нужно вернуться во времени где-то на год назад. Ну, и место сменить тоже придётся. Мы по-прежнему останемся в королевстве Верлония, только окажемся на самой его окраине, да ещё в чужом теле.
Увы и ах, но это та глава, которую нужно писать именно от первого лица.
***
Голова… Как же болит голова! Кажется, ещё мгновение, и её разнесёт на кусочки. Боль такая, что даже застонать невозможно.
– Прикопаем?
– Да нахрена? Чай никто нас не видел.
Короткие фразы, произнесённые сиплыми мужскими голосами, иголочками вонзались в мозг, но зато тело инстинктивно замерло. По нему разлился страх, хотя не было ни малейшего понимания чего нужно бояться.
– Мало ли чё никто не видел, дубина! Мы энту бабу коли под землю отправим, так вообще вопросов к нам нет. А то ж не иначе какой-нить глазастый дурень заприметил, что мы вслед за ней с постоялого двора под шумок выехали.
Послышался звук, как если бы кто-то смачно сплёвывал на землю… холодную такую землю. Постепенно до меня дошло понимание, насколько моё тело замёрзло. Если верить ощущениям на мне не было никакой одежды. Колючие сосновые иголки и мох – вот на чём я лежала и боялась, очень боялась пошевелиться! Даже дышала с опаской.
– Ты, дурак, себя слышишь? Где тот постоялый двор, а где мы. Чего, зря мы эту шмару до самого солнцепёка пасли? Она две деревни преспокойно проехала, и вряд ли её не запомнили из-за такого яркого плаща-то. Да и добре люди на рожи капюшон эдак не натягивают. Так что пока деревенские на неё таращились, мордаху рассмотреть пытаясь, на нас вообще никто не поглазел. Это ж тракт, таких как мы оборванцев здесь до одури.
– Не-е… Всё равно мне неспокойно на сердце.
– Да какое там у тебя сердце, так и скажи, что очко играет!
– А и скажу, – не поддался на слабо некий мужик. – Для меня мокруха дело непривычное и учиться ногами дрыгать на виселице желания нет.
– Ну лады. Прикопаем. Только чем землю рыть, э? Руками? – голос был полон язвительности.
– Эм-м, – поставило замечание в тупик кого-то. – Эй, а что, если шмотки её мы с собой возьмём, позже от них нормально избавимся, а её саму того?
– Чего «того»?
– Ещё дальше в лес заволокём и валежником прикроем? Зверьё само справится, а без золота да одежонки, что она на себе таскала, кости никто не опознает.
– Да, так и сделаем.
Кто-то грубо ухватил меня за запястья и поволок не пойми куда. При этом мне вдруг сделалось так плохо, что, не иначе, я потеряла сознание. Голова всё же ужасно болела, а тут меня ещё и заболтало из стороны в сторону. И на самом деле хорошо, что всё вышло так. Колючий лесной ковёр, по которому меня тащили, немилосердно царапал моё многострадальное тело, а так… так я хотя бы ощутила только последствия. Сознание вернулось ко мне, лишь когда на лицо упала еловая ветвь. А после этого негодяи громкими хлопками отряхнули руки и, начиная беззаботно перешучиваться, предовольные ушли восвояси. Я слышала, как удаляются их шаги, но по‑прежнему не шевелилась. Теперь у меня на это просто‑напросто не осталось сил. Ужасная боль сперва не дала толком прийти в сознание, а затем мышцы начал сковывать могильный холод.
«Вот она – смерть», – ещё пронеслась в голове горькая мысль, прежде чем состояние безразличия окутало меня тихим саваном. Спокойствие и умиротворение затягивали на глубину, уносили все неприятные ощущения. Они стали чем-то неважным. Даже каким-то чужим. Я отдалялась от этого страшного мира, жестоко убившего меня. Казалось, мне довелось подняться из собственного тела и теперь, глядя на него, я отчётливо видела, что из-под еловых веток и опавших на мох пожухлых листьев выглядывает бледное узкое личико девушки лет двадцати. Но о её красоте сказать у меня ничего бы не вышло. Те части тела, что разбойники по халатности оставили открытыми, покрывали синяки и кровоподтёки. Длинные волосы походили на мочалку. Из‑за грязи даже не определить было какой у них цвет. И, собственно, для меня это было уже неважно. Два сломанных ребра, чудом не пробивших лёгкие, ножевая рана в боку, кровавые разводы между ног, откровенно намекающие на то, что «добрые люди» со мной сотворили – со всем этим мой организм ещё бы справился при удаче, но проломленный череп… Давление крови на мозг стало таким, что в себя я бы уже самостоятельно не пришла. Но мне и не хотелось. Что-то настойчиво звало уйти, покинуть этот грубый мир, забыть его раз и навсегда. Возражать этому чему-то было невозможно, так как оно дарило самое блаженное для меня сейчас – забвение.
А затем боль. Снова невозможная боль!
– А-а-а! – всё-таки вырвался крик из моего осипшего горла, и некий чужой убаюкивающий шёпот прозвучал словно в самой голове.
– Держись. Ты справишься.
– А-а-а! – продолжала истошно кричать я и почувствовала, как моё тело нещадно трясёт, словно в припадке.
***
Тем июньским вечером мир не дал мне умереть, и первые три месяца я неистово проклинала его за это. Не иначе шутка богов, что у едущего по тракту экипажа соскочило с оси колесо и путешествующий в карете седой маг‑целитель, решивший от скуки пособирать лесных ягод, проявил топографический кретинизм. Этот старичок умудрился не к своим слугам вернуться, а наткнулся на умирающую меня, да ещё как-то вытащил с того света. Он благородно заботился обо мне около пяти суток, прежде чем мы доехали до Оркреста – провинциального городка на западе Верлонии. Там он сдал свою нечаянную пациентку в лазарет для бедняков и с совершенно спокойным сердцем продолжил дорогу.
А мне… Мне досталось самое тяжёлое испытание на свете – жизнь. И да, я считаю её испытанием, так как любая жизнь, прежде всего, боль. Я же при этом словно погрузилась в неё целиком и полностью. Несмотря на старания опытного мага-целителя, моё здоровье оставляло желать лучшего. Из-за травмы головы я не помнила своего прошлого и с трудом шевелилась. Любое мало-мальски неосторожное движение заканчивалось ощущением, будто я стою под главным колоколом на звоннице. О том, чтобы связно говорить, казалось можно только мечтать. Но при этом я мыслила. Я прекрасно осознавала себя и то, какую ненависть вызываю одним своим существованием.
– Ох-хо-хо, да сколько ж можно энту подмывать? – в очередной раз заворчала сиделка при лазарете – бабка с грубыми чертами лица и вечно выбивающимися из-под чепчика седыми патлами. – Сдохла б уже окаянная.
Её помощница, молоденькая, но некрасивая девчушка лет тринадцати, скосила настороженный взгляд сперва на меня, затем на бабку. И, так как ещё не очерствела сердцем, миролюбиво сказала:
– Пусть живёт. То и доктор Адамс говорит.
– Дура малолетняя! Дохтур наш то говорит, так как ему студиозам есть что показывать, – заворчала пуще прежнего карга-сиделка. – Другой поработал на славу, а он, шельма, себе заслуги приписывает.
– Ох-ти, да зачем же ему это?
– Имя громкое нарабатывает, – небрежно водя по мне грязной тряпкой, просипела женщина и веско добавила. – Я таких дохтуров уже не раз видывала. Коли пришёл в лазарет молодчик с горящим взглядом и в каждой бочке он затычка, так, значит, вскоре взлетит. В частные дохтуры пойдёт деньги грести.
Девчушка ничего не ответила. Только мордашка у неё жалостливой стала, а после, по тёмному времени, пришла она ко мне с миской жидкого супчика в руках.
– Ты кушай-кушай. Глядишь и поправишься.
Наверное, только благодаря этой девочке я выжила в том аду, в котором оказалась. Её забота была для меня тем лучиком света, к которому невольно тянешься. Только одна она в меня верила, и постепенно мне действительно сделалось лучше. Головная боль медленно, но верно начала отпускать, а вместе с тем ко мне вернулась жизнь.
– По-прежнему никаких воспоминаний? – осведомился доктор Адамс, когда в очередной раз остановился возле моего соломенного матраца. На него меня перевели с полмесяца назад, когда одновременно с наступлением декабрьских морозов ажиотаж вокруг моего проломленного черепа стих. Комфортную кровать я вынужденно уступила гончару, украдкой сунувшему этому самому доктору несколько монет, а меня определили вот сюда – спать на холодном полу.
– Нет, доктор Адамс, – ответила я, когда поднялась на окоченевшие ноги. И, скажу честно, при этом меня охватила гордость. Я вновь сделала это самостоятельно и вновь даже не покачнулась.
– Плохо, что ничего не помнишь, – цокнул языком доктор.
Этот мужчина был слишком молод для опытного специалиста, всего-то двадцать пять лет. А ещё он был дурён собой. Нос с горбинкой, лицо какое-то лошадиное и глазки бегающие. Но я его из-за этого жалела. Мне казалось, что будь он посимпатичнее или побогаче, то давно бы устроил личное счастье. Пожалуй, мне так казалось, так как именно обо мне доктор проявлял редкую для себя заботу.
– Даже не знаю, что дальше, Счастливица, – грустно вздохнул он, называя меня придуманным им прозвищем. – Держать я тебя здесь уже не могу, а что с тобой делать, коли документов у тебя нет?
Вопрос документов поднимался доктором Адамсом не впервые. Ко мне даже трижды из следственного комитета приезжали люди, они допрашивали меня, но я ничего не могла рассказать им ни о своём прошлом, ни о том, что со мной случилось. Воспоминание о двух мерзавцах, изувечивших меня, я затолкала на самое дно своей памяти. Да и толку‑то от него? Я не знала их имён и не могла припомнить их внешнего вида. Только голоса. Только голоса я помнила так чётко, как видела сейчас лицо доктора. А вопрос с документами это не решало. Я по-прежнему была никем, а быть никем в Верлонии хуже некуда. Даже в самых глухих деревнях крестьяне старательно берегли карточки, подтверждающие личность, так как иначе можно было попасть на каторжные работы. Лишиться документов было тем же самым как лишиться гражданских прав. И восстановить их в случае потери являлось делом ой каким непростым. Требовалось не менее трёх свидетелей, знающих тебя в лицо, требовалась выписка из книги регистрации родившихся и, самое сложное, магический анализ крови, подтверждающий родство с кем‑либо из близких родственников.
И по этой причине ноги у меня подкосились. Я до смерти испугалась, что всё!
… Что всё хорошее в моей жизни кончилось.
– Доктор, – жалобно простонала я. – Я же могу у вас здесь работать. Я уже помогаю, правда. Вы сами видели, что я мою больных, повязки накладываю, еду разношу…
– У нас для этого рук достаточно.
– Но у вашего аптекаря они трясутся, а я способная. Он не зря дозволяет мне лечебные порошки заместо него готовить, у меня это очень хорошо получается.
– И как же ты нужные ингредиенты находишь? Они ведь подписаны, а мы тебя уже проверяли. Читать ты не умеешь, – усомнился доктор, и вид его стал ещё недовольнее. Про такую проделку любящего уйти в запой аптекаря он пока ещё ничего не ведал.
– Не умею. Но он мне, когда на баночки показывал, сразу названия говорил. Я эти названия запомнила и те символы, которыми они подписаны, тоже запомнила.
– А, вон оно как. Значит, сама по себе у тебя память хорошая, получается?
– Очень хорошая. Поэтому, если надо, то читать я научусь быстро… Понимаете, оно даже как-то само собой у меня получается. Я уже знаю, что если такой символ вижу, – тут я изобразила пальцем в воздухе, что имею в виду, – то это иногда как «э», а иногда как «о» читается. А вот такое либо как «к», либо как «ш».
– Хм, верно. Молодец.
– Я всё смогу, доктор Адамс, всё сделаю. Только прошу, не выгоняйте меня. Пожалуйста!
Мужчина с сочувствием посмотрел на расплакавшуюся меня, а затем сухо сказал:
– Пошли, пройдёмся до моего кабинета.
Я испугалась этих его слов. Мне почудилось, что в кабинете меня уже ждут те, кто заберёт меня не пойми куда и заставит заниматься непосильным трудом. И потому ногами я едва перебирала.
– Не выгоняйте меня, – сквозь слёзы только и могла лепетать я и от переизбытка эмоций даже коснулась руки доктора. Руку он не отдёрнул, но внимательно на меня посмотрел. От этого взгляда я сразу смутилась. Что-то мне в тёмных глазах доктора Адамса не понравилось.
Между тем мы вошли в кабинет. Само собой он был просто обставлен, всё же провинциальный лазарет для бедняков не тоже самое, что какая-нибудь столичная больница. Но крепкий стул для посетителей здесь имелся, и я на него села, затаив дыхание.
– Знаешь, Счастливица, есть у меня для тебя вариант от проблемы твоей избавиться.
– Какой вариант?
– Я сегодня принимал роды у Милы Свон. Слыхала про Милу Свон?
– Да, про неё сиделки много толковали. Что не стоило бы её вам вообще принимать, – тихо призналась я, не решаясь озвучить самое главное.
«Тьфу, о шлюхе заботиться! Виданое ли дело? Подумаешь подохнет или выблядка своего потеряет. Зато нашими мужиками, курва такая, крутить не станет!» – вспомнились мне бессердечные слова.
– Она умерла и некому даже тело забрать, чтобы похоронить эту женщину по‑человечески, в земле. Но последнее нам не впервой, – кисло улыбнулся доктор Адамс. – Поэтому, как всегда, на телегу и в соседний Ноттенг в крематорий. Этот город побольше нашего, там штатный маг-огневик есть и вообще…
Он ненадолго замолчал, как если бы собирался с мыслями, а затем внимательно поглядел мне в глаза и сказал напрямую:
– Описание внешности в карточке Милы Свон с тем, как выглядишь ты, сходится один в один. Записи в документах делают вас едва ли не близнецами, а потому я мог бы отдать тебе её документы.
– Вы бы что? – едва слышно пролепетала я.
– Мог бы отдать тебе её документы… Мог бы, так сказать, поменять вас местами, – на полном серьёзе сказал доктор Адамс и, подумав, признался. – Понимаю, быть Милой Свон не боги весть какая радость, но больше ничем я помочь тебе не могу и не смогу, Счастливица. Это мой последний месяц работы здесь. С февраля меня переводят в Ноттенгенский госпиталь и какую‑то женщину, которую согласно закону давно уж как пора на общественные работы отправить, я взять с собой никак не смогу.
Пожалуй, мне стоило сосредоточиться на словах «взять с собой», но я акцентировала внимание на другом.
– Я буду рада даже такому имени, – искренне обрадовалась я, прежде чем на меня громом снизошло озарение. – Но, доктор Адамс, Милу Свон многие знают. И все в лазарете знают, что я не она. Это же пойдут сплетни, а сплетни о таком…
– Да, ты права. Сплетен о таком допустить нельзя… Вот только ничто не мешает тебе исчезнуть из Оркреста насовсем, – мягко улыбнулся он мне. – Давай всем нашим я через пару дней сообщу, что отправляю тебя куда положено, а? А в комитет на их очередной запрос пришлю свидетельство о твоей смерти. Недаром же я столько держал тебя здесь, у них много моих докладных о твоём слабом здоровье. Поверят. Но на самом деле будет другое. Ты поедешь туда, где тебя никто в лицо не знает.
– Но куда мне ехать? У меня ведь нет ни денег, ни… ничего у меня нет! – оказалась я в ужасе от новой беды.
– Я могу одолжить тебе немного, чтобы ты добралась до Ноттенга. А там, думаю, у меня получится оформить тебя медсестрой в госпиталь. Помогать за больными ухаживать ты ведь уже хорошо умеешь.
Улыбка доктора Адамса сделалась ещё мягче, и я, искренне обрадованная тем, что в моей жизни наступила белая полоса, дала согласие.
Увы, всё сложилось не так, как мне виделось.
Нет, сперва было всё хорошо. Кутаясь в подаренный доктором Адамсом полушубок и прижимая к груди ещё один его подарок – книгу по обучению чтению, я наперёд его самого приехала в Ноттенг и остановилась там, где он мне сказал. Меня даже не покоробило от насмешки привратника, проверяющего мои документы. Я была счастлива, что способна свободно передвигаться. Я была рада просто начать жить! Право, мне оставалось только получить достойную работу. За те две дюжины дней, что мне предстояло ждать доктора Адамса, я даже предприняла попытки найти своё место в жизни. Увы, все мне отказывали в работе, но я не была расстроена из-за этого. Продолжая листать страницы книги, я всё больше загоралась надеждой. Мне виделось, что если я научусь читать и писать, то однажды из сиделки стану помощницей доктора Адамса или даже фармацевтом. Я вовсю мечтала и была так счастлива в этих мечтах!
А затем приехал доктор Адамс. Был вечер, когда он постучался ко мне.
– Вот и я, Счастливица, – сказал он с широкой улыбкой на лице, когда я открыла ему дверь. Я ему обрадовалась тоже. Я искренне радовалась ему до тех самых пор, покуда он не принялся меня лапать. Сначала исподволь, а там и откровенно.
– Доктор Адамс, да что же вы делаете? Не надо, – начала я просить его всё громче и громче, покуда не осмелилась на оплеуху. Сразу сделалось тихо, только сердце моё стучало, как проклятое.
– Вот оно как, – нехорошо произнёс тогда доктор и веско добавил. – А ведь это неправильно, не стоит тебе так себя вести. Нужно быть ласковей с тем, кто может взять Милу Свон на нормальную работу. Ведь куда ты теперь без меня, а Мила Свон? Только обратно блудом заниматься. И сколько мужиков тебе понадобится, чтобы приползти ко мне на коленях, э?
От столь неприятных слов я растерялась и застыла, а доктор Адамс вновь принялся меня лапать. Из-за этого я отпрянула от него, но он удержал меня в своих объятиях и после приблизил своё лошадиное лицо вплотную к моему.
– Или же ты забыла, что не Мила Свон вовсе, а я об этом всё знаю?
