Перейти к содержанию

Не обожгись цветком папоротника

Автор:

Категория
Исторические любовные романы
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Каждому хочется счастья. А чтобы его получить, надо, чтобы сбылось… У каждого – разное. Вот мы и пытаемся исполнить свои желания. Красавица Агния с детства поняла, что такая унылая и серая жизнь, как у её матери, ей не по нраву и обратила взор в сторону своей прабабки - деревенской ведьмы. Иметь власть над людьми, легко получить то, что другим недоступно, в центр жизни поставить себя и свои желания. А что нужно отдать взамен? Сущие пустяки, казалось девушке. Но она ошибалась. Василиса за счастьем готова идти в неизвестность. Вот только там оно? Ёре и Малому счастье не нужно. Им нужны приключения. Но ведь это и есть счастье. Не так ли? А остальные? У каждого свой путь. И не каждый его осилит.

Читать «Не обожгись цветком папоротника» — Арина Бугровская онлайн

Страница 3 из 5

— Спит он или без чувств, не поняла, а только волчья личина стала рассеиваться, и показалось лицо парня. Еремей это был. Вернулся он вновь в своё обличье. Я потихоньку ушла.

— Как же ты дорогу нашла домой?

— Бабоньки, как ушла с той поляночки, так сразу на знакомую дорогу и вышла. Знать, леший помог.

Глава 15

Малой с Ёрой стояли возле деда Яшмы и не решались его окликнуть. Спал пастух под деревом самым сладким сном. Малой поискал глазами свою Ночку, цела хоть? Цела. Ходит с телёнком. Овец и коз не стал даже смотреть, кто их различит в стаде?

Отошли подальше от деда, сели под берёзой, зашептались.

— Вот уж взаправду, леший пасёт стадо.

Стали ждать. Вскоре дед зашевелился, закряхтел, сел. Увидел ребят.

— А, дружки мои явились! Ну, здравы будьте. С чем пожаловали?

— Здравствуй, дедушка Яшма. Вот сестрица прислала подкрепить силы, — Малой протянул узелок с едой.

— Хвала тебе, Малой. Это кто ж из твоих сестёр проявил обо мне заботу?

Малой не сразу понял, что хотел узнать у него этот странный дед, поэтому промолчал.

Яшма догадался, в чём затруднение, упростил вопрос.

— Кто, спрашиваю, пищу приготовил?

— Ааа! Василиса!

— Василиса? Ну, хвала и Василисе за труд.

Дед Яшма развернул узелок, разложил прямо перед собой снедь.

— Садитесь со мной, ребятки, пообедаем вместе.

— Да нет, не хочется.

— Как это не хочется? Разве не знаете, что колдунам отказывать нельзя? Хо-хо-хо, — засмеялся Яшма, показывая редкие, потемневшие от старости, зубы.

«Слышал!» — переглянулись ребята. Несмело присели напротив деда.

— А что, мальцы, за грибами, за ягодами уже бегали в лес нонешней весной?

— Нет ещё. Не поспели ягоды. Да и грибам, тятька сказал, ещё рано.

— Ну, рано, так рано. Только слушайте, ребятки, мой, колдуна, наказ. Как пойдёте в лес по какой надобности, в сторону колдыбани не ходите. А коли пойдёте, за саму колдыбань не сметь заходить. Поняли?

— Поняли. А почему, дедушка, нельзя за колдыбань заходить?

— А потому, что леший мне так велел вам передать, — глаза деда Яшмы сделались недобрыми. Седые брови сошлись у переносицы.

Ребятам стало неуютно.

— Дедушка, тятька наказал, чтобы мы быстрее домой вертались.

— Ну так ступайте домой.

Малой с Ёрой поднялись, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

— Прощай, дедушка!

— Идите, ребятки. Малой, отцу кланяйся. И помните, что вам сказал про колдыбань! А ну, коровушки, подруженьки, поворачивайте от лесу, — дед направился к своему стаду.

Ребята направились в обратный путь. Шли молча, как вдруг дед вновь позвал.

— Малой! Подь сюда.

Ёра остался ждать. Малой подбежал к пастуху.

— Крепко вкусно Василиса приготовила мне обед. Передай ей поклон. Да добавь, слово в слово запоминай… Дед Яшма, мол, сказал, что кривдой наполнились уши сельчан, напраслину возвели на Еремея. Нехай не верит, а слушает своё сердце. Оно ей верный путь укажет. Запомнил?

— Запомнил.

— Ну, бегите до хаты.

Глава 16

У Тиши были свои вёдра и своё коромысло. Правда, не совсем её, достались от старших сестёр. Отец специально для дочек сделал, чтобы не надрывались, тяжести не таскали, вот и переходили эти предметы по мере взросления одних и подрастания других от одних к другим.

Тиша бежала вприпрыжку к колодцу. Ходить за водой — одно из самых любимых занятий. Там, у колодца, всегда многолюдно. Там собирались и взрослые женщины, и маленькие дети, и Тишины ровесницы. Женщины, обычно, набрав воды, не спешили расходиться по своим дворам, а рассказывали много чего интересного, дети играли тут же, поджидая задержавшихся матерей, а Тишины ровесницы занимали пока промежуточное положение: с детьми не играли — люди засмеют, наигрались уже, а к взрослым встать в кружок, послушать их разговоры — стыдно и боязно, ещё прогонят. Но зато, если есть достаточное количество подружек, можно создать свой кружок, и подражая взрослым, обсудить свои дела.

Приближаясь ко двору дядьки Кисея, Тиша замедлила шаг и стала высматривать ту девочку. Матушка сказала, что её Хылей зовут.

В первый раз Тиша увидела её прошлым летом. Та девочка не умела ходить, хотя была большая. Может быть, такая же, как и Тиша. Она ползала у своих ворот.

Тиша в своей жизни не раз видела калек. Но эта девочка заглянула в Тишины глаза, и жалостливое сердечко девочки дрогнуло.

Вечером Тиша плакала, уткнувшись в колени матери.

— Почему она такая?

— Хыля? Да, говорят, родилась здоровенькой, до трёх лет бегала, а в три года пришла к ним соседка, посмотрела на Хылю, погладила по спине, сказала: «Шустра детонька», а детонька и упала на пол. Ноги перестали гнуться. Через какое-то время, вроде, отошла, ходить потихоньку стала… А потом ноги снова перестали работать, а теперь и вовсе отказали.

— Это с ней навсегда? Или она снова пойдёт когда-нибудь?

— Да кто ж знает? Может, и пойдёт, а может, и нет.

— Это соседка так с ней сделала?

— Не знаю. Тётка Кисеиха, Хылина мать, говорит, что соседка.

— А кто их соседка?

— Тётка Пыря.

— А ты как думаешь?

— Не знаю, Тиша, что и думать. Только с тёткой Пырей ты уж будь осторожней. Лучше старайся поменьше попадаться ей на глаза.

Разговор этот был ещё прошлым летом. За год Тиша видела несколько раз Хылю, даже поздоровалась с ней однажды, желая завязать знакомство. Но испугалась, что привычное «Здрава буди!» могло показаться девочке насмешкой. Знакомство так и не завязалось.

И сейчас, проходя мимо дома дядьки Кисея, Тиша замелила шаги, но Хыли не было видно. Тиша уже почти прошла, как вдруг раздалось тихое:

— Тиша!

Девочка остановилась… вроде никого; подумала, что послышалось, но в щели плетня увидела знакомые глаза.

— Хыля, ты меня зовёшь? — Тиша обрадованно бросилась к изгороди.

— Да, можешь мне помочь?

— Могу. А что надо сделать?

— Зайди сюда.

Тиша направилась к воротам, но Хыля остановила её.

— Тиша, ворота всегда закрывают, когда уходят. В ворота не пройти.

— А как пройти?

— Можешь перелезть через тын? Стань на лавку, а со своей стороны я подставлю скамью.

Тиша растерялась. Через чужие заборы она ещё не лазила. Но отказать Хыле, когда та, наконец-то, с ней заговорила, было просто невозможно. Тиша спрятала вёдра в кусты и нехотя полезла через тын, стараясь не касаться предметов, охраняющих жилище. Это могло навлечь на неё большие неприятности. Со Щуром из чужого рода шутки плохи. Но лучше об этом не думать.

На той стороне Тиша огляделась. Хыля сидела на земле.

— Ты одна?

— Да, никого нет.

— А откуда ты знаешь, что меня Тишей зовут?

— Мне Калина сказала.

— Калина?

— Да, жёнка моего старшего брата. Калиной зовут. Она добрая.

Тише смутно припомнилась хорошенькая хохотушка Калина.

— А что тебе помочь?

— Пока я кудель пряла, цыплята на огород выскочили. По грядкам разбежались. Я замучилась их выгонять. Да и сама грядки кое-где помяла. Матушка узнает — худо будет.

Тишино сердечко заныло от жалости. Глупых цыплят и на двух ногах нелегко из огорода выгнать, а тут ползком попробуй.

— Ничего, Хыля, вдвоём мы с ними живо управимся.

Девочки посмотрели друг на друга и заулыбались.

Глава 17 Шесть лет назад

Пыря давно уже подозревала, что душа умершей почти двадцать лет назад прабабки вернулась и нашла новый приют в дочери. Не зря второе взрослое имя ей назначено Агния. Огонь и есть. С самого младенчества была своевольной и неуправляемой. На что уж Пыря свой характер считала сильным, но с дочкиным не сравнить. Если та что задумала, то хоть прибей её, будет стоять на своём. Одного Еремея немного слушалась.

Пыря надеялась, что вырастет — поумнеет, но только хуже стало. Не раз материнское сердце сжимали страх и дурные предчувствия. Если бы не Еремей, неизвестно, чем бы заканчивались дочкины проделки.

Прабабка ведьмой была, все знают, знает и Пыря. С малолетства видела и слышала многое. Может, оттого и осталась одинокой, что все сторонились их двора. Хоть сама Пыря с нечистой силой не зналась, и когда прабабка умирала, мать её и близко к ней не допускала, опасаясь, что «передаст». Сама мать тоже держалась подальше. Так прабабка и умерла, никто воды не подал. Боялись все. Видели, каково это — ведьмой быть. И ведьминой правнучкой тоже не лучше.

Сколько Пыря помнит, прабабка была старая. Сморщенная, скрюченная, горбатая. Жила она отдельно в курной полуземлянке у них во дворе, впритык к забору. Рядом, в том же заборе, была кособокая дряхлая калитка, не сразу заметная в зарослях. Тем ходом пользовались только прабабкины гости, и почти всегда — ночью.

В темноте скрипела калитка давно не смазанными петлями, и, крадучись, пробирались робкие тени. В основном, бабы. Прабабка впускала их к себе в полуземлянку и хмуро выслушивала жалобы: на свекровь лютую и недобрую, на мужа, который решил, что жена для того и нужна, чтобы кулакам было на ком разгуляться, на разлучницу, из-за которой света белого не видать. Да мало ли у баб горестей? Вот и желали бы подправить судьбу. Бабка в помощи не отказывала. И для свекрови лютой, и для мужа непутёвого, и для разлучницы — змеи подколодной, находила верные средства.

Маленькая Пыря, бывало, подходила к прабабкиной двери, приоткрывала её тихонько, и наблюдала одним глазом через щёлку. Видела многое, многое понимала, большая же часть была непонятной. А пока Пыря наблюдала, за ней тоже наблюдала… прабабка. И однажды поманила к себе.

Испугалась тогда Пыря, не послушалась старухи, бросилась прочь. А вечером, дрожа — не могла бабкин тёмный взгляд из памяти вытряхнуть, рассказала матери. И тогда случилось, наверное, ещё более страшное. Мать молча выслушала, подошла к дочери, взяла за волосы и стала избивать. Била до тех пор, пока свет в глазах не померк, вытесняя образы тёмных глаз прабабки, и чужих, холодных матери. А когда очнулась, не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Всё болело. И увидев приближающуюся мать, страшно замычала, мотая головой. Но мать сказала спокойно: «Выжила, донюшка? В следующий раз заглянешь к бабке — убью».

С тех пор бабку видела только мельком, старательно избегая встречи с ней. Это было не так уж и трудно. Во двор бабка почти не выходила. А если и выходила в лес или на луг за какие-нибудь травами, то тихо шаркала в свою же калитку. Так и прожили рядом, словно на разных концах земли, несколько лет.

А вот теперь с дочерью сладу нет. Уж не прабабка ли мстит?

Глава 18

После обеда Домна вошла в ворота Лябзиных хором. Огляделась.

Во дворе народа полно — семья большая. Взрослые поздоровались и продолжили свою работу, дети обступили гостью, рассматривают.

Домна поклонилась хозяину, который неподалёку натачивал косу. Подошла большуха, Лябзина мать.

— Здрава буди, хозяюшка, — снова поклонилась Домна.

— Здравствуй и ты, гостья нежданная, но завсегда желанная, проходи, отведай наши хлеб-соль.

— Благодарю, не обидься, Дарка, только нет мне времени. А пришла поговорить с твоей старшей дочерью.

— С Лябзей? Никак натворила чего?

— Да нет, ничего.

— Тридцать лет девке, а ума как не было, так и нет. — Дарка обернулась к детворе, выбрала глазастого мальца, — а ну, Черняв, позови-ка тётку Лябзю.

Тот побежал.

— Двор метёт к Живину дню, как полагается, — пока ждали, пояснила хозяйка.

Лябзя вышла с метлой, заметила гостю, вздрогнула, потом заулыбалась.

— Домнушка, рада тебя снова видеть. Ай сказать что забыла?

— Сказать нам и правда много чего надо бы. Пожалуй, сейчас и начнём.

— Ох, некогда мне, милая. Дел невпроворот... Праздник же…

Но хозяин грозно осадил дочь:

— Ты чего ерепенишься? Некогда ей. Или опять своим языком что начесала?

Лябзя промолчала на этот раз. Хозяйка забрала метлу у дочери.

— Иди, — потом обернулся к Домне. — Проходи, соседушка, хоть в горницу, там вам никто не помешает.

Лябзя нехотя пошла, Домна за ней.

В хате сели в бабьей куте на лавку, помолчали.

— Рассказывай.

— Что тебе, Домнушка, рассказать?

Домна положила перед Лябзей тёмный предмет.

— Вот — коловрат. Будем с тобою говорить, будет он здесь же лежать. Смотри, Лябзя, беда будет, коли соврёшь. Поэтому, прежде чем ляпнуть, подумай.

Лябзя скосила глаза на предмет, сказала жалобно:

— А будточки не коловрат?

— Не сомневайся… Старинных времён вещь. От Пращура нашего рода, потому и необычный. Силу особую имеет.

— А что говорить-то?

— Правду как есть... Видела в городе Еремея?

— Видела.

— Вот и расскажи об этом.

— Дык… что рассказывать?

— Всё и рассказывай. Где видела, с кем… разговаривала или нет. Мне что, учить тебя рассказывать?

Лябзя вздохнула и начала.

— Ну, были мы с батюшкой в городе. Он в посаде задержался, всё никак не мог дождаться нужного человека, а я отпросилась на торг сходить, посмотреть на товары — на наши да на заморские. Ну, хожу, дивуюсь. Вот уж впрямь, чего только нет. Когда слышу, шум. Отряд верховой едет. Пригляделась, никак князь впереди? Я его не видала ни разу, а тут по обличью и по одёже догадалась. Выскочила вперёд, чтоб лучше поразглядеть. Князь впереди, а вокруг него и чуть сзади — дружина. Все нарядные, весёлые, красивые. Ну, я на тех особо не глядела, всё старалась князя получше рассмотреть. А тут один из дружинников окликнул меня: «Что, тётка Лябзя, будет теперь о чём дома рассказать?» Испугалась сначала, что за добрый молодец со мной заговорил, откуда мы знакомы? А потом… батюшки! Еремей. Красивый, улыбается, а глаза, я тебе, Домнушка, скажу, невесёлые. Постояли мы минутку, поговорили. Оказывается, у князя он теперь служит. Как к нему попал не ответил, засмеялся, мол, много будешь знать, мало будешь спать. А напоследок про Василису спросил. — Если бы в этот момент Домна внимательно посмотрела на Лябзю, то заметила бы её колебание и неуверенность. Но женщина была погружена в свои мысли. Лябзя покосилась на лежащий перед ней амулет, замялась, продолжила, понизив голос, будто надеясь, что коловрат не расслышит. — Я сказала, что вроде как хорошо живёт девка, не жалуется. Он пришпорил коня и ускакал, ничего не сказал. Больше я уж ни князя не видела, ни Еремея. Вот, Домнушка, всё как есть тебе рассказала.

Помолчали. Домна вздохнула и тихо промолвила:

— Нет. Не всё. Годочков шесть тому назад ты рассказала бабам у колодца крепко занятную байку про волколака. Так теперь хочется послушать правду.

— А что? Правду всю до капельки рассказала. Видела тогда Еремея в лесу.

— И что ты видела?

— Ну, может, что в потёмках не так разглядела. Но бегал он с волком. Точно волк был, не собака.

Домна поразмышляла некоторое время, потом уточнила:

— Так ты видела, как он с волком бегал, или волком бегал?

— С волком, Домнушка, с волком. А сам был человеком. Но, Домна, сама посуди, кто с волками дружит? Разве человек с ними водит знакомство? И вспомни, как волки нас донимали, когда он младенцем у нас появился. Всех коров, овец, весь скот порезали, житья от них не было, боязно ночью было во двор выйти. Неспроста это — всяк знает. Еремей в этих волчьих делах замешан. Только вот как — не знаю.

— Ну коли не знаешь, тогда и говорить нечего.

Домна встала. Взяла коловрат, сунула в пояс. Поколебалась, потом неуверенно спросила:

— А про то дело что-нибудь знаешь?

— Про какое? А-а-а. Нет, про то ничего не ведаю, — на этот раз Лябзя не стала призывать на свою голову кару, но Домна ей поверила.

— Прощай, Лябзя.

- Прощай, Домнушка…

Лябзя долго сидела съёжившись, вспоминая трудный разговор и переживая его заново. Вот только как же быть? Солгала ведь она. Один раз солгала. Как на это посмотрит Пращур? Не одобрит, должно быть.

Глава 19 Пять лет назад

Василиса сняла со стены налучье, оглядела лук. С того дня, как дед погиб, она к оружию не прикасалась. Натянула тетиву. Ну, что ж, вполне пригоден. Столько времени провисел без дела, но не потерял гибкость. Напрасны были её опасения, что пропала вещь. Дед был мастером. И для внучки сделал много оружия, но этот лук особый, сложный, с изгибом в обратную сторону. Жаль только, что ей, двенадцатилетней девочке, он скоро станет лёгок, а новый делать, по возрасту подходящий, будет уже не дед. Может, самой попробовать? Но пока и этот сгодится.

Почувствовала, как соскучилась по охотничьим тропам. Может, сегодня побродить по лесу? Взяла колчан — пять стрел, хватит.

Дорога в лес заняла немного времени, но с каждым шагом она чувствовала, как радость жизни возвращается к ней, веселя кровь. Когда поравнялась с первыми деревьями, вспомнила, что не взяла угощение лешему. Ну да ладно, всё равно не знала, как с ним договор составлять, дед так её и не научил. Но объяснил, что если в лесу не шуметь, не свистеть, не разорять гнёзда и муравейники, то лешего можно не бояться. Да, и ещё, главное, не жадничать, брать только то, что нужно для пропитания, уважать убитого зверя, не забывать поблагодарить его.

Василиса шла, всматривалась и вслушивалась, вспоминая дедову науку. Дед мог определить по множеству признаков след зверя, его возраст, в какую сторону шёл, давно ли. Многому он и внучку научил. И сейчас она легко читала эти знаки, и лес открывал ей свои истории.

Походив несколько часов, Василиса почувствовала усталость, легла на зелёный пригорок и закрыла глаза. Как хорошо! Как соскучилась она по этим местам, по лесным запахам и краскам, по особым звукам. Лес добрый и щедрый. Сегодня было бы много добычи, но она придёт домой с пустыми руками. В другой раз. Завтра будет охота. А сейчас хочется думать о дедушке. Конечно, Василиса понимает, что он теперь очень далеко, но, может быть, мысль её лёгкая долетит до него, с благодарностью за доброту и любовь, за знания и силу.

Василиса, убаюканная лесным шумом, не заметила, как задремала, а когда открыла глаза, первое, что увидела, — волчьи жёлтые глаза.

А в следующее мгновение, уже нацелила в волчью морду стрелу. Вместе с тем сомнение окутало сознание, уж не продолжает ли она спать? Потому что так небрежно волки себя не ведут. За всё то время, что она прицеливалась, зверь показал вялую реакцию, и это было неестественно.

— Тише, не убей моего дружка, — и хоть голос был доброжелательный, даже чуть насмешливый, Василиса едва совладала с собственными реакциями. Теперь наконечник стрелы был направлен в другую цель.

Улыбающееся светлое лицо.

— Еремей? Ты что тут делаешь? — Василиса опустила оружие.

— Что можно делать в лесу? Гуляю.

— С волком?

— Ну да.

Василиса обдумала увиденное. Вспомнила слухи, что ходили среди сельчан. Но, насколько она разбирается в волколаках, здесь нечто другое.

— Не бойся, здесь нет оборотней, — Еремей, похоже, легко прочитал её мысли, — он — волк, — кивнул в сторону зверя, — я — человек, а остальное — кривда тётки Лябзи.

— Ну знаешь, волка дружком называть тоже не каждый горазд.

— Это легко можно было бы объяснить, если бы нашлись желающие выслушать.

— Ну, одна желающая нашлась. Расскажи.

Еремей некоторое время задумчиво молчал.

Тем времени волк подошёл к девушке и обнюхал её. Она напряглась и едва сдержалась, чтобы не отшатнуться.

— Знакомится, — спокойно промолвил Еремей.

Василисе не очень понравилось это знакомство, но она потерпела. Вскоре волк вернулся к Еремею, лёг рядом с ним, положил голову на вытянутые передние лапы и замер. Лишь глаза не мигая смотрели на человека, своего друга и хозяина, насколько зверь позволял человеку быть хозяином. Василиса перевела взгляд на парня, ожидая объяснений.

— Помнишь, облавы на волков? Начались-то они, говорят, когда я появился в селении, значит, четырнадцать лет назад, да только без какого-то результата. Только избавятся от одной стаи, на другой год — новая. Люди боялись в лес ходить. А вот два года назад взялись серьёзно. Все, кто мог держать в руках оружие, все участвовали, в том числе и я.

— Я помню. Только это было без меня. Как я тогда деда ни уговаривала взять меня — не взял. Боялся. Да, и мать на пороге стала, сказала, не пущу, что хотите со мной делайте, — Василисе было неожиданно приятно рассказывать о себе.

— Вот тогда я и нашёл его, — Еремей кивнул в сторону волка. — Совсем маленького щенка. Слепой ещё был. Всю волчью семью перебили. Как его не заметили — непонятно, я за пазуху его сунул. Боялся, что заскулит, выдаст и себя, и меня. Нет, тихо сидел, словно почуял, что несдобровать, если голос подаст. Я тогда весь день провёл с охотниками, и никто даже не догадался, что под одеждой у меня волчонок. Рисковали мы оба. Но всё получилось, — Еремей провёл пальцами по гладкому серому затылку. Красивое лицо его озаряла лёгкая улыбка, навеянная приятными воспоминаниями. — От волков тогда избавились. До сих пор не слышно. И никто не узнал, что остался один волчонок. Я его выкормил. Он и выжил.

— А где же он жил?

— Сначала у нас во дворе. Трудновато пришлось. На цепи он никак не хотел сидеть. Потом, когда чуть подрос, я его в лес отвёл.

— Он в лесу остался?

— Не сразу. Пришлось повозиться. Он всё норовил со мной в деревню вернуться. А я опасался его грубо прогнать. Потому что этот зверь гордый и очень умный. Прогонишь — в другой раз он не подойдёт к тебе. С ним нужно быть терпеливым. Несколько раз пришлось в лесу ночевать.

— Вот тут-то тебя Лябзя и видела.

— Ага, — легко согласился Еремей.

— А как же вы с волком её не почуяли?

— Почему же не почуяли? Мы её очень даже почуяли. Она в лесу заблудилась, мы её и пугали в нужную сторону, — засмеялся вдруг Еремей весело.

— Ну да, только она совсем не так вас поняла, — засмеялась и Василиса.

Этот парень ей всегда нравился. А сегодня она почувствовала в нём родственную душу. С ним так легко и весело.

— И никто так и не узнал?

— Агния знала, конечно. Мать знала, — Еремей нахмурился. — А теперь вот увожу его.

— Почему уводишь? Куда?

— Да волчица молодая появилась, нужно их подальше от людей увести.

— Волчица? А где она?

— Недалеко отсюда. За нами следует. А ты не слышишь, как сойки волнуются?

Василиса смутилась. Действительно, сойки кричат. Вот так охотница.

— Я думала, они из-за нас переполох устроили.

Еремей легко поднялся на ноги.

— Нам пора. Прощай, Василиса, думаю, что через пару недель вернусь.

— Прощай, Еремей… Скатертью дорога.

Василиса долго задумчиво смотрела вслед человеку и зверю… Пока те не скрылись в зарослях. Ей было приятно узнать об этом парне новое. Вот только об одном она не поняла – Еремей сказал, что уводит волка потому, что боится за него, но не уточнил, что главная опасность для зверя исходила от Агнии.

Глава 20

Вечеряли молча, каждый был погружён в собственные думы.

Ивару не давало покоя крепление угла своего будущего красного окна. Эх, не догадался в городе повнимательней рассмотреть. Вот теперь никак и не сообразит. Перед мысленным взором вставали один за другим хитрые способы. Ивар тряхнул головой, отгоняя навязчивые думки, завтра, коль пораньше отсеются, будет пробовать, а теперь — хватит. Но эти мысли, повитав где-то в неопределённом месте, снова возвращались к нему.

Тиша переживала радость от нового знакомства. Хыля оказалась такой хорошей. С ней страшно интересно. Правда, её матушка, тётка Кисеиха, не жалует гостей. Она и Тишу не станет жаловать, больно сердитая. Поэтому девочки договорились, что могут встречаться, когда у Хыли никого не будет дома. Правда, и у Тиши много дел, особо не находишься по гостям, но, если ненадолго, то можно. Ещё девочки договорились, что Хыля будет вешать синюю ленточку на угол забора, когда останется одна. И если Тиша в этот момент окажется свободной, то тогда они снова увидятся. А перелезать через чужой забор не так уж и страшно. Если никто не видит.

Малой гадал, правильно ли он сделал, что передал слова деда Яшмы старшей сестре. Незадолго до трапезы улучил минутку, когда Василиса одна накрывала на стол и всё рассказал. Мол, дед Яшма велел передать, что напраслина на Еремея то была. И вот теперь он сидел за столом и всё поглядывал на сестру. И по её непроницаемому хмурому виду не понимал, как надо было.

А Василисе казалось, что весь мир закружился, завертелся в каком-то безумном хороводе, и в центре этого вихря она, сама себе не хозяйка, её дёргают, толкают, вертят, крутят неведомые силы, не дают передохнуть, подумать. Дошло до того, что баушку с домовым перепутала. Так можно и остатки разума потерять. А то, что не виноват Еремей, она знала, сердцем чувствовала, хоть на время и закралось сомнение. И в этом её вина. И потому она потеряла своего суженого, что неверной оказалась. Сомнение ведь — это тоже предательство?

Забава и Айка клевали носами, но ложки с кашей всё же до рта кое-как несли.

Баушка ела молча, время от времени бросая на старшую внучку недобрые взгляды. Всё ещё не простила своего плена в погребе.

Тут Домна вспомнила, вынула из-за пояса предмет: