Читать «Не обожгись цветком папоротника» — Арина Бугровская онлайн
Страница 4 из 5
— Малой, твоя штуковина?
— Моя, где ты её взяла? — Малой хотел забрать у матери, но отец опередил, взял в руки, стал рассматривать.
— Что это? Где взял?
— В лесу на дороге нашли с Ёрой. Занятная штучка. Коловрат?
— Да нет, тут другой узор. Интересный. Где-то, кажется, я его видел.
Тут все заинтересовались находкой, стали передавать друг другу. Но никто не мог объяснить значение узора.
— Возьми, — отец вернул предмет сыну. — Да не теряй боле. Раз выпала удача найти, так береги. Может, сослужит службу.
«Сослужила уже» — усмехнулась про себя Домна, а вслух добавила:
— В одежде твоей была. Видать, бросил за пазуху и забыл, когда рубаху менял. Я и нашла.
Малой снова положил штуку за пазуху.
— Ну, а что молчите? — неожиданно глава семейства поменял тему беседы. — На берегу, да на полях уже костры развели. Пойдёт ли кто гулять нынче? То наперебой просились, а то ни гу-гу.
— Я, бать, не пойду. Что я там не видел? — Лан зевнул равнодушно. — Спать пораньше лягу. Завтра хочу чуть свет порыбачить.
— Я бы сходила с Тишей, — робко отозвалась Ярина. — Ты, Тиша, как?
— Ну да, там весело.
— Дозволишь, тятя? — вскинула Ярина большущие зелёные глаза.
— Дозволю, если с матерью.
— А что? Сходим ненадолго. На людей посмотрим. Василиса, пойдёшь с нами? — спросил Домна у старшей дочери.
— Нет, матушка, не хочу.
— Ну тогда втроём можно.
— Смотри там, мать, — чуть нахмурившись предостерёг Ивар.
Домна поняла, молча кивнула.
Глава 21
— Кто есть Жива? Великая матерь, прародительница неба и земли. В стародавние времена она произвела на свет бога неба — Сварога и землю-матушку Макошь. С тех пор и доныне Жива приходит к нам каждую весну и пробуждает всё в природе. Деревья ожили и почки дали листы. Зерно мёртвое легло в землю - родило стебель и опять существует. Вся земля радуется жизни… У Сварога же и Макоши родились три огненных сына — первый — Даждьбог — бог Солнца, другой — Перун — бог грозы, молнии и грома, и третий сын — бог Огня, это тот огонь, что у нас тут, на земле…
У костра сидел всё тот же Добрыня, только изрядно постаревший, и вёл всё те же неспешные сказы. Волосы его лёгким белым облаком опускались на плечи, простое очелье всё так же защищало лицо от прядей.
— Даждьбог ездит по небу на колеснице, а колесницу ту везёт четвёрка коней. Кони белые-белые, а крылья золотые. Несутся по небу, что птицы. А Даждьбог сидит в колеснице и смотрит за порядком на земле, чтобы не было никакой неправды. В руках у него огненный щит, который светит нам, то бишь солнце. Поэтому у нас день. И несут кони Даждьбога до края земли, до моря-океана. Далее он переправляется в нижний мир — Навь. Теперь уже не на колеснице, а на ладье, и везут его через океан птицы — лебеди, гуси, утки. Как доплывёт туда — там день. Днём он у нас, а ночью тама, на том свете.
— А вот коловрат, он от Даждьбога? — вокруг костра сидели старые и малые. Лябзя тоже тут, как всегда любознательная. Но сейчас коловрат её интересовал не только из праздного любопытства.
— Если посмотришь прищурившись на солнце, то его и увидишь. Поняла?
— Поняла, — с благодарностью сказала Лябзя. — Завтра посмотрю.
— Ишь ты, седая макушка коловратом интересуется, — раздался злобный шепоток. — Ей бы дома сидеть, а она тута ещё тарантит. Того и гляди в хоровод пустится. И куда это общество смотрит?
Но Лябзе не прожить было бы на белом свете, если б она на каждое мнение своё внимание обращала. И шепоток затих, не произведя никаких последствий, кроме краски досады на лице шептуньи.
После небольшой паузы Добрыня продолжил:
— Другой сын — Перун. Волосы его лохматые, чёрно-серебристые, в вот борода — золотая, кучерявая. И, когда тучи заполонят небо, он мчится на своей колеснице, запряжённой крылатыми вороными жеребцами; и гремит, и грохочет та колесница на весь мир. А в руках у Перуна молнии, бросит «мёртвую», синюю, поразит она насмерть, бросит «живую», золотую, и земля освежеет, даст хороший плод… Третий сын Огонь, он завсегда с нами, на земле.
Помолчали, глядя на костёр. Да, огонь всегда здесь, первый помощник и спаситель от холода и голода, от злых зверей и нечистой силы. И люди почитали его, как могли. Первый, самый вкусный кусок — ему, огню.
Домна сидела у костра, обнимала за худенькие плечи прижавшуюся к ней Тишу. Время от времени она бросала взгляд на другой костёр, что на берегу Русы. Там гуляла молодёжь, там же Ярина. Домне казалось, что она различает фигурку дочери. И, если Домна не ошибается, Ярина сидит у костра и наблюдает за разыгравшимися парнями и девушками.
Молчание прервала Дарка.
— А ну-ка, бабоньки, возьмём в руки мётлы, да прогоним недобрую силу.
Женщины подхватились, начали ритуал очищения – заработали мётлами, запели обрядовую песню. Домна не участвовала. Она отошла к немногочисленной группе христианских женщин, стоящих поодаль, завела с ними беседу. Разговор закрутился вокруг всё тех же тем: весна, посевы, скотина, дети. Но тут Домну тронули за локоть. Обернулась — Тиша.
— Матушка, глянь-посмотри, баушка наша… — Тиша кивнула в сторону костра.
Домна посмотрела и ахнула: у костра лихо орудовала метлой, отгоняя нечистую силу, а заодно и свои грехи, баушка. Голос её дребезжал и вырывался из стройного многоголосья женщин.
Вот как умудрилась. Да, новую веру приняли, но от старых взглядов ведь сразу же не откажешься, тут Домна понимала. И всё же участвовать в обрядах — это уж слишком. Но баушку увести сейчас было немыслимо. Когда ей нужно было, она становилась слепая и глухая. И упёртая, как баран.
— Пускай, что тут сделаешь! — махнула рукой Домна. Потом добавила: — Что только отец скажет?
Глава 22
Ярина сидела у костра и наблюдала за разыгравшимися парнями и девушками. Девушки пытались водить хоровод, но парни мешали им, озорничали, ломали стройные ряды, встраивались сами. Иногда какой-нибудь молодец ущипывал приглянувшуюся девицу, и та хохотала или преувеличенно-громко возмущалась. Было весело.
Ярина в таких забавах редко принимала участие, ей больше нравилось наблюдать, а если приходилось бывать в гуще похожих игр, то с облегчением замечала, что чужие, иногда наглые, руки парней её сторонились. Но, бывало, смутные сомнения закрадывались в голову, неужели она настолько неприятная, что даже самые дерзкие юноши уклоняются от подобных заигрываний с ней. И всё же, несмотря на сомнения, понимала, что лучше смотреть со стороны.
Среди девушек особо выделялась статностью и красотой Агния. Она хохотала, показывая ровные белые зубы, дразнила и парней, и девушек. Но и её парни не очень уж касались. И в этом случае Ярина, кажется, понимала, в чём дело. Веяла от Агнии какая-то опасность, некое предчувствие, предостерегающее всех: с Агнией шутка может выйти боком.
Глеба нигде не было видно, и Ярина досадовала на себя за то, что мысли весь вечер возвращались к нему. Она тряхнула головой и снова стала глядеть на подруг.
— Ярина, айда с нами через костёр прыгать! — позвала её Бажена.
Ярина лишь улыбнулась и покачала головой. В прошлом году она обожглась, чуть не спалила сарафан, больше не хочет рисковать. Ярина физически была некрепкой.
Бажена не стала настаивать, разогналась и прыгнула первой. Раздались одобрительные возгласы. Получилось хорошо.
— Кто прыгнет высоко, у того смерть далёко, — торжествовала Бажена.
Тут же поднялась Агния. Глядя на её тонкий стан, Ярина невольно задержала взгляд. Ладная девка!
Агния же приготовилась тоже прыгать, она терпеть не могла превосходства других в чём бы то не было. И удачный прыжок Бажены подзадорил её.
Но Ярина уже не смотрела на неё... Глеб… Подошёл тихо, сел рядом. И сразу весь мир стал уютным и волшебным. И хотелось петь и смеяться, но жаль было пошевелиться, разрушать волнующую близость.
Молодые люди не видели, как совсем неудачно прыгнула Агния, и теперь от досады кусала губы, поглядывая в их сторону. А то, что они были причиной этой неудачи, такое Ярине и в голову не могло прийти.
Они с Глебом не слышали, как насмешливо прокомментировал неудачный прыжок Лоб, огромный неуклюжий юноша, и Агния что-то прошептала ему побелевшими губами, и глаза её злобно сверкнули на неумного парня. Лоб стушевался и пожалел, что не вовремя открыл рот.
— Пора... Пора, пора, Жива ожидает, — от костра к костру пронёсся слух, и все посерьёзнели, стали сходиться к своим семьям, чтобы вместе идти на капище.
— Ярина, а нам пора домой, — спокойно произнесла подошедшая Домна, словно не замечая близости между дочерью и Глебом.
Ярина вскочила на ноги, смутилась.
— Конечно, матушка.
— Глеб, ты с нами?
— Да.
От места гуляния потянулись два человеческих потока. Один, многочисленный и шумный, направился вдоль реки, туда, где неподалёку от селения на высоком берегу Русы находилось капище, другой поток редкий, всего два десятка человек, повернули в сторону своих домов.
— Матушка, — зашептала матери Тиша, — баушка наша на капище пошла.
— Видела, — невесело усмехнулась Домна.
Видела она баушку. Та мчалась в первых рядах… И откуда взялось столько прыти?
Глава 23
Хоромы Видборичей погрузились в ночную тишину. Но тишина эта была неполной. В сарае время от времени вздыхала Ночка, пережёвывая свою вечную жвачку, и лёгким эхом ей отвечал телёнок; жвачку же он ещё не научился жевать, хотя иногда пробовал. В соседней клети посапывала Хрюня, подставляя жирное брюхо маленьким поросятам, и те, согретые материнским боком и близким соседством друг друга, похрюкивали от удовольствия. На насесте копошились куры, временами устраивали переполох и будили Гнедка. Его мать, серая кобыла Тучка, нервно дёргала ушами и фыркала. В углу сарая прижались в плотную кучу козы и овцы. Знакомые ночные звуки, напротив, успокаивали их. Но в куче было привычней, теснота им не мешала.
Во дворе под яблоней уж давно спал Лан. Молодецкие гулянья до первых петухов его мало интересовали, к некоторому беспокойству матери. Пятнадцатый год идёт, пора бы невесту себе присмотреть. Но Лан не присматривал. Его сердце ещё не проснулось для любви. Видно, девичьи ресницы не пощекотали его. Хотя перед сном вспомнилась почему-то улыбка дочки мельника. Какие-то интересные ямочки у неё получались на щеках, когда она улыбалась. У других он таких не видел. Мелькнуло воспоминание и пропало. Здоровый сон прогнал и ямочки, и мельника с его дочерью, и даже красное окно, над которым батька ломал голову уже несколько дней.
Да разве только дней? И ночей тоже. Вот и теперь Ивар не спал. То ли жену поджидал, то ли крутил-вертел в голове хитрый крепёж. Эх, жаль, что темно, а то бы проверил. Пришла Домна. Качнула люльку, пощупала рукой, сухой ли Айка, легла к мужу.
— Ну, как там?
— Как и всегда. Добрыня постарел… Это сколько ему годков? Поди, век уж прожил.
— Не знаю. Я маленький ещё был, а он уже седой. Лет сто, должно быть, есть. Что дочки?
— Да пошли в горенку. Тиша тоже с ними пошла. Хочется ей с сестрицами. Ты уж не запрещай. А Забава одна нынче на полатях, баушка загулялась.
— А я-то думаю, что её не слышно? Ушла, как тать, я и не знал. Значит, празднует?
— Празднует.
— Ну… пусть празднует.
Повернулся Ивар на бок, захрапел почти сразу. Ну его, этот крепёж. Сделается, никуда не денется.
Домна ещё поворочалась с боку на бок. Думки и переживания за детей не дали сразу уснуть…
А в девичьей горенке звучали нежные тихие голоса.
— Ох, Василиса, напрасно ты с нами не пошла. Там так весело было! — посетовала Тиша.
— Верю, что было весело. Но мне лучше дома.
— Но ты должна перестать печалиться.
— Не получается, Тиша. Да ты не обращай на меня внимание. Расскажи, что было, а я послушаю.
— Мы через костёр прыгали. Страшно, аж дух захватывает. А Ярина так и не решилась. Я даже испугалась, что про неё подумают, что она ведьма, и отхлестают крапивой.
— Меня крапивой? — ужаснулась Ярина.
— Ну да. Так полагается. В прошлом году на купалу отхлестали же Бажену, а сегодня она, как птица перелетела — выше всех.
— Ужас. А я что-то не помню.
— А… ну ты же тогда обгорела, рубаху сожгла, или сарафан. Не помню… И ушла сразу домой. А Бажена уже после тебя прыгала.
Наступила тишина... Казалось, она не прервётся до рассвета, но Тише внезапно пришла в голову новая мысль.
— А ещё наша Ярина скоро замуж выйдет.
— Тиша! Не знаешь, что болтает твой язык, — возмутилась Ярина.
— Нет, правда. Василиса, послушай: весь вечер она сидела с Глебом рядышком, а до других им и дела не было.
— Тиша, я сейчас рассержусь. Глупости говоришь.
— Ладно, не нравится слушать — не буду больше говорить. Но это правда. Вот только Агния на вас всё время недобро посматривала.
— А Агния по-другому не может, — рассердилась Василиса. Агнию она недолюбливала. — Но, Ярина, тебе и правда нужно быть осторожней… Хотя какое Агнии дело до Глеба?
Сёстры задумались…
— Я слышала, что он её когда-то спас… её кобыла, кажется, понесла, — предположила Тиша.
— И что? — возмутилась Ярина. — Ну, может, и помог ей когда-то. Но ведь это ничего не значит! Или значит? — Ярина встревожено села на своей лежанке. Сон как рукой сняло.
На это никто из сестёр не знал ответа.
— Ох, и красивая же эта Агния, — вздохнула Тиша чуть завистливо. — Вот бы мне такой стать… Хотя, нет, не совсем такой... Ну её... Странная она какая-то. Хотя и красивая. Но уже старая. Ей же девятнадцать лет. Вот и ты, Василиса, скоро станешь старой. Тебе надо срочно подумать, как найти жениха. Я, если до семнадцати лет не выйду замуж, со стыда сгорю. Ещё не хватало, чтобы обзывались седой макушкой.
— Ну и пусть обзываются. Лучше быть одной, чем с кем попало, — Василиса в этом нисколько не сомневалась.
— Ты что? Одной быть — стыдобище страшное. Вон тётка Лябзя бегает к бабке Власе до сих пор, женихов привораживает.
— Тиша, — тут уж обе сестры возмутились, — да откуда ты всё это знаешь?
— Знаю, — промолвила она загадочно. Не сдержалась и добавила хвастливо, — я много чего знаю. Вы бы удивились.
— Ага, как сорока на хвосте таскаешь сплетни, а правда это или кривда — и сама не ведаешь.
…В горенке ещё долго продолжались девичьи разговоры.
А перед рассветом, когда тьма особенно властвует над миром, вдоль тына медленно пробиралась баушка, пытаясь нащупать ворота. Ага, кажись они! Баушка поискала щеколду — не разобрать, вроде, открылась. Раздался страшный, как ей показалось, предательский скрип. Баушка недовольно поморщилась. То не скрипели, а то удумали. Теперь весь двор разбудят. Но… вроде, всё тихо. Где-то лениво гавкнула собака и замолчала. Баушка двинулась дальше. Ничего не видать. Но ведь она здесь ходила-выхаживала вдоль и поперёк целыми днями. Почему ж сейчас всё кажется непонятным и незнакомым? Знать, дворовой сердится, вот и водит её какими-то закоулками, не даёт найти вход в дом.
Дворовой у них был со сложным характером, он шуток не любил. Баушка торопливо пообещала ему чуть свет принести гостинец.
Что дворовой любит? Ну, вкусное, само собой, кто ж от вкусного откажется? А ещё гребешок. У баушки есть один, жалко, что он от старости совсем стал беззубым. Но она у девок новый возьмёт. У тех много.
Ага, вот и дверь. Правда в сарай, похоже. Но ничо, в сарае спать ещё и лучше. Баушка нащупала ногой солому. А ктой-то храпит тут? Неужто Хрюня? Баушка улеглась на солому, рядом лежал чей-то тёплый бок. Хотела пощупать основательно, но потом решила, что и так сойдёт. А то ещё переполох получится. Мало ли какое животное можно спугнуть в ночи? Лучше и не знать… Уже засыпая, лениво подумала, что очень уж храп громкий, не разгадаешь чей…
Это хорошо, что на рассвете молоденький солнечный луч заглянул в щель сарая, увидел баушку и засветил ей прямо в глаз. Баушка недовольно открыла глаза, а потом долго моргала, пытаясь понять, где она проснулась... В сарае. Но эта информация её никак не могла успокоить. Сарай-то не ихний! Что она свой сарай от чужого не отличит? Рядом по-прежнему раздавался мощный храп, и ей на ногу закинулось что-то тяжёлое. Баушка замерла, но глазами закосила, разглядывая местность. Батюшки, дед Вихор! И эта его нога на ней. Да как же она так ошиблась? Не те ворота, не тот двор, и дед самый неподходящий.
Дед Вихор с молодости ей проходу не давал, нравилась она ему, а теперь люди засмеют, скажут, бабка на старости лет сама к мужику легла.
Баушка змеёй стала выбираться из-под дедовой ноги…
Немного времени спустя, перепуганная старушка торопливо входила в свои нескрипучие ворота.
Глава 24 Год назад
С тех пор, как угасли последние надежды, что Хыля когда-нибудь снова станет на ноги, в доме к ней отношение изменилось. Она стала ненужной обузой. Какое-то время все надеялись, что девочка умрёт, но она жила.
Не раз Хыля слышала восклицания многочисленной родни с недобрыми пожеланиями. Особенно тяжело ударяли проклятия матери. Хыля каждый раз сжималась от слов: «Чтоб тебя леший забрал». Но до поры до времени эти слова звучали невнятно. Нерешительность не давала им обрести страшную силу.
Хыля старалась как можно больше пользы приносить в работе по хозяйству. Она научилась прясть, ткать, шить одежду, ухаживать за скотом, но не всё получалось.
Однажды Кисеиха велела дочери поставить глиняный кувшин с молоком на стол. Стол был высок, а кувшин наполнен до краёв. Хыля сомневалась, что у неё получится это сделать, но возразить матери не смогла, боялась вновь услышать попрёки в дармоедстве.
Хыля подползла к столу с кувшином. Это у неё хорошо получалось. Надо только поочерёдно то самой передвигаться, то кувшин переносить. А вот дотянуться до высокой столешницы, держа кувшин обеими вытянутыми руками и опираясь на неработающие ноги, было почти невозможно. Хыля оглянулась на мать - не получится же.
Кисеиха в это время с раздражением орудовала ухватом у печи, искоса поглядывая на дочь. Хыля нерешительно замерла, может, попросить о помощи? Но нет, вон как у матери брови сошлись к переносице. Лучше самой попробовать.
Хыля изо всех сил вытянулась. Вот уже дно кувшина одной стороной зашло на стол, ещё бы немного. Но тут молоко выплеснулось прямо в глаза девочки, она резко дёрнулась, и кувшин полетел на пол.
С ужасом глядела Хыля на глиняные осколки и растекающуюся белую лужу. Она боялась поднять голову.
Подбежала кошка, стала лакать неожиданное угощение, а тягостная тишина всё длилась и длилась. Наконец Хыля посмотрела на мать. Глаза Кисеихи казались белыми, столько в них была ярости. Чётко и медленно она произнесла страшные слова. На мгновение дрогнуло сомнение во взгляде. Дрогнуло и пропало. Кисеиха проговорила фразу до конца и вышла во двор. Хыля похолодела. Теперь ничего нельзя было изменить. Мать только что отдала её лешему.
Глава 25 Пять лет назад
Еремей вернулся несколько дней назад. Василиса видела его пару раз, ей очень хотелось расспросить его о путешествии и о волке, но всегда что-то мешало.
Тогда, в лесу, ей понравилась его доброта и спокойствие. И после она думала о нём, даже немного волновалась.
Случай помог им поговорить в разгар сенокоса. Сено тогда косили на дальних лугах, выехали туда почти всем селением, на несколько недель и с ночёвками. Случилась нужда в хлебе и белье, отец и послал её, как добрую наездницу, домой. А по дороге её нагнал Еремей. Тоже в седле.
Оставшуюся часть пути ехали вместе.
Еремей рассказал, что увёл волка далеко от людей, в глухие места. То, что свободная волчица выбрала его четвероногого друга - хороший знак. Будет волчья семья. А рядом с селением его держать никак нельзя. Опасно и для людей, и для волка.
Еремей увлёкся, рассказывая о волчьих повадках, о том, какие они умные и отважные. Василисе оставалось только удивляться, даже дед столько о них не знал.
— Волки, если нашли друг друга, то это уже на всю их жизнь. И главным в стае бывает не только вожак, но и волчица. Когда волчица спит, волк её охраняет, — Еремей грустно усмехнулся и замолчал.
Василиса догадалась, что он скучает.
— Откуда ты столько знаешь?
— А ты разве не слышала мою историю?
— Я слышала про волчью лапу.
Еремей промолчал. Василиса смутилась, постаралась исправить положение.
— Но ведь это глупые разговоры. Я не хотела тебя обидеть. Но так говорят… И от кого пошли эти слухи — тоже неясно.
— Ты меня не обидела. Но слухи эти верные. Смотри.
Еремей слез с коня, сел на пригорок и стал разматывать онучу. Лошадка Василисы тоже остановилась, сама же девушка пребывала в нерешительности. Даже немного испугалась. Что она сейчас увидит? Волчью лапу?
Но нет, нога была обычной, только слишком белой. Незагоревшей. Еремей сам на мгновение заколебался, потом показал подошву. Василиса ахнула. На подошве ноги был чёткий рисунок волка. Голова зверя с оскаленной пастью.
— Что это?
— Не знаю, — Еремей стал обуваться. Василиса ждала. Через какое-то время они вновь продолжили путь.
— Что я про себя знаю? Да, почти ничего. Знаю, что четырнадцать лет назад меня, младенца, принесла сюда на руках неизвестная женщина. Кто она? Моя мать? Её никто не видел, не говорил с ней. Она ушла с волхвом. И пропала. Может быть, она умерла? Волхв молчит. Но я слышал, что в той стороне, между востоком и севером, — Еремей махнул рукой, показывая направление, — живёт племя людей, и они называют себя волками. Когда-нибудь я дойду до них.
Василиса и Еремей посмотрели в северо-восточную сторону. Леса, леса, леса тянулись к горизонту. Там, в неведомой дали, неведомые тайны. Может быть, одну из них им удастся узнать.
Глава 26
— Тять, а мы будем птичек выпускать? — первой не выдержала Тиша.
— Будем. Сейчас же и пойдём, зови всех, — Ивар взял клетки и пошёл во двор.
Птичек было немного, по количеству людей в доме, и ещё одна случайно попалась — оставили про запас. Во дворе собралась вся семья. Ивар доставал по одной и передавал сначала в жадные и нетерпеливые ручонки младших детей, потом в не менее жадные и нетерпеливые, но скрюченные от старости ручонки баушки, затем — старшим. Напоследок двух красавцев щеглов оставил себе и жене.
— Айка, смотри не прижми сильно, а то удушишь. Легонечко.
— Ти… ти, — лепетал Айка, и так сжимал жаворонка пальцами, что было ясно, если не поторопиться, птичке будет конец.
Василиса задумчиво смотрела на свою синичку. Маленькая головка с чёрной шапочкой и белыми щёчками нервно вертелась из стороны в сторону. Василиса поднесла её к губам, а потом подбросила вверх. Без слов.
Тиша звонко закричала:
— Жаворонушки, летите!
Нам зима-то надоела
Много хлебушка поела!
Вы летите и несите
Весну красную, лето жаркое!
Все подхватили весёлые слова и выпустили птиц. Миг, и унеслись они на вольную-волюшку, а люди с улыбками смотрели вслед.
— Тять, а ещё одна осталась. Кто её будет выпускать?
В маленькой клетке сидел чиж. Ивар озадаченно поглядел на него… Действительно, кому его отдать?
— Тятенька, а можно я Хыле птичку отнесу?
Ивар долго молчал, задумчиво глядя на Тишу. Дружба с несчастной девочкой оказалась для него неожиданностью. Ничего доброго от неё он не ожидал. Но и запретить — тоже не по-христиански.
— Можно, — наконец неуверенно произнёс он.
Тиша подпрыгнула от радости и всплеснула руками.
— Надо только дождаться, когда на плетне появится синяя ленточка. Это значит, что Хыля дома одна. Тогда и можно.
Ивар нахмурился. Оказалось, всё ещё хуже, чем он думал.
Глава 27 Год назад
Глухие удары била разносились над селением, порождая тревогу в сердцах. Только что все были заняты делом, начиналась страда, и, значит, каждая минута дорога. Но руки в один миг оставили занятия, и все, кто мог ходить, поспешили на площадь.
Впереди бежали ребятишки, за ними люди постарше, в конце еле плелись старики и старухи. Вскоре площадь была переполнена. Места едва хватало. Били тревогу. Ещё не зная, в чём дело, люди оглядывались, уж не пожар? Но дыма не было видно.
У била стояли Кисеиха и Кисей. Головы их были опущены.
— Что случилось? Откель беда? — раздались вопрошающие голоса со всех сторон.
— Лю-у-уди, помоги-и-ите, — вдруг заголосила Кисеиха.
Кисей молчал.
— Не оставьте, родненькие нас в беде, — судя по протяжным воплям и причитаниям, Кисеиха не собиралась так скоро разъяснять свою беду, но не то время, чтобы его тратить попусту.
— Говори, не тяни, что случилось?
— Хыля, донюшка моя, пропала.
На какое-то время наступила тишина, нарушаемая лишь шмыганьем носа Кисеихи.
— Когда пропала?
— С позавчера её не видно. Думала, мож, забилась где на чердаке или в огороде. А вечор Лоб встретился, сказал, мол, видел её, в лес ползла… Сама…
— Так, она позавчера в лес ушла? Или когда?
— Позавчера получается.
Народ помолчал немного, потом стали раздаваться первые отклики.
— Надо искать.
— Да где её найдёшь?
— И-и-и, ежели правду сказать, невелика потеря. Девка-то порченная. Может, оно и к лучшему.
— А время-то какое срочное, пока вёдро, надо сено заготавливать. Некогда по лесу бегать. Во, нагонит Перун туч и молний с великим дождём, тогда пропадём с сеном.
— Кисеиха сама же и прогнала девку. Лешему отдала. Слыхали люди, как она её кляла. Теперь сопли распустила.
— Девка-то махонькая, а смышлёная — жалко.
— Негоже девку одну оставить. Надо искать!
Такие настроения и разговоры сменили друг друга, и народ пошёл в лес.
До вечера аукались, ходили-бродили, но Хылю леший не отдал. День потеряли. Всё. Девка пропала, пора из леса возвращаться по домам, завтра сенокос, самая страда.
И только Пыря да Агния в тот вечер не дождались из леса Еремея. Не вернулся он. Беды не ждали, в лесу он человек бывалый, видно, всё же решил от лешего девку попробовать вызволить. Агния с досады кусала губы. Не любо ей было, когда брат о ком-то заботился.
Глава 28 Год назад
Сквозь лесные заросли пробирался человек. На руках он нёс ребёнка. Только нёсшим на этот раз был стройный красивый юноша, восемнадцати лет, а ребёнком — худенькая девочка. Этим юношей был Еремей. Нашёл всё-таки.
Когда он увидел Хылю, она была не в себе. Сидела на пне, смотрела в одну точку, на слова никак не отзывалась. Но леший, видать, отдал девчушку, и что будет дальше — неведомо. Бывали случаи, когда заполошные люди отходили, иногда они оставались такими навсегда, чаще же просто умирали через какое-то время.
Еремей взял Хылю на руки, постарался устроить её голову поудобней на плече, чтобы не болталась, как неживая, и пошёл. Девочка была такая невесомая, словно птичка, что сердце парня захлестнула жалость. И неожиданно для себя он заговорил:
— Знаешь, Хыля, когда в семье волков рождается слабый детёныш, мать-волчица сама отдаёт его на съедение братьям и сёстрам. И когда, по её знаку, маленькие волчата набрасываются на него, она спокойно наблюдает. И это правильно, всякий скажет. Все согласятся, что слабым не место среди здоровых, они своей слабостью всю стаю, или всё племя ослабят. Всякий скажет. А я не скажу. И если мне выпадет случай помочь слабому, вырвать его из чьей-нибудь зубастой пасти, я вырву. Потому что… зачем тогда сила? Для чего нужна сила, как не для того, чтобы помогать слабым? В этом мире и сила нужна, и слабость для чего-нибудь пригодиться. А ты не горюй. Вон колокольчик, слабый цветок, наступи на него, и нет. А без него земля станет пустой и скучной. Так и ты, Хыля. Не печалься. На что-нибудь и пригодишься, как тот колокольчик…
Зашёл Еремей в лес, когда сенокос только начинался, вышел, когда подходил к концу. Почти три недели прошло. За это время Перун дождей и грома с молниями не нагнал, и все запаслись вволюшку сеном. Будут коровушки, а также меньшие их собратья, сыты и счастливы. Будет и хозяевам приятно.
Лишь Пыря с Агнией отстали от соседей. А оно и не удивительно, работали ведь без мужика. И досада на неразумного Еремея, что вот бросил их в горячую пору, часто раздражала сердце Пыри. Но после сменилась страхом. Что-то долго не возвращается? Не случилось бы чего. Агния же была просто зла.