Ничего, потерпи. Завтра он уйдет…
Однако сегодня, несмотря на то, что попойка, вроде бы, подходила к завершению, расходиться никто не собирался. И без того уже изрядно надравшиеся парни опорожняли один бумажный стаканчик за другим. Сабине, слушавшей их пьяные, нелепые выкрики, все больше и больше становилось не по себе.
Зачем я здесь?
По всей видимости, только одному человеку в компании было так же неуютно и скучно, как ей. Олег тоже оказался здесь случайно. Уж его-то точно ни с кем из присутствующих не связывало ничего – никакой особенной привязанности или дружбы. Так, росли в одном дворе, учились в одной школе… Отчего же не проводить в армию бывшего одноклассника. Он с самого начала, как только присоединился к этой «отвальной», пил мало, а теперь и вовсе перестал: отодвинулся в угол и мрачно наблюдал за сомнительным пиршеством, подыскивая благоприятный повод, чтобы уйти.
Поймав на себе скучающий взгляд Олега, Сабина с новой силой устыдилась и пьяного Мишкиного поцелуя, и чужой руки на своем плече, и всей этой тошнотворной обстановки.
Что он подумает?.. А вдруг он расскажет обо всем моей маме?..
Девушка уныло огляделась вокруг.
Как бы отсюда выскользнуть?
Она увидела, что водка у приятелей заканчивается, а вместе с ней должна была подойти к своему естественному завершению и эта, уже тяготившая ее, вечеринка.
Но тут подвальная дверь заскрежетала ржавыми петлями, и в образовавшемся проеме возникла, кряхтя и бормоча что-то невразумительное, Мишкина мамаша, находившаяся, по всей видимости, в таком же подпитии, как и ее сын, и вся его компания. Она уже давно разыскивала их по двору, а теперь, когда ее поиски увенчались успехом, подвал огласился радостными воплями:
– А-а-а! Вот вы где! Ми-и-шенька, сыночек ты мой род-нень-кий, а про мамку, ма-му-сень-ку-то свою, ты что же, совсем забыл?!
«Надо же, явилась! – С неприязнью подумала Сабина. – Неужели дома, по-человечески не могла сына проводить?! Ведь на два года уходит! А то сидим тут, как собаки в конуре…»
Она с раздражением отвернулась.
– И не-вес-туш-ка моя здесь! – заметив Сабину, Елена потянулась к ней с явным намерением «по-родственному» приобнять, но та непроизвольно отшатнулась, задохнувшись от невыносимого перегара и запаха давно немытого тела.
– А что?! – заметив движение Сабины, пьяно возмутилась Бурчилина. – На-пи-лась?! Да, напилась! Имею право!!! Мой сынок единственный, кровинушка моя… Родину идет защищать, – она горестно всхлипнула. – Вот мы с Алькой, соседкой, и отметили! А я вас ищу, ищу, – Елена печально икнула, ее «повело», и она поспешила приземлиться на ближайший перевернутый ящик, предварительно прицелившись, чтобы не промахнуться. Угнездившись на нем, Елена с пьяным задором оглядела присутствующих и залихватски предложила:
– Ну что, Мишутка, налей-ка мамке родной!
Компания разочарованно вздохнула. Сообразив, что наливать уже нечего, Бурчилина с пониманием произнесла:
– Что, сынуля, водка закончилась, а деньги – йек? То-то! – она радостно погрозила пальцем кому-то невидимому и довольно рассмеялась. – А… не послать ли нам гонца за бу-ты-лоч-кой винца? Держи! – И она с гордостью бросила на замызганный ящик, служивший компании столом, несколько смятых бумажек. – Вот видишь – мамане твоей для сыночечка ничего не жалко!
Мишка неуверенно покосился на деньги:
– Куда ж я такой пойду? Меня ж сразу в ментовку загребут. Ну, кто тут потрезвее? – его мутный взгляд забродил по подвалу в размышлении, кого бы отправить в ларек, и остановился на Олеге. – А ты че, Олег, в угол-то забился? Брезгуешь, что ли? А, плевать, – Мишка безразлично махнул рукой и вынес решение: – Давай-ка ты и сходи. У тебя видуха самая приличная… Только смотри, – он хмуро сдвинул брови, – туда-сюда мухой! Понял?!
Олег покорно поднялся с места, молча взял деньги и с явным облегчением выбрался из подвала. Сабина с завистью посмотрела ему вслед.
Надо было с ним напроситься. Да уж теперь поздно…
С уходом Олега она почувствовала себя совсем неуютно, будто ее оставили одну в клетке с дикими зверями. В облике окружавших ее людей, и правда, уже было мало человеческого, до такой степени они все были пьяны. Ее тошнило от одного их вида, от всего этого дурного, бессмысленного времяпрепровождения. Присутствие Олега хоть как-то сглаживало ее дурное настроение. Теперь же, когда он ушел, ей стало совсем не по себе. Сабина злилась на себя за инертность, неразборчивость, бесхарактерность…
Сама виновата! Сиди вот теперь и мучайся!
Она встряхнула головой. Все, решено, с завтрашнего же дня начинаю новую жизнь.
Уйдет Мишка в армию, через неделю письмо ему напишу, объяснюсь… В конце концов, мне всего восемнадцать, еще встречу свою любовь…
Ожидая, пока вернется Олег с очередной порцией выпивки, компания притихла. Говорить было не о чем. Бурчилина открыто разглядывала Сабину, словно цыган, оценивающий выбранную на рынке кобылу. Наконец, удовлетворившись осмотром, она потрепала девушку по плечу и изрекла:
– Молодец, сынка! Такую девку отхватил! – Елена наклонилась к Сабине и доверительно поведала ей оглушительным пьяным шепотом: – Мишка мой – мужик о-го-го! У него все бабы такие – кровь с молоком! – И она гордо вскинула голову, будто Мишкина разборчивость была ее личной заслугой. – Вкус он на девок, видно, от отца перенял… Тот тоже, первый был ходок по этому делу! – При воспоминании о муже она мечтательно закатила глаза и цокнула языком, но тут же, со свойственной ей сменой настроения, залилась слезливыми причитаниями: – Ой, и где только этот ходок сейчас ходит?! А хрен его душу ведает…
– Замолчи! – сурово цыкнул на нее Михаил.
– А че скрывать-то?! – напустилась на него расчувствовавшаяся Елена. – Мне, сынок, скрывать нечего! Все знают – нагуляла я тебя! – и, махнув рукой, она вдруг заголосила, как на похоронах.
Мишка встал, решительно встряхнул мать за плечи и поднял на ноги:
– Пошли-ка, маманя, домой. Хватит пургу гнать. Давай, давай – шевели батонами! – за внешней грубостью он пытался скрыть от дружков свое смущение перед материнской истерикой.
Повинуясь настойчивым тычкам сына в спину, Бурчилина двинулась к двери. Однако уже на пороге, отвлекшись от воспоминаний о легендарном, невесть куда пропавшем Мишкином батьке и переключившись на мысли о недавно отправленном за водкой «гонце», затормозила: расставив руки и ноги, она уперлась в дверной косяк и застыла в позе распятого Христа, не давая сыну вытолкнуть ее наружу. Но Мишка, с молчаливого одобрения собутыльников, был настроен решительно – он таки выставил мать из подвала, и, хотя сам он уже едва держался на ногах, отправился провожать ее до самых дверей квартиры.
Глава четвертая
– Ну что ж, вы сможете пойти вместе со мной и убедиться во всем собственными глазами, – сказал друид своим не в меру расшумевшимся ученикам.
Накануне они до глубокой ночи спорили о греховности человеческой натуры. Ученики со всей страстью и наивностью молодости пытались доказать жрецу, что человек способен освободиться от заложенного в нем греха, если ему не мешать; что по природе своей он добродетелен. Убеленный сединами старец, улыбаясь в бороду, выслушал доводы своих подопечных, в глубине души радуясь чистоте их помыслов и несокрушимой вере в добро, но, поскольку он был прежде всего их наставником, счел необходимым дать им поучительный урок.
– Хорошо, – поднимаясь со своего места и едва заметным жестом руки пресекая споры, сказал он, – завтра я возьму вас с собой, и вы сможете проверить свои убеждения на практике.
Время от времени друиды покидали уединенные убежища и отправлялись с проповедями в мир – это было их священным долгом, частью возложенной на них миссии.
В этот раз жрец с учениками направились в одну из расположенных неподалеку деревень, дабы поведать ее жителям о вреде пагубного пристрастия к вину и тех тяжелых последствиях для души, которыми оно может обернуться.
Вся деревня собралась послушать мудрого старца. Он говорил о грехе и праведной жизни и, в частности, о том, что пристрастие к винопитию лишает человека самоконтроля и отдает его дух во власть тьмы. Со всем вниманием слушали его речь собравшиеся вокруг селяне.
Закончив проповедь, друид спросил их:
– Согласны ли вы искоренить зло пьянства из своей жизни?
Мужчины – жители деревни покорно и искренне закивали в ответ.
– Тогда, – произнес проповедник, – возьмите эту повозку с бочонками эля, который я привез, дабы укрепить ваши сердца испытанием, и закопайте их в глубине леса, под известным вам священным валуном. Я знаю, соблазн отпить из бочонков велик, но, преодолев его, вы победите в себе тягу к зелью.
Селяне охотно согласились выполнить его наказ, для чего выбрали шестерых самых порядочных мужчин в деревне. Те выслушали последние наставления жреца, и повозка, заскрипев колесами, тронулась с места.
Жрец распрощался с деревенскими, благословил их пашни, дома и детей и отправился с учениками восвояси. Но, отойдя от деревни на почтительное расстояние, он предложил юношам вернуться и пройтись по пути следования повозки, проверить силу произнесенного жрецом наставления.
Ученики послушно последовали за ним, по свежему, еле заметному следу от колес. Но, пройдя совсем немного, жрец и его ученики вдруг ощутили в воздухе слабый запах спиртного и обнаружили у себя под ногами небольшую лужицу пролитого эля.
– Возможно, один из бочонков разбился, и эль вылился на землю, – робко предположил один из юношей.
– Да, несомненно, – сухо ответил учитель и указал пальцем на свежее пятно крови, украшавшее ближайшее дерево.
– Может быть, кто-то из крестьян просто оступился и поранился, – попытался найти объяснение другой ученик.
– Я нисколько в этом не сомневаюсь, мой мальчик, – грустно ответил наставник и, подойдя поближе к дереву, раздвинул кусты орешника за ним. Там, посреди небольшой прогалины, вперив в небо остекленевший взгляд, лежал один из шести мужиков. Голова его была разбита, на лбу запеклись капли крови.
– Наверное, здесь произошел несчастный случай, и остальные просто отправились за подмогой… – неуверенно предположил третий ученик.
– Я с удовольствием соглашусь с тобой, если ты сможешь объяснить мне еще и это, – жрец сделал несколько шагов в сторону, и ученики увидели второго мужчину, который лежал на другом краю прогалины, скорчившись от удара, нанесенного большой дубиной, валявшейся тут же. Крестьянин слабо постанывал…
– Пусть двое из вас останутся здесь и окажут ему помощь, если только это возможно, а остальные следуют за мной, – распорядился наставник.
Они отправились дальше и вскоре увидели то, что лишило их последней надежды на положительный исход эксперимента: их взглядам предстали бездыханные тела еще двоих крестьян. Мужчины лежали навзничь: положение их тел на земле и страшные нанесенные им раны не оставляли ни малейшего сомнения в том, что смерть наступила в результате развернувшейся здесь ожесточенной драки. Над дорогой реял густой запах эля, который указывал дальнейший путь повозки отчетливей, чем следы колес на земле.
Пройдя еще немного, друид и его ученики оказались возле огромного, известного всей округе лесного валуна, который был таким большим и древним, что местные жители обожествляли его и часто приходили сюда со своими приношениями и молитвами. Возле священного камня валялись двое мертвецки пьяных мужчин и перевернутая повозка, а повсюду вокруг были сивушные лужи и разбитые бочонки из-под эля.
– Но, учитель, вы же обрекли людей на верную смерть, введя их в искушение! – возмущенно воскликнул самый юный из учеников.
– Я всего лишь дал им возможность проверить их натуры, – грустно ответил старец. – Грехи, прятавшиеся в душах этих людей, привели их к смерти, а вовсе не я. Но если вы по-прежнему считаете, что мир изначально больше склонен к добродетели, чем ко злу, то можете мне возразить. Я вас внимательно слушаю, – в ожидании ответа он спокойно обвел глазами притихших спутников, но те лишь мрачно потупились.
– В чем заключается самое опасное свойство греха? – продолжил он после небольшой паузы. – Даже единожды заступив за черту дозволенного, человек пробуждает лавину зла, остановить которую – не в его силах. Разбуженная им лавина, в результате, погребает под собой и его самого, и все, что ему дорого.
– А последствия греха, – тут учитель развел руками, указывая на разбитые бочонки и неподвижно лежащие тела, – вы видите: они неотвратимы и смертельны.
«Вот ведь, вроде грубиян, разгильдяй, а стесняется. И мать жалеет…» – с одобрением подумала Сабина, искренне сочувствуя Мишке.
Тяжко ему, наверное, жить с такой матерью, настоящей алкоголичкой. И отца он, отродясь, не знал… Все-таки интересно, кто у него отец? Как-то я раньше об этом не задумывалась…
Девушка устало вздохнула и резко оборвала сама себя.
Все! Хватит! И думать не хочу! Не по душе мне все это, не по душе…
Она уже окончательно утвердилась в своем решении расстаться и с Мишкой, и с его компанией, и со всем своим прежним, легкомысленным образом жизни. Сабина сидела, погруженная в собственные мысли, пока не почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она подняла голову и увидела холодные, и, казалось, совсем трезвые глаза Володьки: из полумрака подвала, он внимательно наблюдал за ней, и ей вдруг почудилось, что его взгляд ощупывает, раздевает ее. Она непроизвольно съежилась, словно пытаясь защититься, провела ладонью по подолу платья, поправляя его, будто стряхивая какую-то невидимую, но накрепко приставшую грязь.
Этот взгляд, спертый воздух и повисшее в подвале напряженное молчание окончательно взвинтили ей нервы. Сабина ощутила резкое желание немедленно, без всяких объяснений и реверансов покинуть этот затхлый подвал, вырваться наверх – на чистый воздух. Она поднялась и двинулась к выходу.
– Ну что, невеста без места? – раздался вдруг насмешливый голос, и свет тусклой лампочки заслонила тень…
Сабина вгляделась в темную, надвигающуюся на нее фигуру, и поняла, что это Володька. Его неожиданное приближение и ехидная реплика привели ее в безотчетный ужас: она почувствовала, что на нее медленно, но неотвратимо надвигается беда. Хищная ухмылка, гулявшая у парня на губах, и его плотоядный, звериный взгляд заставили ее беспомощно сжаться, все внутри нее похолодело, от страха она не могла шевельнуться.
– Жених-то твой тебя бросил, – приблизившись почти вплотную, процедил Владимир. – Для нас оставил, дружков своих верных. Ну, а мы не откажемся! Гулять, так гулять! Заодно проверим, честная ты или нет. А то вдруг ты Мишку обманываешь? Да, Толян?
Да что он говорит такое! Не слышать бы, зажать бы уши, но даже на это у нее не было сил.
Где-то позади Володьки взволнованно и подобострастно хихикнул Толян. Его все в округе знали, как совершенно бесшабашного, так же, как Владимир, способного на всякие, даже самые неоправданно жестокие и неразумные поступки отморозка. Вот и сейчас он оживился в предвкушении нового развлечения, пока еще не двигаясь со своего места, но с интересом наблюдая за развитием событий.
Сабина, парализованная страхом, опустилась на ящик и застыла.
Господи, хоть бы Мишка вернулся! Кажется, его друзья совсем обезумели…
Да нет, не может быть! Ничего они мне не сделают. Так, куражатся… Мы же все с детства друг друга знаем, росли в одном дворе… – Она пыталась смирить леденящий страх, но он все сильнее охватывал ее. От Володьки-то с Анатолием нормальные люди и так-то всегда шарахались. Что же я-то, дура, с ними связалась?
Озираясь в поисках хоть одного человеческого лица, она посмотрела в сторону Игоря. Но тот безучастно сидел в углу, пьяная улыбка гуляла по его лицу. Он пошатывался из стороны в сторону и ничего не видел дальше ящика, на котором сидел, а кроме него, защиты ждать было не от кого.
Часто в детстве, когда она испуганно жалась к деду при виде огромного бродячего пса, шатавшегося у них возле дома, дед одергивал ее и объяснял, что нельзя показывать животным свою слабость и страх, тогда они на тебя не кинутся.
Животные?.. Нет, эти парни сейчас хуже животных.
Промелькнувшее воспоминание о деде, казалось, помогло Сабине справиться со своим испугом. Из последних сил она снова поднялась и с наигранной бодростью, как ни в чем не бывало, произнесла:
– Ладно, ребята, засиделись мы тут. Пойду я, пора…
Но на середине фразы ее слабый голос предательски дрогнул и прозвучал неубедительно, жалко.
– А что это ты так заторопилась? Не-е-ет уж, погоди… – протянул Владимир, загораживая ей дорогу к двери.
В углу что-то невнятно забормотал и зашевелился Игорь, с трудом пытаясь приподняться и разглядеть из-за Володькиной спины, что же там такое происходит…
А Владимир уже стоял вплотную к Сабине.
– Куда ты собралась-то, дурочка? Веселье только начинается!
Он похотливо осклабился. Его голос становился все глуше, зловеще посвистывал и шипел в самое ухо девушки. Ей показалось, что земля уходит из-под ее ног, а она сама стремительно падает в черную бездну страшного колодца…
Сабина уже не видела приблизившегося лица – лишь какое-то размытое пятно со зловонным дыханием, которое закрыло и без того тусклый свет, лишив ее последнего воздуха. Она отступила на шаг назад и почувствовала спиной сырую осклизлую стену.
Все! Пропала!
В следующее мгновение она оказалась впечатанной в грязную стену навалившейся на нее тушей, с отвращением почувствовала чужие потные руки, шарящие по телу… И тут Сабина – словно не осталось ни парализующего страха, ни сомнений – ничего, кроме неведомого раньше, ослепляющего гнева, с неожиданной силой оттолкнула от себя парня, да так, что тот, споткнувшись об ящик, чуть было не полетел на заплеванный пол.
– Да ты что?! – закричала она неожиданно сильным голосом. – Рехнулся?!
Володька, с большим трудом удержав равновесие, выпрямился и грязно выругался. Взбешенный неожиданным отпором, он вновь шагнул к Сабине и, грубо схватив ее за ворот легкого платья – так, что жалобно затрещала лопающаяся ткань, и зазвенели, разлетаясь по полу, оторвавшиеся пуговицы – с силой наотмашь ударил девушку по лицу. Ее голова запрокинулась и тяжело стукнулась о сырую бетонную стену.
– Миша! – отчаянно, из последних сил закричала она. – Миша!
Глава пятая
Был самый ранний, предрассветный час. Мать Сабины, серая от слез и ночного ожидания, бродила по двору, тыкаясь во все углы, и жалобно, протяжно – словно раненное животное – кликала дочь:
– Сабина! Сабина!..
От ее отчаянных, беспомощных криков переполошился весь двор. Соседи высыпали из своих квартир, и каждый старался успокоить безутешную женщину. А она ходила среди людей, с надеждой заглядывая каждому в лицо, задавая один и тот же вопрос:
– Вы не знаете, куда Сабинка вчера пошла? – голос ее то и дело срывался на слезы. – Она ведь никогда… Не было такого, чтобы домой ночевать не приходила… Случилось, должно быть, что-то…
– Да брось ты, Лизавета, дело молодое, – пытались успокоить ее бабы. – Заневестилась девка, ну с кем не бывает?! Придет она, придет! Она же с Мишкой …
– Да это я знаю. Но Мишка-то сам где? – тоскливо вопрошала женщина.
– Так он в военкомат, видать, ушел! Там строго! А оттудова их сразу на сборный пункт, небось, увезли.
– А Сабина-то как же? Сабины разве не было с ним? – в отчаянии допытывалась Лизавета, стараясь уцепиться хоть за какую-нибудь соломинку.
– А может, она с ним прямо в армию пошла? – брякнула вдруг совсем уж нелепое предположение Антонина.
– Это как это? – заржали в ответ собравшиеся во дворе мужики. – Кавалерист-девица? Дочь полка?..
Давно известно, что люди не могут подолгу выносить зрелища чужой беды, поэтому грубоватые шутки мужиков совсем было развеселили собравшихся, но, взглянув на Лизавету, каждый тут же осекся, смех застывал комком в горле.
Сунулась было Лизавета в квартиру Бурчилиных, там долго никто не открывал, а потом на пороге возникла Елена – Мишкина мать, она смотрела на Лизавету пьяными, бессмысленными глазами и сначала никак не могла понять, чего та от нее хочет. Потом забормотала, с трудом подбирая слова:
– Мишка?.. Покинул меня мой сынок, уехал… Проводили его вчера… Хорошо посидели… А что – у нас все как у людей…
Так, ничего от нее толком и не добившись, Лизавета опять вернулась во двор.
– Не переживай, мать, найдется твоя дочка, – утешала ее, тряся белыми кудряшками, сердобольная Прокофьевна. – Подумай сама, ну куда она отсюда могла деться? Да я же вчера ее своими глазами видела! С Мишкой через двор она шла.
– А ты не путаешь?
– Да что я слепая, что ли? Сумеречно уже было, да что я – Мишку с Сабинкой не угадаю? Он, ясное дело, уже пьяный был, а она – ничего, нормально держалась. Из подвала своего они выбрались, да так и пошли рядом. Точно тебе говорю. Так что не паникуй! Погуляет, погуляет, да и вернется…
То же самое на другой день сказали Лизавете и в милиции, куда она отправилась вместе с Вильямом, дедом Сабины.
– Дочка, говорите, пропала? Дело обычное. Сейчас их, знаете, сколько по поездам шастает! Это еще с тех пор, как эти самые хиппи появились, мода такая пошла – из дома бегать. Да не плачьте вы раньше времени, вернется ваша дочка, побегает, побегает и вернется. Розыск? Нет, мамаша, так сразу мы это не делаем. Вот если через недельку не проявится, тогда пишите заявление, объявим вашу дочку в розыск.
Дед Вильям в разговоре участия не принимал, только смотрел прямо перед собой невидящими глазами. Теперь, после известия об исчезновении Сабины, он все больше молчал. Иногда казалось: он уже умер, вот только тело его еще об этом не знает и продолжает совершать привычные движения, бродит само по себе по этой грешной земле.
А когда Лизавета с Вильямом вернулись домой, еще одна новость обрушилась на жильцов дома: оказывается, Мишка Бурчилин на призывной пункт не явился. К Елене Бурчилиной, со стонами и проклятиями выбиравшейся из недельного запоя, уже приходил милиционер с повесткой.
– Вот что, мамаша, если ваш сын не хочет оказаться вместо казармы на тюремных нарах, пусть не ищет приключений на свою задницу и явится добровольно, с повинной. От нас не скроешься, рано или поздно все равно разыщем.
У Елены тряслись руки, разламывалась голова, она плохо соображала. Не зная, что делать, она поплелась в ларек за бутылкой пива, и тут ей навстречу попался Володька. Она бросилась к нему:
– Володичка, объясни ради Бога, куда мой дурак подевался?
– Ну, вы даете, тетя Лена! Пить надо меньше! – привычная наглая ухмылка светилась в глазах Володьки. – Вы что, и правда, ничего не помните?
Она помотала головой и сморщилась:
– Не помню, Володичка. Как пили в подвале, помню, а что дальше было – убей, не могу вспомнить.
– И что вам Мишка говорил – не помните?
– Не помню, Володичка, не помню.
– Ну и ну, клинический случай! Он же вам тогда, в подвале, и сказал, что решил свалить от армии. Что он, лох какой, чтобы в Чечне кровь проливать? И Сабинка его поддержала. Они, я полагаю, вместе и рванули. Вот так-то, тетя Лена.
– А куда? Куда?
– Вот этого я уже не знаю. Это он вам, видать, говорил. А вы по пьянке мимо ушей пропустили. Я и говорю: пить надо меньше. А то чуть что – Володя крайний. Вон и Сабинкина мамаша ко мне пристала: что да где? А я знаю? Я, что, следить за Мишкой и его девкой должен? Ушли и ушли. А куда, зачем – мне без разницы.
Он повернулся и все с той же наглой ухмылкой пошел прочь, оставив посреди двора вконец растерянную и озадаченную Елену.
Впрочем, часа через два, хлебнув сначала спасительного пива, а потом и водки, Елена Бурчилина уже громко разглагольствовала перед дворовыми старухами:
– Не думайте, мой Мишка не пальцем деланный! Он всегда был себе на уме. Он всегда мне говорил: «На дураках, маманя, воду возят!» И то правда: в Чечне этой проклятой, небось, генеральские сынки не воюют. Только таким, как мой Мишка, повесточки свои поганые шлют. А кукиш в ответ не желаете? Найдут они его – как же! Держи карман шире!
И верно: еще дважды являлся к Бурчилиной милиционер, и дважды уходил ни с чем. А когда во дворе Елену спрашивали, нет ли известий от сына, она напускала на себя таинственный вид, хихикала и прикладывала палец к губам: дескать, знаю, да не скажу.
Впрочем, скоро вся эта история стала забываться, дом возвращался к своей обычной жизни. Правда, еще долго на стенах дома и соседних домов, на стволах деревьев белели листки, исписанные рукой Лизаветы: «Сабиночка! Вернись, дочка! Твоя мама и дедушка ждут тебя!» Но со временем ветер и дожди сделали свое дело: текст на бумаге расплылся, а сами листки размокли и постепенно исчезли.
Глава шестая
(Пять лет спустя)
– Кобелина проклятая! Чтоб ты сдох! Сволочь! – неслось из кухни.
У Андрея уже уши закладывало от зашкаливающих децибел этих ежевечерних материнских «концертов», но скрыться от них в его комнатенке было некуда. Когда-то он жил здесь вдвоем с сестрой Ольгой, но, повзрослев, она обзавелась своим углом (в прямом смысле этого слова) – каморкой, отгороженной шкафом и маленькой ширмочкой от гостиной.
Он сидел за столом, точнее – за заваленным книгами подоконником, заменяющим ему стол, и грустно смотрел на улицу. Там было тепло и ясно, весенний ветер шелестел в гибких ветвях деревьев. Воробьи устраивали свои шумные сборища прямо на широком карнизе…
Из кухни, перекрывая воробьиное чириканье, снова донеслись вопли матери:
– Бабник! Потаскун! Опять к Альке шлялся!
Отец что-то смутно пробасил в ответ, видимо, выругался.
– Ах ты, гадина! Еще посылать меня будешь?! – взвилась мать, перейдя в еще более высокий и пронзительный голосовой регистр.
– Видела я тебя сама! Сама, понял? Что, нечем крыть?! У-у-у… Ненавижу!
И так далее, и тому подобное. Этот отработанный до мелочей спектакль родители выдавали каждый день. Его развитие Андрей мог предсказать во всех поворотах и нюансах. Отложив томик любимого Кортасара, он сжал голову руками, но это не помогло. Тогда он встал, вытащил из шкафа наушники, поставил первую попавшуюся пленку в старенький, видавший виды двухкассетник, и на какое-то время нежный, обволакивающий голос «божественной Мерелин» отрезал его от сумасшедшего дома, ставшего в последнее время для него привычным и неизбежным.
Каждый вечер в рабочие дни, и сутки напролет – в выходные, родители лаялись. Вернее, нападала мать, а отец отмалчивался и только время от времени вяло огрызался. Впрочем, потом обязательно наступал момент, когда он уверенно ставил точку на материнском брюзжании, грохнув со всей силы кулаком по столу. После чего раздавались такие же решительные тяжелые шаги в прихожей, и – под конец – финальным аккордом семейных разборок на текущий день раздавался оглушительный звук захлопнувшейся входной двери, от которого содрогался весь дом.
Андрей никак не мог понять, что заставляет этих, в общем-то, нестарых еще, людей тратить свою жизнь на бесконечные, изматывающие душу скандалы. Зачем жить вместе, если все так невыносимо и бессмысленно, если в семье давно уже нет тепла и любви? Родители оправдывались тем, что не разводятся ради детей. Но лично ему – Андрею, разве нужны эти бесконечные крики, материнские истерики и угрюмая, молчаливая ненависть отца?..
Так продолжалось уже не первый год. Вот и сегодня, когда обвинения матери замерли на самой высокой ноте, прерванные оглушительным хлопком входной двери, от которого жалобно звякнули бокалы в серванте и свалилась на пол многострадальная, клеенная-переклеенная фаянсовая собачка, Андрей привычно снял наушники и блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь наступившей тишиной.
«Сегодня маманя что-то на редкость быстро допекла папашу…» – равнодушно отметил он, вольготно откидываясь в кресле. Андрей уже хотел положить наушники на место, но в этот самый момент на пороге комнаты появилась разъяренная мать. Гнев и раздражение, которые Лариса не успела в полной мере излить на преждевременно улизнувшего мужа, требовали выхода, и она решила пропесочить младшего сынка.
– Все сидишь, бездельник! Брат твой вон работать пошел – хоть какую-то копейку в дом приносит! А ты?! Книжки разложил! Музыку слушаешь! Думаешь, вся семья на тебя пахать будет?! – в состоянии раздражения она обычно не выбирала ни слов, ни выражений и не стыдилась попрекать детей куском хлеба. – Мать с утра до вечера надрывается, а ты…
Андрей молчал, прекрасно понимая, что никакие попытки прервать поток ее упреков ни к чему не приведут, лишь подольют масла в огонь. В таких случаях он давно научился устанавливать защитный барьер – погружался в собственные мысли, отключаясь от обидных и резких слов, которые выкрикивала мать в запале.
«Надрываться-то она надрывается, но не работой, а криком», – думал он, дожидаясь окончания бури.
В квартире не убирает, одета во что попало, нечесана. И ведь нигде не работает! Все ее занятия – шпионить за отцом, да орать целыми днями. Надорвешься тут, конечно! Невыносимая стала… Говорит об отце, как о каком-то чудовище, будто бы это он загнал ее в тупик! А папа – нормальный человек! Работает, содержит семью. Только мать не любит его, вот и бесится! Но ведь никто не виноват в этом, кроме нее самой. Но так уж она, видно, устроена, что готова в своих бедах винить, кого угодно, только не себя.
Лариса, видимо, сообразив, что ответа от сына она сегодня не дождется, ткнула рукой в упавшую фаянсовую собачку и взвизгнула напоследок:
– Чтобы сейчас же убрал на место! Вечно все роняешь, и в кого ты только уродился, такой косорукий! – и, громко топая, вышла из комнаты.
Андрей аккуратно прикрыл за ней дверь, поднял собачку, внимательно осмотрел – не откололась ли опять какая-нибудь из лапок… Неожиданно откуда-то сверху, словно желая попасть в одну компанию с многострадальным животным, слетела небольшая картинка в картонной рамке. Она мягко спланировала и легла на пол прямо перед Андреем, будто просилась к нему в руки. Он поднял ее…
Это была копия старинной гравюры. На Андрея высокомерно и вместе с тем печально смотрела женщина, выпрямившаяся во весь рост, гордо подняв подбородок. На ней было длинное черное платье, шею обволакивал белый перистый воротник, из тех, что сейчас можно увидеть только в музее… Благородные черты лица, аристократичная осанка и величественный поворот головы – все это говорило о невозможности существования такой женщины в нынешнем мелочном и скандальном мире.
Андрей замер, глядя на эту царственную фигуру в простенькой картонной рамке. На какое-то мгновение ему показалось, что неведомая посланница давно ушедших времен так же пытливо, как он, вглядывается в его собственное лицо, словно пытается понять: кто он и зачем он…
Он хорошо помнил, как эта гравюра попала в их дом. После смерти деда Сабины Вильяма или «сэра Вильяма», как порой шутливо именовали его в доме, Лизавета стала раздавать всем соседям на память какие-то странные картинки из «англицкой» жизни. «Вы уж не сердитесь, – говорила она – уважьте нас, пожалуйста. Перед смертью отец очень просил меня подарить это людям. Каждому – по гравюре… Его посмертная воля… Возьмите, пожалуйста…».
И люди, конечно, принимали подношение, чтобы не обижать Лизавету, и только уже за спиной ее печально шептались, что, похоже, она совсем тронулась умом с горя.
Андрей встряхнул головой, отгоняя воспоминания, и вдруг заметил, что в самом уголке картонной рамки, вместе с гравюрой приютилась крохотная фотография Сабины, сделанная, видно, для какого-то документа. Девушка с фотографии смотрела спокойно и строго – совсем не так, как бывало, давно уже, лет пять назад, смотрела в жизни, вечно улыбаясь, сияя лучистыми глазами…
Внезапно острая болью пронзила душу Андрея. Неужели пять лет прошло?!
Он отчетливо, ясно увидел тот весенний день, будто это было вчера. Молодежь во дворе отмечала «отвальную» – Мишку Бурчилина провожали в армию. Конечно, пили, веселились – все, как положено в таких случаях. В их доме пьянками да гулянками вряд ли кого удивишь, потому никто и не останавливал пацанов – пусть, мол, веселятся, пока молоды… Только вот с утра… Казалось, до сих пор в его ушах звучат тоскливые, жалобные крики Лизаветы: «Сабинка! Сабинка!»
Он помнил, как утешали тогда ее соседи, как убеждали ее, чтобы не теряла она надежду, что не могла ее дочь сгинуть неизвестно куда, что вернется она, обязательно вернется.
Но это самое «вернется» тянулось день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем… И все чаще отворачивались соседи, не решаясь встретить взгляд измученных ожиданием глаз Лизаветы, чье лицо становилось все темнее.
То же самое творилось и с Вильямом – дедом Сабины. После исчезновения любимой внучки он как-то сразу стал быстро сдавать: словно высох весь, и телом, и душой, сильно похудел и равнодушно смотрел прямо перед собой невидящими глазами.
В былые времена его странное для русского уха имя и туманное происхождение порождали среди жильцов дома самые невероятные слухи. Чего только о нем не говорили! То болтали, будто он бывший английский шпион, сдавшийся нашим властям. А то, наоборот, что его завербовала наша разведка в Англии, а когда там случился «провал», его переправили в СССР, чтобы спасти… Много чего болтали… Кем же был Вильям на самом деле – знал один Господь. Однако ни он, ни, тем более, сам сэр Вильям с соседями на эту тему не распространялись. Если же судить по той открытой, видимой жизни, которую он вел в их доме, люди ничего плохого сказать о Вильяме не могли. Все знали его как спокойного, порядочного человека, вот разве только – необщительного. Сам он в разговоры соседские не вступал, а на вопросы отвечал хоть и вежливо, но односложно.
Теперь, по прошествии стольких лет, во дворе уже никто не верил, что Сабина когда-нибудь найдется и что она вообще еще жива, но ради Лизаветы люди продолжали поддерживать самые невероятные и фантастические версии, из которых следовало всегда одно: дочка ее жива и обязательно когда-нибудь вернется. Исходя из нелепой русской жалости, люди считали, что пусть уж лучше Лизавета держится за эту зыбкую ниточку надежды, чем окончательно смирится со страшной реальностью.
Что касается правды, то ее, похоже, никто не знал. По каким-то едва уловимым признакам, взглядам, шепоткам, Андрею порой начинало чудиться, будто в их доме произошло что-то страшное, и тогда у него внутри оживал и шевелился колючий клубок подозрений. Он отгонял от себя эти тревожные фантазии, и никогда никому, включая и приезжавшую несколько раз после исчезновения Сабины милицию, не рассказывал о собственных смутных ощущениях.
В свое время пытался Андрей расспрашивать Володьку и Толяна, но те в один голос твердили, дескать, ушла тогда Сабина вместе с Мишкой, а куда – это им неведомо. Потом сообразил, вспомнил Андрей, что был же в тот вечер вместе со всей компанией еще один человек – Олег. Попробовал поговорить с ним. Но Олег на все его расспросы отвечал сплошными «не знаю». Мол, ходил он тогда за водкой, а когда вернулся, их – ни Мишки, ни Сабины уже не было.
– Я еще спросил тогда, где они? А Володька мне ответил: иди, поищи, может, под кустом где трахаются. Больше я ничего не знаю. Говорю тебе: не знаю, не знаю, чего ты ко мне пристал. Володьку лучше и спрашивай.
При этом Олег нервничал, раздражался, глаза отводил – видно, было ему не по себе ото всей этой истории.
Ровно через год после того, как пропала Сабина, по весне, как-то незаметно угас Вильям. Рано поутру приехала за ним «неотложка», забрала с сердечным приступом, и назад он уже не вернулся.
Несмотря на почтенный возраст Вильяма – он скончался на восьмидесятом году жизни, не дотянув буквально две недели до юбилея – Лизавета до самой его смерти воспринимала отца как единственную свою защиту и опору. Во многом – благодаря неутихающей, деятельной энергии этого человека, проявлявшейся буквально во всем: в том, как он брал на себя всю мужскую работу по дому, не позволяя дочери прикоснуться ни к молотку, ни к плоскогубцам; в том, как элегантно он одевался – мягкая серая шляпа, шелковый галстук, трость; в том, как прямо и гордо держал спину, с каким достоинством раскланивался со знакомыми на улице, как неизменно уступал женщинам место в общественном транспорте; в том, наконец, как ждал приближения каждой весны, с радостной надеждой поглядывая в окно на едва набухающие почки деревьев. Он был «стержнем» семьи. И вот стержень надломился… Семьи не стало…
Долго плакала Елизавета Вильямовна, не в силах смириться со смертью отца, но если бы только она могла спросить его, сожалеет ли он, что оставил мир живых, его ответ, наверное, осушил бы ее слезы. Вильям прожил долгую, насыщенную и честную жизнь. Он не сожалел ни об одном прожитом дне, ни об одном совершенном им поступке. Но, потеряв единственную свою любимицу – Сабину, он потух. Перестал бороться за существование. И Господь, вняв его просьбам, ниспослал ему быструю и легкую смерть. Он умер звонким майским днем, почти мгновенно, не обременив остающуюся дочь ни старческим маразмом, ни мучительной, затяжной болезнью. Он ушел, сохранив здравый ум и твердую память. Он хотел, чтобы случилось именно так, и Бог услышал его…
Муж Лизаветы, Сабинин отец, погиб давно – утонул в реке, когда дочери было всего два года. Отца девочка и не помнила вовсе, всю свою коротенькую жизнь провела с матерью и дедом. Но какая ладная была эта семья… А теперь осталась одна Лизавета, как одинокое легкое перышко в воздухе после улетевшей птичьей стаи, никому не нужное, гонимое ветром… Да, похоже, шептались люди, потеряла Лизавета и себя от горя и одиночества. Вот уж действительно, пришла беда – отворяй ворота!
…Андрей сидел на полу своей комнаты, грустно вглядываясь в фотографию Сабины. Он вспомнил, что когда-то в школе умудрился незаметно стащить эту карточку с ее парты. Они учились в одном классе, и Сабина всегда ему нравилась. Что-то в ней неизменно трогало его душу. Была ли это любовь, он тогда не знал, да как-то и не задумывался, но при взгляде на нее ему всегда становилось тепло и спокойно – так, словно он смотрел на родного, близкого человека. И когда в последнем классе она стала дружить с Мишкой, Андрей вдруг почувствовал, что ему больно и неприятно видеть, как этот бугай уверенно обнимает ее за плечи, как покорно она следует за ним…
Что случилось с тобой тогда, Сабинка? Мысленно спрашивал Андрей у фотографии. Где ты?
Во дворе послышался какой-то гул, раздались тревожные крики. Андрей подошел к окну и увидел, что внизу столпился народ и вьется, и шумит, как растревоженный улей. Он и сам не знал почему, но всякий раз, когда он видел подобное скопление людей, его охватывало неприятное, сосущее чувство тревоги.
Нужно посмотреть, что там случилось!
Надо сказать, что в доме с недавнего времени полным ходом шел крупный ремонт. Круто менялась вся жизнь вокруг, менялся и их дом. Какой-то предприимчивый коммерсант присмотрел себе под офис первый этаж, договорился с нужными людьми и, не откладывая дела в долгий ящик, быстренько выкупил несколько квартир, а заодно, воспользовавшись преимущественным правом – и большой теплый подвал под ними: его он планировал использовать то ли под сауну, то ли под кафе, то ли под какое-то производство. Судя по тому, как энергично кипела здесь работа, планы у него были грандиозные. Люди в спецовках с утра до позднего вечера что-то ломали, выносили, замешивали, принимали машины с кирпичом, вагонкой, кафельной плиткой…
Время от времени новоиспеченный хозяин помещений или его зам (определить, кто из них кто, было довольно сложно, поскольку оба держались вальяжно и высокомерно, всегда при полном параде, в начищенных до блеска дорогих ботинках и шикарных костюмах) приезжали следить за ходом ремонта: то одобрительно кивали, то распекали рабочих на чем свет стоит.
Возникновение всей этой строительной суматохи вокруг дома, появление лощеных бизнесменов на блестящих, как новые игрушки, иномарках, даже шум двусменно производимых работ, как ни странно, не вызывали протеста со стороны жильцов. Дело в том, что очень быстро многие поняли выгоду такого соседства: заботясь о собственных помещениях, коммерсант не забывал и о фасаде дома, и о прилегающей территории. Он хорошо понимал: трудно рассчитывать на успех дела, если человек, приходящий в его офис, будет вынужден бродить по грязному, заплеванному двору и вдыхать запах мусорных баков. А потому на месте грязного, загаженного и затоптанного газона в одночасье появился настоящий образец ландшафтного искусства: аккуратная клумба с цветами, небольшими туями и причудливо уложенными по всем правилам новомодного стиля «феншуй» камнями. Поблизости, на расчищенной и посыпанной ядовито-красным гравием дорожке, установили несколько скамеек со спинками ажурной ковки, рисунок которой в точности повторял узор на решетке, огораживающей клумбу. И уж совсем сразили всех обитателей дома аккуратные урны под мелкий мусор, установленные по обе стороны каждой скамейки: теперь окурок можно было не отправлять в далекий, сопровождаемый неизбежным смачным плевком полет, а «цивильно» опустить в урну и неимоверно зауважать себя за это…
«Похоже, нашли что-то в подвале…– подумал Андрей, спустившись вниз и приближаясь к толпившимся во дворе людям. – Клад, что ли? Неудивительно – дом-то старый. А сегодня с самого утра уже долбили, долбили… Может, и впрямь что откопали!»
Небольшая толпа вдруг затихла, но мгновение спустя вновь раздался сначала слабый, но постепенно нарастающий тревожный говор.
Нет, не клад. Видно, что-то нехорошее…
Он стал протискиваться сквозь толпу, все энергичнее работая локтями. Люди вновь замолчали. Уже в полной тишине протиснулся он почти к самому центру плотного кольца, но спины стоявших впереди по-прежнему скрывали от него то, из-за чего произошел переполох.
Молчат, словно утопленника из реки вытащили…
Он все-таки сумел сделать еще несколько шагов и замер, когда его взгляд, наконец, прорвался туда, в самый центр человеческого круга. В ушах пронзительно зазвенело, мир покачнулся… Он увидел то, к чему были прикованы глаза стоявших вокруг людей, застывших в немом ужасе.
В широкой картонной коробке из-под стройматериалов, пожертвованной, видимо, ремонтниками, лежали человеческие останки. Полусгнившие кости, оголившийся череп с длинными прядями светлых волос, куски платья…
Люди, смотревшие на это – жильцы дома, строители, случайные прохожие, —безмолвствовали. Мужики сняли шапки. Вечернее солнце на минуту выглянуло из облаков и озарило прядь волос в страшной коробке.
И в тот же миг плывущую над толпой тишину разбил, разорвал нечеловеческий крик:
– Сабина! Доченька моя!..
Глава седьмая
– Та-а-к! – прорычал Максим, угрожающе поднявшись с кресла. – Труп, значит? И ты еще так спокойно рассказываешь мне об этом!
Максим никогда не считал нужным скрывать свои чувства, и гнев его и бешенство легко выплескивались на окружающих. Но сейчас он был совершенно вне себя. Еще бы! Столько потратить времени, сил и, главное, денег на то, чтобы сначала получить разрешение на покупку квартир, перевести их (не без помощи нужных людей и взяток, естественно) в нежилой фонд, суметь вдобавок отхватить шикарный подвал, отбиться от конкурентов, которые только и ждут, как бы выхватить у тебя изо рта лакомый кусок, наконец, развернуть необходимые работы, и вот тебе результат – кукиш!
– Сколько было переговоров, стольких уломали – кого деньгами, кого посулами, кого угрозами. И все коту под хвост! – рубанул он рукой воздух, и, рванув ворот шелковой рубашки («Hugo Boss», между прочим!), подвел неутешительный итог: – Полный облом!
Единственным его слушателем был флегматичный исполнительный Федя, его заместитель, который и преподнес ему полчаса назад скверное известие.
А суть известия заключалась в том, что долгожданный офис, необходимый им для работы как воздух, без которого стопорились все дела, выстраданный и выбитый во множестве кабинетов и бюрократических инстанций, наконец-то, уже выкупленный, почти что оформленный и даже подготовленный к евроремонту – похоже, полетел в тартарары!
Не далее, как сегодня, там проводились земляные работы в подвале, тоже уже официально включенном в собственность фирмы, и рабочих угораздило вырыть какой-то зачуханный труп.
Конечно – ужас, крики, милиция! Как же без нее! А главный милицейский начальник – эдакая лоснящаяся крыса с потными ладошками! – прибывший на место происшествия, то есть к Федору на объект, с официальным видом скучно объявил, что вся стройка замораживается на неопределенный срок «в интересах расследования уголовного дела. До окончания следственно-розыскных мероприятий».
Ждать же окончания упомянутых мероприятий, как отлично знал Максим, можно было годами. Годами!
– Ну! – гневно рявкнул он на зама, сохранявшего олимпийское спокойствие и тем раздражавшего Максима еще больше. – Скажи хоть что-нибудь, разродись уже, наконец!
– Я не знаю, Макс, – ответил Федор, растерянно разводя руками и обезоруживающе улыбаясь.
