Перейти к содержанию

Одна, заветная…

Автор:

Категория
Современная русская литература
Год издания
Издательство
Издательские решения
ISBN
9785006202658
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

В книге «Одна, заветная…» собраны истории о любви счастливой и несчастной, молодой и поздней, первой и последней — но всегда неожиданной и неповторимой.В основе большинства сюжетов реальные люди и события, тесно переплетенные с историей России.

Читать «Одна, заветная…» — Людмила Горяйнова-Лявданская онлайн

Страница 1 из 2

Одна, заветная…

Людмила Горяйнова-Лявданская

Корректор Сергей Барханов

Дизайнер обложки Мария Бангерт


© Людмила Горяйнова-Лявданская, 2023

© Мария Бангерт, дизайн обложки, 2023


ISBN 978-5-0062-0265-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Эта книга о любви – счастливой и несчастной, молодой и многолетней, первой и последней, но вечно новой, неожиданной и неповторимой. Впрочем, книга и о времени, и немножко о себе, о моих современниках, друзьях и близких, иных из которых «уж нет, а те далече». Я пишу о своём поколении, о тех, кому всю жизнь приходилось сражаться за достойную жизнь и далеко не всегда выходить победителями из этих сражений. Такое уж выпало нам время! Пусть не годы были у нас, а часы и минуты, когда хотелось сказать: «Как хорошо!» Таких минут было совсем немного, но как бы ни складывалась жизнь, мы всегда хотели помнить, что ночь особенно темна перед рассветом, а самое интересное – ещё впереди.

Секрет семейного счастья

Люблю Тебя, Ангел-Хранитель во мгле.

Во мгле, что со мною всегда на земле.

За то, что ты светлой невестой

была,

За то, что ты тайну мою отняла.

За то, что связали нас тайна и ночь,

Что ты мне сестра, и невеста,

и дочь.

За то, что нам долгая жизнь суждена,

О, даже за то, что мы – муж и жена.

А. А. Блок

Корины праздновали свою золотую свадьбу. Инна Николаевна в элегантном кружевном платье и Игорь Теодорович в изящной серой визитке с платочком и галстуком в цвет туалета жены выглядели настоящими молодожёнами.

Днём ранее в мэрии они получили поздравления и подарки от президента, мэра, объединённого Совета ветеранов Москвы. А сегодня в их скромной квартире собрались дети, близкие друзья и однополчане Игоря.

После традиционных тостов и поздравлений гости попросили «золотых» супругов открыть секрет их семейного счастья: в свои почти восемьдесят лет (супруги были погодками) они, не расставаясь, прожили вместе полвека. И вот что рассказал Игорь Теодорович…

В конце войны капитан Игорь Корин служил военным переводчиком в полковом штабе Первого Белорусского фронта. Шли первые послевоенные дни. Игоря вместе с двумя сослуживцами разместили на втором этаже большого старого особняка в ближнем пригороде Берлина Ванзее. На первом этаже дома жила семья хозяина: Пауль, ампутант на одной ноге, был демобилизован несколько месяцев назад и жил вместе с женой, взрослой дочерью-вдовой и внуком-подростком.

Жена Пауля – крупная дама с визгливым голосом и несносным характером – была здесь главной. С самого утра в доме раздавался её громкий голос: она то искала что-то, то отчитывала домочадцев, на что, как правило, те отвечали ей грубо, не стесняясь присутствия посторонних. Целый день в доме не прекращались ругань, взаимные упрёки и обвинения. Они явно не терпели друг друга. Впрочем, и к своим гостям, советским офицерам, не питали расположения. Фрау не пропускала случая, чтобы выразить пренебрежение русским оккупантам.

Эта атмосфера постоянной вражды и семейные баталии смущали молодых лейтенантов, неутихающий гвалт в доме не позволял отдохнуть после работы, но деваться некуда – служба. Они старались поменьше бывать в доме, при возможности уходили в соседний двор, где было всегда безлюдно и тихо, а в середине двора стоял стол со скамейками под высокой, теперь буйно цветущей черёмухой.

Несмотря на загруженность на службе и столь неудобные условия быта, настроение у ребят было приподнятым. Война окончена. Договор о полной капитуляции фашистской Германии подписан – значит, скоро демобилизация и возвращение домой.

Игорь всё чаще задумывался: как сложится его жизнь? Теперь, когда он должен сам планировать своё будущее, он не ждал ничего хорошего.

С младенчества Игорь жил всегда в страхе. Ежедневные пьяные дебоши отца, его рукоприкладство, когда доставалось и жене, и сыну, постоянные слезы матери, упрёки и ругань в доме – таким было его детство.

Незадолго до начала войны отец наконец-то оставил их в покое, завербовался на Север, да так и сгинул где-то – ни слуху ни духу о нём не было. В семью наконец пришёл покой, мама по-прежнему работала в поликлинике, а Игорь к началу войны окончил второй курс иностранного факультета педагогического института. Учился жадно, с удовольствием, да ещё вёл кружок в Доме пионеров – времени совсем не было.

Годами наблюдая семейную жизнь родителей, Игорь пришёл к уверенности, что так живут все: постоянные распри, взаимные упрёки, ссоры, обиды, обвинения. Куда же деваются молодая любовь и нежность? Зачем супруги мучают друг друга?

Вот и в семье Пауля всё происходит так же. Наверное, это и есть обычная семейная жизнь, а фильмы и книги о любви и нежности в семье – сказки для несмышлёнышей. Не случайно же все сказки заканчиваются на свадьбе героев!

Он не даст заманить себя в такую ловушку, он никогда не женится и не позволит никому командовать и помыкать собой.

Вот почему, уже став подростком, он всегда избегал девочек. Даже Инку, одноклассницу, с которой они выросли в одном дворе, старался обходить стороной, а на её вопросы всегда грубил, был уверен: стоит стать с нею помягче – тут же сядет на голову, начнёт командовать и всегда и во всём его обвинять.

Впрочем, судьба скоро развела их. Инна, окончив школу с отличием, уехала в Москву, поступила в медицинский институт. Игорь остался в Сталинграде, пошёл в пединститут, мечтал о путешествиях по миру. Изредка Инна писала Игорю, но его ответы были короткими и сухими – да и что писать: учёба, работа, с одноклассниками виделся редко.

Началась война. Игорь после окончания двухмесячных курсов военных переводчиков до конца войны прослужил в штабе Белорусского фронта, многое повидал за это время. В штабе и сейчас шла напряженная работа: продолжались допросы пленных, расшифровка захваченных у противника документов. Инна, с началом войны оставив институт, ушла на краткосрочные курсы медсестёр, всю войну прослужила во втором Московском военном госпитале.

Переписка Игоря и Инны всё же продолжалась. Изредка они обменивались скромными военными треугольничками; впрочем, письма Игоря, как и прежде, были сухими и лаконичными: служба, боевые друзья, иногда – о получении очередного звания. Он и сам не знал, зачем он пишет Инне, никакого интереса к ней он не испытывал, отвечал скорее по привычке.

А теперь войне конец. Ему нужно думать о возвращении на родину. Он откажется от предложения остаться на воинской службе: планировал продолжение учёбы в институте.

В штабе царила предотъездная суета, все с нетерпением ждали демобилизации.

В соседнем с домом Пауля дворе, в небольшом деревянном домике с крылечком, жила молодая женщина с пятилетней дочкой. Девочка была тихая, худенькая и молчаливая. Только яркие рыжие кудри невольно привлекали взор к этой малышке. Мама и дочка рано утром вместе уходили куда-то и возвращались всегда поздно – видимо, мать брала девочку с собой на работу.

Однажды Игорь возвратился со службы пораньше и, не желая слушать обычный в их доме гвалт, зашёл в безлюдный соседний двор, присел на скамью под черёмухой. Сейчас, в половине мая, черёмуха полностью распустилась, ветер разносил по двору тонкий аромат и похожие на снежинки лепестки белых цветов. Заросший травой двор, метель из белых цветов и жалобно скрипящая от ветра на одной петле покосившаяся калитка заставили вдруг болезненно сжаться сердце. Ему мучительно захотелось вернуться домой, где во дворе цветёт такая же черёмуха и мама, наверное, терпеливо ждёт его в одиночестве.

Задумавшись, он не заметил, как возле него оказался невысокий худой немец с костылями, в старой выцветшей пилотке на отросших рыжих с проседью волосах. На левой его руке кисть отсутствовала полностью, на правой сохранились лишь три пальца.

Сложив костыли, немец устало присел на скамейку возле Игоря и опустил голову. Игорь спросил его, что ему здесь нужно. Явно обрадовавшись, немец объяснил, что это его дом, и спросил, не знает ли господин гауптман, живут ли здесь его жена и дочь. Смущаясь, протянул Игорю изуродованную кисть, представился: Роберт Ламм.

Игорь объяснил ему, что квартирует по соседству, с его домашними незнаком, но девочка с мамой к ночи, верно, возвратятся, надо подождать. Предложил Роберту сигареты, тот неумело затянулся, закашлялся. Игорь вернулся к себе и поздно вечером увидел, как женщина и девочка со слезами и объятиями бросились к Роберту, увели его в дом. С тех пор и рано утром, и вечером Игорь постоянно видел Роберта во дворе. Несмотря на увечья, он всё время что-то мастерил. Подправил забор и калитку, выкосил траву перед домом, возился с рассадой и неизменно что-то напевал или тихо разговаривал с дочкой, которая не отходила от него ни на шаг. А по вечерам, когда жена возвращалась со службы, семейство чинно ужинало под цветущей черёмухой, а потом они долго сидели вместе, обнявшись. Помолодевшая и похорошевшая женщина то гладила изуродованные руки Роберта, то, прижавшись к нему, нежно целовала его и дочку. Игорь с удивлением слушал их счастливый смех.

Однажды он невольно стал свидетелем, казалось бы, ничем не примечательного происшествия, которое, однако, стало событием в жизни Игоря. Был выходной день. Роберт, ещё не привыкший к костылям, медленно и неловко куда-то пошагал. Его жена, высоко подвязав юбку, мыла пол на веранде их домика.

Она почти закончила работу, когда в домике что-то загремело и покатилось. Бросив на крыльце тряпку и ведро, она метнулась в комнату. В это время возвратился Роберт. Оступившись на крыльце, он неловко костылём толкнул ведро, и грязная вода залила крыльцо и веранду, труды жены пошли насмарку.

«Ну, – подумал Игорь, – сейчас-то уже непременно будет скандал!»

Испуганная женщина, выбежав на крыльцо, стала бормотать извинения, повторять, что это её вина и она сейчас всё это уберёт. Роберт, схватив единственной рукой опрокинутое ведро, начал упрашивать жену простить его, это он, он виноват и сию минуту всё уберёт сам. Вдвоём они быстро всё привели в порядок, рассмеялись, постелив на крылечке половичок, кликнули дочку. Втроём уселись на крыльце, обнявшись, женщина нежно гладила лицо и руки мужа, что-то тихо шептала ему.

Игорь был поражён. Казалось, перед ним открылся другой мир, где вопреки всему есть любовь и нежность и этот больной калека – любимый человек.

Здесь, в доме Пауля, кажется, никогда не кончается война, бесконечная канонада скандалов, обвинений и ругани – всё так похоже на довоенную жизнь семьи Игоря. А у истощённого, изуродованного Роберта есть любовь, нежность и настоящее семейное счастье!

Вот оно, семейное счастье – оно в тихой беседе на крылечке после дневных забот, в умении понять, простить, защитить, несмотря ни на что. Оказывается, оно не миф, это семейное счастье! Вот так хотел бы жить и он, Игорь.

Ему вдруг стало необычайно хорошо. Перед глазами возникли усталое печальное лицо мамы и короткие торчащие косички Инки, её светлая чёлка, упрямо вылезающая из-под косынки. Ему вновь остро захотелось домой, в Сталинград.

Через неделю пришёл приказ о демобилизации. Началась весёлая предотъездная суматоха. Попросив увольнительную, Игорь съездил в Берлин и на рынке купил золочёные часики с браслетиком для Инны и тёплый клетчатый шарф для мамы.

Он известил Инну телеграммой о времени прибытия их поезда в Москву и всю ночь, волнуясь, простоял у окна вагона, вглядываясь в силуэты чёрных деревьев и разрушенных, сожжённых деревень, мелькавших вдоль дороги.

В толпе встречающих на Белорусском вокзале он сразу увидел Инну. В тугой старенькой гимнастёрке и узкой юбке она выглядела похудевшей и будто подросла. Её сияющие глаза из-под чёлки смотрели на него так радостно и доверчиво, что он сразу понял: вот она, его судьба, которой он будет предан до конца своих дней. Он будет беречь и любить её, никогда ни единым словом не обидит любимую. Так – будет!

С тех пор минуло пятьдесят лет.

…За окном вечерело. Не зажигая света, гости сидели молча. Только громкий стук настенных часов торжественно отсчитывал уходящие минуты жизни.

Обняв Инну за плечи, Игорь Теодорович задумался. Медленная светлая слеза скользнула по щеке Инны. Начался отсчёт шестого десятка лет их семейного счастья.

Иван

Где ты, время, где ты, времечко,

Как одно я только думывал:

Где ты, как с тобой увидеться,

Одним словом перемолвиться.

А. В. Кольцов

Семья Колесовых жила в деревне Сосновка на Белгородчине. Отец, мать и десять детей Колесовых – все трудились в колхозе, дома были только два младших мальчика – трёхлетний Коля и семилетний Ваня, герой нашего рассказа.

Семья жила трудно: собственного надела у них не было, а того, что выдавали по трудодням, едва хватало до нового года. Ваня на всю жизнь запомнил это сосущее ощущение постоянного голода, которое удавалось заглушить только ранней осенью, когда созревали грибы, ягоды и яблоки в лесу.

Когда в 1940 году в Белгороде объявили набор в строительное ремесленное училище, где готовили плотников, столяров и печников, отец выхлопотал в правлении колхоза справки для Ивана и отвёз пятнадцатилетнего Ваню в город на обучение. В училище было полное государственное обеспечение: форма, общежитие, питание, – и Ваня наконец-то впервые за свою короткую жизнь избавился от постоянного чувства голода, которое не оставляло раньше ни днём, ни ночью.

К середине июня 1941 года Ваня получил документы о присвоении разрядов столяра и плотника. В этот день он собирался возвращаться к родителям в Сосновку. Но утром 22 июня город был занят немцами. Это случилось так быстро и внезапно, что Ваня не знал, куда бежать, где найти укрытие от мин и снарядов, беспрерывно летящих с неба. Забежав за здание железнодорожного вокзала, он увидел группу наших солдат с оружием, безуспешно пытавшихся связаться с кем-то по рации. Ваня обратился к ним с просьбой взять его с собой, но напуганный бледный сержант попросил мальчика доползти до командного пункта на вокзале, передать сведения об их положении и попросить помощи. Он неопределённо махнул рукой, показывая, где должен быть командный пункт, и Ваня пополз.

Никакого командного пункта он уже не обнаружил, снаряды рвались беспрерывно, вокзал был полностью разрушен, и, не зная, что делать дальше, Ваня пополз обратно.

В траншее, где Ваня видел солдат, лежали трупы погибших бойцов, здесь был и сержант с рацией, отправивший его за помощью, – все были убиты.

На краю траншеи лежала раненая пожилая женщина. У неё не было ноги ниже колена, лужа крови натекла под неё, но она была ещё в сознании. В отчаянии Ваня взял пистолет, лежащий рядом с погибшим сержантом, и решил застрелиться: немцы были вокруг, он уже слышал их голоса и видел приближающиеся фигуры в серо-зелёной форме. Но обращаться с пистолетом Ваня не умел, он напрасно щелкал курком, приставленным к виску, и вдруг почувствовал, что кто-то отвёл его руку от головы. Эта пожилая женщина, которая умирала от кровотечения, тихо, но твёрдо проговорила: «Не делай этого! Ты ещё молодой, кто знает, как повернётся жизнь!» В это время он услышал резкий визг летящей мины, раздался взрыв – и сознание покинуло его.

Пришёл в себя он в каком-то доме. Рядом на полу с ним лежали несколько русских солдат, так же, как и он, связанных по рукам и ногам. В комнате было множество людей, говорящих на немецком языке, у некоторых из них в петлицах сверкала серебряная свастика.

Так шестнадцатилетний Ваня Колесов попал в немецкий плен. У него была контузия, и около полутора месяцев потом он ничего не слышал и почти не говорил. Он плохо запомнил первые дни плена, всё было как в тумане. Их погрузили в телячьи вагоны и долго куда-то везли. Сначала в вагоне были только русские пленные, потом к ним подсадили группу поляков. Разговаривать запрещали, раз в день давали кусок тёмного и какого-то скользкого, липкого хлеба и немного воды, выходить даже на полустанках не разрешали, охрана была многочисленной, за попытку отойти от вагона во время стоянки сразу стреляли.

Их привезли в какое-то немецкое село. Со связанными руками их выстроили шеренгой вдоль вагона. Перед строем прохаживался немецкий офицер со стеком в руке, и вскоре появилась группа гражданских немцев.

Это были немолодые женщины и мужчины, которые внимательно рассматривали выстроенных пленных, будто выбирали. К Ване подошёл коренастый пожилой немец с плёткой в руке. Он тяжело опирался на трость и сильно хромал. Он указал на Ивана, вывел его из строя, открыл бумажник и передал офицеру какие-то деньги. Прошёлся до конца шеренги и вывел ещё одного невысокого русского парнишку, за которого тоже заплатил, и повёл обоих к бричке, стоявшей в стороне от вагонов. В бричке рядом с кучером сидел молодой белокурый поляк, который сказал, что они сейчас едут в поместье к пану Кноке, там будут работать.

Часа через два они подъехали к поместью. Это был большой, огороженный со всех сторон двор, где стояло множество хозяйственных построек, трёхэтажный добротный дом и были многометровые, раскрытые теперь теплицы и грядки с овощами. Поместье располагалось на берегу озера. Метрах в трёхстах от берега был небольшой остров, там тоже виднелись какие-то постройки.

Ребят отвели в подвал дома, развязали руки, и вскоре огромный, дурковатый с виду молодой немец с автоматом на груди принёс им несколько деревенских караваев хлеба и какую-то похлёбку.

В подвале уже находились два пленных француза, они лежали на полу, укрывшись шинелями, и не хотели ни с кем разговаривать. Ваня познакомился с парнем, которого привезли вместе с ним. Оказалось, что Матвей – его земляк, он тоже с Белгородчины, и теперь ребята решили, что будут всегда помогать друг другу, вдвоём выжить легче.

Наутро появился хозяин. Он был всё с той же плёткой в руках, привёл русского переводчика и объяснил ребятам, что теперь они будут жить и работать в его хозяйстве. Он, Герберт Кноке, выращивает овощи и цветы для солдат немецкой армии.

Они, пленные, будут жить в бараке на острове, откуда их ежедневно будут привозить на работу. Их работа – выращивание в теплицах, оранжерее и в открытом грунте огурцов, помидоров, баклажанов и зелени для нужд рейха. Если пленные будут хорошо работать – их будут кормить не хуже, чем кормят солдат в армии, но у каждого будет дневная норма и план. Невыполнение нормы, непослушание, попытки устроить беспорядки или бежать будут строго наказываться, на острове есть карцер. Арестованные в карцере еды получать не будут. Охраной пленных будет заниматься Ганс, племянник хозяина, которого они уже видели в день приезда.

Отрывистая, каркающая речь хозяина, его хмурое, злое лицо и эта плётка, которой он постоянно постукивал по голенищам сапог, не оставляли сомнения, что угрозы его будут приводиться в исполнение без промедления.

Утром всех усадили за стол во дворе, накормили и даже дали по чашке эрзац-кофе. Потом появились немцы – батраки хозяина, они развели пленных по делянкам, показали дневную норму, и до наступления сумерек все работали без перерыва. Вечером их снова покормили во дворе. Ужин был сытным: каша, овощи, хлеб, даже дали по кусочку рыбы.

Так началась их жизнь в плену.

В сумерках Ганс грузил всех в лодку и на вёслах отвозил на остров. Здесь были барак с двухъярусными нарами, дворовой гальюн, баня и карцер. Утром, едва всходило солнце, Ганс вновь приезжал за ними на лодке, а на ночь барак запирал снаружи. Впрочем, за всё время их пребывания в плену никто и не пытался убежать. Они понимали, что находятся глубоко в немецком тылу, вокруг только враждебное окружение. И всё же ночами, поместившись вдвоём на нижней полке, Ваня и Матвей мечтали, как сюда придут наши войска и освободят их из плена. В победе Красной армии они, несмотря на победоносное шествие немцев по Европе, нисколько не сомневались.

Рабочий день продолжался весь световой день, дневные нормы были огромными, за невыполнение их наказывали. В обычные дни кормили сносно – два раза в день. Но в те дни, когда не удавалось выполнить дневную норму на делянке, ужин не давали, а на ночь отводили в холодный карцер. Никаких выходных дней не было. Охранник Ганс, никогда не расстававшийся с автоматом, при всяком удобном случае орал на них, норовил толкнуть, дать затрещину.

Через несколько недель они привыкли к новому порядку, приличная еда и чистый воздух способствовали тому, что к концу года все они окрепли, понемногу обучались языку и при случае могли перекинуться словами с батраками или служанками хозяина.

Организацией их быта, едой занималась жена хозяина – очаровательная девятнадцатилетняя блондинка Ульрика, которую шестидесятилетний вдовец Герберт взял в дом в прошлом году. Ульрика была добрым, весёлым существом, она всячески старалась смягчить участь пленных, даже сидящим в карцере старалась передать еду. Несмотря на то что пленные и батраки-немцы питались в одном и том же месте, хозяин запрещал батракам разговаривать с пленными, а попытки ребят поговорить с немцами строго наказывались, за этим постоянно следил его придурковатый племянник.

Так прошёл год. Ребята освоились в поместье, их по-прежнему сносно кормили, еженедельно устраивали баню, зимой барак хорошо отапливался, надзор за пленными постепенно стал мягче.

Все – и батраки, и пленные – любили милую Ульрику, добрую, хорошенькую, звонкую, как колокольчик. Но с самого начала – и это было очевидно для всех – Ульрика выделяла из всех Ивана. Да и было за что. В семнадцать лет это был уже взрослый, крепкий, высокий и сильный парень с широкими плечами, мощной грудью и ясными светлыми глазами. За год плена он ещё подрос, возмужал, его глаза с длинными, как у девушки, ресницами смотрели спокойно и внимательно.

Он был нетороплив, ловко и с удовольствием выполнял на ферме все плотницкие и столярные работы, да так хорошо, что однажды даже вечно хмурый и злой Герберт похлопал его по плечу: «Гут! Гут!»

На Рождество 1943 года Герберт устроил для всех работников и пленных праздничный ужин. Сам хозяин, Ульрика и Ганс тоже были за столом, где, кроме угощения, Герберт выставил бочонок пива и шнапс, который, впрочем, он пил один.

Это застолье отдалённо напомнило ребятам их новогодние семейные праздники, и за столом было весело. Один из батраков играл на губной гармонике, ребята даже немного потанцевали и хором спели такую популярную тогда в Германии солдатскую песню о Лили Марлен.

Иван молча рассматривал хорошенькую Ульрику, которая пела, танцевала, смеялась, как ребёнок. Она раскраснелась и похорошела ещё больше, но её муж, который угрюмо наливался шнапсом, вдруг рявкнул на неё, схватил за руку и вытащил жену из-за стола. Было видно, что она боится этого злого урода так же, как боялись его батраки и пленные. После ухода Ульрики веселье сразу сникло, и ребят снова увезли под замок на остров.

Иван долго не мог уснуть. Он всё вспоминал сияющие глаза Ульрики, её светлые локоны и лёгкую фигурку, её серебристый смех и маленькие ножки в грубых шерстяных гетрах и деревянных сабо. Он видел, что и она неравнодушна к нему, и теперь каждую ночь перед сном представлял себе, как после окончания войны он приедет сюда, в поместье Герберта, и увезёт Ульрику с собой в Россию, ведь этот хромой урод – не пара юной очаровательной девушке.

Пошёл третий год их жизни в плену.

Однажды Иван работал в оранжерее, где росли кусты и деревья и круглый год цвели разнообразные розы. Хозяин приказал сделать новые стойки для штокрозы. Иван увлечённо работал рубанком и не заметил, как сзади тихонько подошла Ульрика.

Она долго молча рассматривала загорелый торс русского богатыря, потом, положив руку на плечо, развернула его к себе.

От неожиданности он растерялся, застыл, опустив руки. Ульрика встала на цыпочки и, притянув его голову к себе, поцеловала в губы. И тут же убежала, что-то напевая и смеясь. А он всё не мог прийти в себя, так и стоял, ошарашенно глядя ей вслед.

С той поры она каждый день старалась увидеть его, прикоснуться, поцеловать. К этому времени он уже мог объясниться по-немецки. Теперь у него есть мечта, а значит, и надежда. Было видно, что война идёт к концу, и скоро-скоро он увезёт Ульрику отсюда. О том, что будет дальше, он не смел и мечтать.

Они крепко подружились с Матвеем, но даже друг другу они не могли доверять свои мечты. Шёл 1944 год. Однажды его послали в теплицу, где нужно было собрать помидоры с вьющихся кустов. Вдруг на дорожке появилась Ульрика. Улыбаясь, она бросилась ему на шею и стала осыпать лицо мелкими быстрыми поцелуями.

Он блаженно закрыл глаза, а когда открыл их – прямо напротив, покачиваясь с носков на пятки и положив руки на автомат, стоял мерзкий Ганс – племянник хозяина. Он погрозил Ивану кулаком и быстро пошёл к выходу из теплицы. Ульрика бросилась следом. Через несколько минут Ганс вернулся вместе с хозяином. Они выволокли Ивана во двор и жестоко, долго и с наслаждением избивали его сапогами, и плёткой, и Гансовым автоматом. Потом его бесчувственным бросили в лодку, перевезли на остров и закрыли в карцере. Его держали в карцере целую неделю, не подпуская к нему никого, не кормили, только раз в день давали воду.

Через семь дней он, похудевший, обросший, без сил и без надежды, вышел из карцера, и с тех пор его посылали только на самые грязные и тяжёлые работы.

Он узнал, что так же зверски хозяин и Ганс избили Ульрику, бросили её в подвал, и в течение недели она лежала там одна в коме, а хозяин не позволял подходить к ней никому. Она умерла на восьмой день. Всем сказали, что она умерла от воспаления лёгких.

Вскоре у хозяина появилась другая домоправительница – пожилая костистая фрау Ядвига, которая расхаживала, как хозяин, с плёткой, ни с кем не разговаривала, только отдавала короткие злые приказы. Положение у пленных и батраков ухудшилась, их стали кормить хуже. Тем временем война продвинулась к границе Австрии. Ферма Герберта стояла на границе между Австрией и Германией, их разделяло озеро.

Все работники, и пленные, и батраки, теперь сторонились Ивана, они считали его виновным в смерти Ульрики.

Война быстро подходила к заключительному этапу. Всё чаще пролетали советские самолёты, всё отчётливее была слышна канонада приближающихся боев, появилось множество беженцев с востока. Слухи о падении рейха уже не были секретом. Один за другим с подворья Герберта исчезали батраки и служанки. Воздушную тревогу объявляли теперь каждый день. Тогда хозяин с домочадцами прятались в подвал, но пленным он не позволял прерывать работу даже под обстрелом и по-прежнему жёстко контролировал их, а на ночь, как и раньше, Ганс запирал их в бараке на острове.

Было ясно, что приближающийся конец военных действий радует только русских – Ивана и Матвея. Они, сговорившись, стали готовиться к побегу. Набрали хлеба, спрятали на берегу огурцы, лук и бутылки с водой, и однажды днём, едва была объявлена воздушная тревога и хозяин с домочадцами спустились в подвал, Ваня с Матвеем побежали к озеру. Ганс по-прежнему сидел возле лодки, повернувшись спиной к дому. Ребята оглушили немца камнем и, пока он не пришёл в себя, отвязали лодку и на вёслах поплыли к дальнему берегу озера, откуда слышалась канонада.

Опасаясь преследования, Ваня и Матвей весь день, сменяя друг друга на вёслах, гребли к тем местам, где, было уже очевидно, идёт бой. Они подплыли к берегу, спрятали лодку в камышах и в сумерках попытались подняться на берег. Где-то периодически раздавались выстрелы, и когда Матвей попытался первым выйти из камышей, то раздался выстрел, и он упал, умер сразу. Теперь Ваня остался совсем один.

До утра Иван просидел в камышах, а утром он услышал русскую речь. Два солдата спустились с котелками к озеру и, увидев безоружного Ивана, приказали ему остановиться. Ему связали руки, не слушая его объяснений, привели в землянку, где располагался офицер СМЕРШа. Начались допросы. Ничего не тая, Иван рассказал следователю и историю своего пленения, и события своей жизни в плену, и искренне поведал об условиях жизни и порядках в поместье Герберта. Только о несчастной Ульрике он ни теперь, ни когда-либо потом не рассказывал.

Ивана арестовали, ему не позволили воевать вместе с красноармейцами, все, кто побывал в плену, независимо от условий пленения, в Советском Союзе считались предателями, вражескими лазутчиками и врагами народа.

Не солдатом, не победителем вернулся Иван на родину, а арестантом, осужденным на десять лет лагерей без права переписки.

Он отсидел в лагере на Северном Урале от звонка до звонка и только после смерти Сталина и окончания срока заключения получил справку об освобождении.

В лагере работал на лесоповале и, как многие на Севере, заболел дистрофией и цингой, от которых погибали в лагерях десятки, сотни заключённых.

В лагерном лазарете он познакомится с Ксенией, медсестрой, которая и спасла его от голода и цинги, принося отвар еловых веток и какую-то домашнюю еду.

После окончания срока заключения Иван и Ксения поженились, и лишь в 1956 году Иван с женой наконец приехали в его родную Сосновку. Ни отца, ни матери, ни братьев уже не было. От всей большой семьи остались сестра Валя и Коля, младший брат Ивана. Они по-прежнему жили в старом, разваливающимся отцовском доме, никто из них не завёл семьи – жить было негде.

Иван оказался старшим в семье. Он устроился работать на железную дорогу, и вместе с женой, сестрой и братом за три года на отцовском подворье они выстроили себе новое жильё.

А дальше была долгая и совсем не простая жизнь. Только в 70-х годах Ивану Михайловичу выдали документы о реабилитации, в конце восьмидесятых, уже семидесятитрёхлетним, он наконец получил удостоверение участника ВОВ, военную пенсию и с него сняли обвинения в предательстве и пособничестве фашистам.

Судьба свела нас с Иваном Михайловичем в подмосковном санатории, где мы с мужем отдыхали осенью 2015 года.

Здесь девяносточетырёхлетний Иван Михайлович и рассказал нам историю своей жизни, своей трагической первой любви к немецкой девушке, о которой он не забывал никогда.

Он с благодарностью вспоминал двух женщин, спасших его от смерти в те страшные годы: ту пожилую женщину в первый день войны, не позволившую ему покончить с собой, и свою, теперь уже покойную супругу Ксению, спасшую его от смерти от цинги и дистрофии, от которых умирали сотнями заключённые в сталинских лагерях.

Иван Михайлович жив. Его честную жизнь Создатель наградил долголетием. В ноябре 2021 года он отметил свой вековой юбилей. У него ясный, светлый ум, и, встретившись с ним через пять лет после нашего знакомства, я с удовольствием вижу, что он сохранил в памяти мельчайшие подробности прошедших лет и внешнюю привлекательность: всё те же светлые глаза под девичьими ресницами, высокую, совсем не старческую фигуру с мощным разворотом плеч, спокойный приглушенный голос и способность ничему не удивляться и радоваться каждому дню жизни.

Я помню! Я горжусь!

Какие бы ни проходили сроки,

Какие б времена ни подошли,

Я вновь и вновь благодарю дороги,

Которые когда-то нас свели.

Мы познакомились в 2001 году, когда Ким обратился в наш медицинский центр в связи с хроническим заболеванием, беспокоившим его много лет. Клинические симптомы и данные анализов в то время свидетельствовали о начале опухолевого процесса, и я попросила провести дополнительные исследования в профильной клинике. Он не согласился, уверяя меня, что результаты исследований либо ошибочны, либо случайные, а он, если сможет получить от меня рекомендации по лечению, будет аккуратно их выполнять и к концу года все его анализы будут нормальными. Никаких дополнительных обследований ему не нужно, он отказывается их проводить. С тем и удалился.

Прошло несколько месяцев. В научно-популярном журнале «60 лет – не возраст» вышла моя статья об особенностях физиологии и режима в старшем возрасте. Не зная, что статья написана врачом, с которым он не нашёл общего языка, Ким попросил мои координаты в редакции и вновь оказался на моём приёме.

Он, как и в первый раз, стал настаивать на назначении ему гомеопатической терапии, и опять я услышала его уверенное обещание, что не позднее декабря (то есть через пять месяцев) его анализы придут в норму и он справится со своим недугом.

Тот лечебный комплекс, на котором он настаивал, по общепринятому мнению, небезопасен: в 50% случаев он может стимулировать опухолевый рост. Но ведь больной уверен в успехе и утверждает, что это лечение повредить ему не может!

Альтернативой предполагаемой терапии была только тяжёлая полостная операция с неизменными осложнениями, и я решила рискнуть. Будущее показало, что Ким оказался прав: к концу года и самочувствие больного, и данные исследований указывали на наступление длительной ремиссии или полного выздоровления.

Последующие восемнадцать лет подтвердили, что это комплексное лечение в сочетании с настойчивостью больного и его верой в успех приводит к ликвидации симптоматики и предупреждает опухолевый рост.

С тех пор Ким стал моим постоянным пациентом. Он предпочитал все свои хвори лечить не синтетическими лекарствами, а натуропатией, отдавая предпочтение гомеопатическим средствам.

Его привлекательная внешность, спокойная и доброжелательная манера общения, непоколебимая уверенность в том, что любые препятствия временны и в конце концов всё будет хорошо, не могли не располагать к нему. К восьмидесяти годам это был стройный, моложавый человек с открытым спокойным взглядом и совершенно неотразимый в своём флотском мундире с «иконостасом» наград на груди.

Необычность его поведения заключалась ещё и в том, что он, капитан первого ранга и участник Великой Отечественной войны, на вопросы о войне предпочитал рассказывать не о себе, а о своей тяжело больной жене, известной разведчице и партизанке Кате, прошедшей Великую войну от первого до последнего дня на передовой. Он так трогательно, с такой нежностью рассказывал о своей жене, будто это его любимая девушка, а не старая тяжелобольная женщина, общение с которой становилось всё более сложным.

И однажды я поняла, вот какой он, Ким Лявданский, верный друг и заботливый муж. Больные часто на врачебном приёме рассказывают об особенностях своей семейной жизни, но крайне редко мужья, отметив золотой юбилей свадьбы, говорят о своих немолодых жёнах с такой нежностью и заботой.

Он и впрямь был человеком необычным. Ко времени нашего знакомства он был восьмидесятилетним, но всё ещё работал в Южном порту, активно занимался общественной деятельностью и, несмотря на возраст и заслуги, по первому зову бросался помогать страждущим и не любил говорить о своих добрых делах. Позже мне не раз довелось в этом убедиться.

Мы были знакомы уже несколько лет, когда произошла эта история с его давним другом и однополчанином – капитаном первого ранга Григорием Никаноровичем Паниным.

В середине восьмидесятых Григорий, закончив свою морскую службу, вернулся с семьёй в Москву и, как участник и ветеран войны, получил в Замоскворечье отличную трёхкомнатную квартиру. К концу девяностых семья осиротела: после долгой болезни умерла жена Григория, и они остались вдвоём с взрослой незамужней дочерью Октябриной, возраст которой приближался к сорокалетию, она нигде не работала.

Через несколько лет отношения Григория с дочерью разладились. Она то бесконечно раздражалась и кричала на него, то неделями без причин не разговаривала, перестала ухаживать за пожилым отцом, по несколько дней не готовила еду. Никакие объяснения, выяснение причин таких поступков не давали ничего. Желая как-то наладить мир в своей семье, Григорий согласился с предложением Октябрины: теперь она по доверенности будет сама получать его пенсию – зачем ему лишний раз выходить из дома? Но хрупкий мир после этого продержался лишь несколько дней – вновь начались претензии, скандалы, а потом дочь приказала отцу: когда она дома, он не должен выходить из своей комнаты, он мешает ей и на кухне, и в ванной, и на лоджии.

Обстановка особенно накалилась, когда однажды утром Григорий обнаружил на кухне сидящего за столом здоровенного мужика в трусах, расписанного выразительными татуировками на груди, спине, плечах, даже кистях. Мужик, как у себя дома, вольготно раскинулся на диванчике, курил, что-то пил и ел, а Октябрина, порхая между плитой и столом, радостно щебетала и подкладывала амбалу всё новые закуски. Увидев Григория Никаноровича, мужик набычился и гаркнул: «Тебе чего?»

Попытки Григория выяснить, что и по какому праву делает здесь этот гость, закончились тем, что ему приказали заткнуться и не выходить из своей комнаты, пока они с женой (!) здесь на кухне едят. Октябрина хихикала и радостно кивала головой.

Григорий Никанорович позвонил Киму: «Что делать?» Он не согласился с предложением Кима вместе разобраться с незваным квартирантом, попросил времени – может, всё само успокоится. Ежедневно они с Кимом перезванивались, а потом Григорий вдруг исчез. Не отвечали ни сотовый, ни его квартирный телефоны. Участковый, к которому Ким тут же бросился, сообщил, что старичок приболел и его забрали в больницу. В какую – он не знает, порекомендовал связаться с дочерью Панина.

Телефоны старого моряка по-прежнему безмолвствовали, в квартире двери никто не открывал. Через два дня всё разъяснилось. Под вечер Григорий сам позвонил Киму и сообщил, что он находится в загородной больнице для психохроников. Несколько дней назад он простудился, приболел, покашливал. Дочка, несмотря на его возражения, вызвала бригаду медиков. Два дюжих молодца, не разговаривая, положили старика на носилки и долго везли в больницу.

По вечернему времени Григорий Никанорович не сразу разобрал, куда его привезли. Показалось необычным, что все двери в больнице тщательно запирали, а по коридорам бродили странные личности в больничной одежде. Здесь Григорий Никанорович обнаружил, что у него нет с собой ни денег, ни ключей от квартиры – вообще ничего, кроме пижамы и тапочек. Лишь утром он узнал, что находится в областной больнице для психохроников, и только через два дня к нему пришёл врач.

Доктор, нимало не удивляясь требованиям Григория Никаноровича отпустить его домой, объяснил, что его привезли сюда по ходатайству его дочери, Октябрины Григорьевны, которая в заявлении указала, что отец стал неадекватным и опасным: часто конфликтует, бьёт посуду, грозится расправой, оставляет на ночь включённой газовую горелку под чайником, жить с ним тяжело и страшно.

Доктор пообещал старому моряку разобраться с его болезнью, но для этого он должен по крайней мере недели две понаблюдать больного и сделать своё заключение. Вот сейчас уже четвёртый день его наблюдают и дают какие-то лекарства. Позвонить Киму Григорий уговорил дежурную медсестру.

Назавтра Ким разыскал эту загородную больницу в 50 километрах от Москвы, встретился с доктором, вердикт которого был прежним: надо наблюдать. Потом несколько дней Ким ездил по инстанциям: главный врач – департамент здравоохранения – психолого-психиатрическая экспертная комиссия.

Григорий Никанорович пробыл в больнице три недели. Потом – за отсутствием психической патологии – его отпустили. Накануне выписки его навестила Октябрина с требованием разрешить прописку в их квартире её гражданского мужа, недавно вернувшегося из заключения. Заодно Октябрина потребовала от отца подписать ей дарственную на эту квартиру: отец болен, и неизвестно чем закончится его болезнь.

На звонок с вопросом, что делать, Ким порекомендовал никаких бумаг не подписывать. Он поехал за другом в больницу, но оказалось, что жить Григорию теперь негде: ключей от квартиры у него нет, дверь в квартире никто не открывает, а соседка ответила, что его дочка с мужем уехали отдыхать. Взламывать дверь Григорий Никанорович не решился. Ким забрал Григория к себе, и в течение двух месяцев через суд друзьям удалось добиться возвращения квартиры владельцу, её размена и ликвидации доверенности на получение пенсии отца, которую Григорий так неосмотрительно дал Октябрине в прошлом году. Несмотря на скандалы Октябрины и угрозы её партнёра-уголовника, Григорий Никанорович получил наконец для себя однокомнатную квартиру. Отношения с дочерью были полностью прекращены.

Ким помог Григорию через Пенсионный фонд заполучить постоянную сиделку, Валечку, приехавшую из Крыма. Поселившись в квартире Григория, она трогательно и преданно ухаживала за пожилым капитаном более семи лет, до самой его кончины. Мы видели безутешное горе Вали на похоронах Григория. Незадолго до смерти Григорий Никанорович и Валя оформили свой брак. Октябрина на похороны отца не пришла.

До самого конца Ким помогал и поддерживал друга и не считал это своей заслугой. Ему ещё не раз придётся вступаться за обиженных: помог фронтовому другу восстановить утерянные документы участника ВОВ, через Совет ветеранов «выбил» квартиру одинокому инвалиду без ноги. Для него подобные поступки были обычной жизнью: он так жил.

Прошло около десяти лет после нашего знакомства. Всё это время Ким периодически появлялся у меня на консультациях, интересно рассказывал о своих путешествиях, всё так же трогательно заботился о жене, болезнь которой прогрессировала. Тем ужасным летом 2010 года Катя, супруга Кима, скончалась, и на очередной приём ко мне его привёл сын Алёша. За два месяца до смерти жены Ким перенёс тяжёлый инфаркт миокарда с остановкой сердца, и теперь на фоне депрессии, связанной с кончиной Кати, остро развилась сердечная недостаточность. Состояние его было столь опасным, что помочь могло только лечение в профильной клинике. Однако и после стационарного лечения депрессия не уходила. Кима, всегда спокойного и оптимистичного, теперь трудно было узнать. Он рассказал, что при подобных обстоятельствах около десяти лет назад на фоне тяжёлой депрессии от инсульта скончался его брат Иосиф.

Вопреки обыкновению, Ким выглядел обречённым. Помочь ему было не только моим врачебным долгом, и не только жалость заставила меня использовать максимум возможностей, чтобы спасти его от неизбежного: в восемьдесят шесть лет, после двух инфарктов и инсульта, в состоянии хронической сердечной недостаточности и на фоне тяжёлой эндогенной депрессии его выздоровление казалось почти невозможным.

Обстоятельства сложились так, что в это время я получила направление в загородный реабилитационный центр и сказала Киму об этом. Через неделю, когда моё лечение в реабилитационном центре уже началось, в отделении появились Ким и Алёша, который сказал, что он привёз отца по его настоянию сюда – экстренную путёвку ему дали как фронтовику и ветерану.

В этой больнице мы провели вместе около месяца. Вдобавок ко всему у Кима развилась двухсторонняя пневмония, но уже через неделю он и выглядел, и чувствовал себя несравненно лучше. Была чудесная снежная зима. Мы много гуляли по громадному больничному парку и говорили, говорили обо всём. Сердце не остывает и в старости, эмоции не покидают нас никогда.

Это был интересный, широко образованный человек, обошедший за время своей службы половину мира. Он отлично пел и любил исполнять свои морские песни, читал стихи, много рассказывал о друзьях и сослуживцах, но – я видела это отчётливо – как и многие люди, прошедшие мясорубку войны, о войне рассказывать не любил.

Его отношение к людям и взаимоотношения в семье строились на двух парадоксальных принципах: никогда не ищи виновных и относись к людям лучше, чем они заслуживают. Несмотря на внешнюю мягкость его характера, в принципиальных вопросах он был жёстким, что не мешало ему иметь множество друзей по всему свету.

Из больницы мы вернулись вместе и уже никогда, до самой его кончины, не расставались. В нашу жизнь пришла Большая Любовь, такая неожиданная и невероятная! Жизнь снова стала драгоценной и полной смысла.

Случилось чудо. Депрессия и все его хронические болезни ушли. Целых семь лет он был практически здоровым. В этом новом мире каждый день был праздником. Мы шутя создали «своё королевство», в котором властвовал разумный и милосердный монарх, был свой, ежедневно исполняемый гимн, государственный флаг, роль которого выполнял синий пушистый халат, в который «король» облачался, как в мантию, ежеутренне и ночью, когда из-за болей в ногах не мог уснуть. Он придумал гимн нашего «королевства», и каждый день я слушала теперь: «Скажите, девушки, подружке вашей…» Мы практически не расставались. Он провожал меня на работу и, как правило, ждал меня там до окончания рабочего дня. Мы стали завзятыми театралами, пересмотрели весь репертуар театров сатиры и музыкальной комедии и много путешествовали по России – проехали более 50 крупных и малых городов. Чудесным образом изменились и его (и моё тоже) самочувствие, и внешний вид. Он помолодел, похорошел необыкновенно, и я с гордостью замечала, какими заинтересованными взглядами провожают моего мужа и среднего возраста, и молодые дамы. В день празднования своего девяностолетия он лихо отплясывал с девушкой, исполнявшей восточные танцы, и пригласил всех присутствовавших в этот же ресторан на свой столетний юбилей.

Однажды в поликлинике, где мы ждали приёма у врача, к нему со слезами обратилась пожилая женщина, стала за что-то благодарить, показывая на стоящую рядом девушку. На мой вопросительный взгляд он отмахнулся: «Пустяки! Дела давно минувших дней!»

Позже Валентина Ивановна, а затем и Ким рассказали мне эту историю восемнадцатилетней давности. После окончания воинской службы пятидесятилетний капитан Ким вернулся в Москву и стал работать капитаном рейда в Южном порту. Крепкий профессионал, он, видимо, сразу вызвал доверие товарищей и, помимо основной работы, стал исполнять обязанности народного заседателя Таганского районного суда и руководителя бригады пропагандистов – близились выборы в Верховный Совет СССР.

На одном из заседаний Таганского суда рассматривалось дело об усыновлении новорождённой девочки её дедом и бабушкой – мать малышки умерла в родах. В суде старикам (деду – шестьдесят лет, бабушке – пятьдесят восемь) в усыновлении отказали по причине преклонного возраста. Суд поддержал решение комиссии райисполкома по этому вопросу. Уже была подобрана бездетная пара, желавшая получить ребёнка прямо из роддома. По этой причине бабушке и дедушке в роддоме даже не показывали девочку. Убитые горем старики со слезами покинули зал. Ким попытался возражать, но его даже не выслушали, заседание суда быстро свернули. Отказ был окончательным.

Прошло несколько дней. Однажды Кима вызвали в партком Южного порта. Секретарь предупредил о грозящих Киму неприятностях. На участке, где работала бригада пропагандистов, возглавляемых Кимом, случилось ЧП. Одна из семей категорически отказалась идти на выборы по политическим (!) мотивам. Семья кадровых рабочих АЗЛК, к тому же получивших от завода давно ожидаемую квартиру. Это было неслыханно! Шёл 1986 год, советская власть крепка и нерушима. У неё нет и быть не может политических противников! Нужно срочно разобраться и предупредить этих людей о серьёзной ответственности за подобный демарш, да и Ким, как руководитель, понесёт наказание за просчёты в политработе с населением. Люди, устроившие такой бунт, могут поплатиться не только репутацией, но и возможностью проживать в столице. Ким поехал по указанному адресу и с удивлением узнал в женщине, открывшей дверь, ту несчастную бабушку, что так рыдала в суде.

Валентина Ивановна рассказала, что около двух недель назад в роддоме умерла в родах их единственная тридцатилетняя дочь. Новорождённую девочку удалось спасти, но ни в роддоме, ни в комиссии исполкома, куда они обращались, слышать не хотят об усыновлении малышки дедом и бабушкой. Они старики и не успеют вырастить ребёнка; семья для усыновления уже подобрана, ждут, когда оформят бумаги. Теперь вот и районный суд отказал. Ни она, Валентина, ни её муж, ветеран АЗЛК, не будут голосовать за эту власть, которая отбирает у них единственную радость. Так они сказали и агитаторам, и всем соседям, если придётся – скажут и в других местах.

У окна комнаты грустила новая детская кроватка с игрушками, в коридоре стояла покрытая попонкой детская коляска…

Ким не стал утешать женщину, пообещал попытаться помочь, и тут же отправился по инстанциям, которые так неудачно прошли старики. Несколько дней он ходил от чиновника к чиновнику, но всё было напрасно. В комиссии исполкома корпулентная дама с высокой причёской, презрительно оглядев его, спросила, какой интерес его привёл в исполком. Что он-то хочет получить?

Надев свой военный мундир с «иконостасом» наград, Ким отправился в редакцию «Литературной газеты», нашёл там известную в то время журналистку Лидию Графову и убедил провести журналистское расследование.

Надо сказать, что по тем временам никакие публикации критического толка в центральных газетах не оставались без последствий.

Через три дня в газете появилась огромная статья Л. Графовой об этой истории, журналистка добросовестно описала роль участника Великой Отечественной войны капитана первого ранга Кима Лявданского в расследовании. Неожиданно возник громкий резонанс на статью. Незнакомые люди звонили в редакцию и лично Киму, благодарили за смелость в борьбе с чиновниками. Товарищи по работе одобрительно расспрашивали о подробностях этого дела.

Через два дня Кима и несчастных стариков вызвали в комиссию райисполкома, и та же чиновная дама, теперь уже необычайно приветливая и услужливая, сообщила, что комиссия сочла возможным, уважая выступление газеты и ходатайство Кима, участника ВОВ, пересмотреть обстоятельства спорного усыновления и разрешить деду и бабушке усыновление новорождённой внучки.

Они вместе поехали в роддом, и наконец дедушка и бабушка, а с ними и Ким увидели девочку. Счастью стариков не было границ. Участковый врач, к которому в эти дни зашёл Ким, вдруг сказала ему, указывая на лежащую на столе газету: «Я знала, что Вы хороший человек, но что такой хороший – и не догадывалась!»

Так закончилась эта драматичная и опасная для всех история. Старики живы. Внучка Наташа теперь студентка медицинского института, добрая помощница и любящая дочь стариков.

Ким прожил 94 года, неизменно оставаясь живым, общительным интеллектуалом, мы успели вместе разработать свою, оригинальную программу антистарения, и все новые её позиции я, как врач, проверяла на нем. Озвучивала, публиковала. Он шутя называл себя моим учебным пособием. Мы мечтали написать вместе серию рассказов о безвестных героях, его и моих друзьях и близких, которые своей жизнью творили историю нашей родины.

Он отважно и мужественно переносил свои многочисленные хвори, никогда ничего не просил, не жаловался, до последних дней сохранил ясный ум и оптимизм.

Был поздний октябрь. Мы отдыхали в санатории. Чудесный парк, лучи заходящего солнца – всё навевало сладкую печаль. Откинувшись на спинку скамьи, Ким запел: «Скажите, девушки, подружке вашей…» – и вдруг замолк, потерял сознание. Из комы он больше не вышел.

Степень моего отчаяния не измерить. В каком-то ступоре прошло почти полтора месяца. В тот день я с трудом поднялась и бездумно сидела у стола, глядя на разбросанные листы бумаги с заметками, которые так и не стали нашей общей книгой рассказов о героях. Вдруг из двери спальни за моей спиной бесшумно вышел Ким в синем пушистом халате. Он, не глядя на меня, шёл к двери в коридор и, когда я рванулась вслед, вдруг обернулся и, указывая на разбросанные по столу бумаги, отчётливо произнёс: «Пиши!» – и исчез. Это случилось на сороковой день после его кончины.

Мы успели вместе распланировать написание рассказов о героях наших дней. Эту книжку «Я помню! Я горжусь!» я заканчивала теперь без него, она издана к 75-летию Победы. Ким, как и я, автор этого сборника.

А в середине 2021 года произошло событие, о котором он давно мечтал. В Кёльне, где живёт семья его внука Дениса, родился мальчик, правнук Кима. Родители дали ребёнку имя прадеда – Ким.

Поздно!

Унеслись невозвратимые

Дни тревог и милых бурь,

И мечты мои любимые,

И небес моих лазурь.

Д. В. Давыдов

После ареста мужа, генерала железнодорожных войск, Анна Афанасьевна с детьми уехала в деревню к родственникам, подальше от прежнего места их жительства. Она опасалась ареста и репрессий, которым незамедлительно подвергались семьи врагов народа. Иван Иванович, обвинённый в шпионаже, будет решением специальной тройки через несколько дней расстрелян, и лишь в 80-х годах, уже после смерти мамы, Владимир получит реабилитационные документы на отца и узнает о его судьбе.

А пока Володя, не по годам крупный, широкоплечий тринадцатилетний подросток, стал главным помощником и опорой матери. Он умел делать всё, хоть и вырос в генеральской семье. Отец будто предвидел, как сложится их жизнь, – научил детей всем премудростям быта. И Николай, старший брат, и Володя пошли работать в колхоз на комбайны, но не бросали школы и к началу войны оба закончили девятый класс.

Немцы быстро приближались к Донбассу. Николай был мобилизован в первую же неделю, а шестнадцатилетний Володя, прибавив себе год по документам, упросил в военкомате отправить и его в армию. Он не мог и представить, какой с этого дня будет его тяжкая и незабываемая десятилетняя военная служба, в которой он обойдёт полмира.

А пока он попрощался с мамой и сёстрами, пообещал им, что фашистов обязательно разобьют, что победа будет за нами, а он скоро вернётся домой. Он пройдёт эту войну до последнего дня, перенесёт три тяжёлых ранения и контузию, после которой на два месяца лишится речи и до конца дней будет ходить слегка прихрамывая на раненую ногу. Это будет долгая и кровавая бойня, которая погребёт под собой миллионы жизней.

К концу войны он со своей стрелковой ротой окажется в маленьком городке в Восточной Пруссии – в Гутштадте. Здесь его, старшего лейтенанта и коммуниста, назначат главой временной военной администрации и поселят в особняке сбежавшего бургомистра, экономка которого, пожилая величественная фрау Марта, будет прислуживать ему, готовить еду, присматривать за жильём.

Нелегко было Владимиру осваивать новый для себя вид деятельности: на оккупированной территории остались лишь дети, женщины да старики, они голодали; в городе не работал водопровод, не было отопления и связи, жильё по большей части было разрушено; с утра до ночи на приём к новому бургомистру шли просители. Нужно было заботиться и об устройстве советских солдат – словом, приходилось заниматься всем чем угодно, чтобы как-то наладить, обустроить мирную теперь жизнь.

Местное население не было в восторге от советской оккупации, он постоянно ощущал эту вражду. Да и фрау Марта не скрывала своего презрения к новому бургомистру, не знала и не хотела знать русской речи. К этому времени Владимир уже превратился во взрослого, крупного и статного мужчину, спокойного, неторопливого, внушавшего невольное уважение окружающим.

В роте служили два его земляка – Сергей и Саша, они вместе прошли всю войну. Однажды Володя вытащил полумёртвого Сергея с поля боя, тот получил ранения обеих ног и погибал от кровотечения. Александр в своё время нёс раненого Володю на себе более трех километров до медсанбата. Их фронтовая дружба останется крепкой до конца жизни. Они вместе демобилизуются, вместе потом будут работать в Кузбассе, вместе с Володей переберутся в Донецк и всегда будут помогать друг другу, непременно ежегодно встречаться в дни годовщины Победы. Только здесь будут бесконечно литься воспоминания о трагических, кровавых и незабываемых днях войны, о фронтовых друзьях, павших и живых. Здесь, уже седые и умудрённые опытом, они скажут, что не было в их жизнях времени более тяжёлого и более счастливого, чем эти военные годы, и эта страшная военная пора всю жизнь им была опорой. Саша и Сергей почти одновременно уйдут из жизни в 80-х годах, и Володя похоронит их на старом кладбище рядом.

А пока Володя – строгий и решительный бургомистр Гутштадта, а в сущности – двадцатилетний мальчик, который по роду своей службы должен быть взрослым и важным, но который побаивается суровой старухи фрау Марты.

Он с недоумением разглядывает громадный обеденный стол, накрытый для него одного, где лежало множество серебряных вилок и ложек, фарфоровые тарелки, салфеточки. Что с ними делать и зачем столько? Фрау Марта величественно вносит в столовую поднос с нарезанным хлебом и единственной тарелкой супа, приготовленного из его пайковой тушёнки.

Как человек воспитанный и важный, он не может наклонять тарелку, доедая суп, и оставляет часть супа на дне тарелки. Назавтра фрау Марта приносит порцию супа ровно на столько меньше, сколько он не доел вчера. Так продолжается несколько дней, пока однажды фрау Марта не ставит перед ним тарелку, на дне которой плещутся две столовые ложки жиденького супа. Другой еды нет. Тут уж он возмутился, позвал переводчика и с его помощью узнал, что по-другому фрау поступить не могла. В то время, когда тысячи немцев голодают, господин комендант так расточителен, что не съедает полностью свой обед!

Неприступная фрау Марта и слышать не хотела, что она морит голодом стеснительного коменданта. Впрочем, они скоро привыкли друг к другу и даже подружились, и фрау Марта лила горькие слезы, когда к концу 1945 года Володя, сдав дела назначенному властями местному бургомистру, демобилизовался и уехал домой.

По возвращении в Сталино Володя экстерном сдал экзамены за среднюю школу, поступил на работу на домостроительный комбинат и за два года окончил вечерний строительный техникум.

А в октябре 1947 года его снова забрали в армию. Присвоив очередное воинское звание (теперь – капитана), его и ещё нескольких молодых офицеров-фронтовиков на самолёте отправили в долгосрочную командировку на северо-восток Сибири. Ни цели командировки, ни длительности, ни места их новой службы им не сообщили, взяли подписку о неразглашении. Через несколько часов они были уже в глухой сибирской тайге, в военном городке, расположенном вдали от всех населённых пунктов.

Они оказались на секретном объекте, где развернулось строительство подземных шахт для баллистических ракет. Население городка – молодые офицеры-фронтовики, физически крепкие, все коммунисты. Кроме них, несколько гражданских лиц – сотрудников научного руководителя объекта, профессора, специалиста по глубокому бурению. Л. П. Берия лично курировал этот объект.

Профессор – в звании генерала НКВД – невысокий полноватый украинец, при встрече с сотрудниками на территории объекта со всеми здоровался за руку, всех именовал голубчиками, участливо расспрашивал, довольны ли жильём и питанием, есть ли какие жалобы или просьбы. В городке его любили и слегка подтрунивали над чудаковатым профессором, который всегда был одет в вышитую украинскую рубаху с цветным витым пояском и только однажды, в день приезда Л. П. Берии, обрядился в свою генеральскую форму – видно было, что она ему не по нраву.

Объект был строго изолирован. Несмотря на то что основные работы велись под землёй, сам городок был огорожен высоким забором с двумя рядами колючей проволоки поверху. По углам – смотровые вышки с круглосуточной охраной и громадными сторожевыми псами. Положение работающих здесь мало отличалось от положения заключённых. Выход за территорию объекта категорически запрещён. За годы службы Володя лишь один раз смог побывать с сослуживцами в тайге на охоте, но даже тогда они не узнали точного адреса их городка.

Жили все обитатели объекта в бараках-общежитиях, в комнатах по четыре человека. В комнате четыре кровати, у каждой – тумбочка, под кроватью – небольшой чемодан с личными вещами. Вешалки с верхней одеждой в коридоре. Двери комнат закрывать нельзя. Удобства – во дворе. Вокруг бараков круглосуточная охрана. Переписка с родными строго регламентирована, вся корреспонденция проверяется военной цензурой. Рабочий день 11—12 часов, никаких развлечений не допускается. Выходной – один день в неделю, он же банный день, в баню за территорию лагеря водили группами и под конвоем.

Раз в двое суток в общежитиях проходили обыски. Ночью, между двумя и шестью часами утра, дверь комнаты распахивалась, входили четверо вооружённых людей. Они приказывали всем встать; молча и быстро следовал обыск постояльцев, их кроватей, тумбочек, чемоданов. Потом так же молча охрана уходила. Иногда по непонятной причине кого-то уводили с собой, о судьбе этих людей потом никто ничего не знал, спрашивать было опасно.

На третьем году службы однажды ночью так же увели генерала-профессора. Утром его тут же, за территорией городка, расстреляли. Причина – шпионаж. Собрали всех обитателей городка и известили об этом. И без того тяжёлая атмосфера ещё более сгустилась, усилились строгости режима.

Скоро на смену профессору приехал новый начальник. Это был высокий, угрюмый и вечно раздражённый полковник. В отличие от предшественника он ни с кем не разговаривал, не здоровался, его боялись; обыски теперь стали чаще, даже в дневное время.

Через полгода после начала службы Володя обратился к командованию с просьбой разрешить учёбу на заочном отделении Новокузнецкого политехнического института. После повторной трёхмесячной проверки разрешили при условии, что на сессию он выезжать не будет. Однако учёба давала хоть какое-то разнообразие в этой атмосфере страха и подозрительности.

Так прошло шесть лет. Строительство объекта заканчивалось, и офицеры не знали, что будет с ними дальше: переведут ли их на другой объект, или демобилизуют, или их ждёт судьба расстрелянного профессора. Но всё это не обсуждалось, даже посещение соседних бараков запрещалось, везде были подслушивающие устройства.

Неожиданно в конце августа Володю демобилизовали, напомнили о подписке о неразглашении, и он с радостью уехал в Новокузнецк.

В свои двадцать девять лет он стал ценным специалистом: фронт, работа на важном государственном объекте. Его охотно взяли на Новокузнецкий шарикоподшипниковый завод, где он пройдет за пять лет путь от простого инженера до руководителя этого крупнейшего в Сибири профильного предприятия.

Молодой статный красавец, директор завода, он неизменно вызывал интерес у окружающих женщин. Сколько молодых девушек и вдов пытались привлечь его внимание! Но, дорвавшись до интересной творческой работы, не отягощённой ненавистным ежедневным надзором, он не замечал женщин и в тридцать лет уже считал себя старым холостяком.

Через три года в командировке в Ленинграде он познакомился с Милой – коренной ленинградкой, перенёсшей блокаду в осаждённом городе. Это была тоненькая, маленькая брюнетка, умница и красавица, Дюймовочка – так он её называл. Из командировки он вернулся с женой.

Началась спокойная, мирная жизнь. Завод постоянно расширялся, стал одним из крупнейших отраслевых предприятий в Европе, строил много жилья для рабочих; заработная плата на заводе была высокой, жизнь постепенно налаживалась. Одно было плохо: их браку с Милой было уже около десяти лет, а семья по-прежнему была бездетной. Володя приближался к сорокалетию, ему всё труднее было отшучиваться от знакомых – где это заблудился их сын!

Но многократные обследования Милы и здесь, и в столице принесли однозначный вердикт: ленинградская блокада не прошла бесследно для Дюймовочки, иметь детей она не сможет.

Тогда они решили взять малыша из роддома и вырастить его как родного, не говорить ему правды о его происхождении. В то время было много молодых женщин, которые оставляли новорождённых в роддоме, не имея возможности завести собственную семью.

Вскоре Володе позвонили: в роддоме появился подходящий мальчик, и Володя с Милой поехали на служебной «Волге» в роддом. Когда внесли малыша в машину, водитель поздравил: «С новорождённым, Владимир Иванович! Теперь вас в семье двое – мужиков!»

Володя был известным в городе лицом, и, чтобы защитить малыша в будущем от доброхотов, пожелавших просветить его об истории появления сына в директорской семье, Володя и Мила решили уехать в Донбасс, где жили родные Владимира.

Здесь его, уже опытного руководителя, сразу взяли на должность начальника крупного строительного треста, а через год перевели на работу в облисполком, где он стал одним из руководителей самой крупной и богатой на Украине угледобывающей области. Он пробудет в этой должности до семидесяти лет и немало сделает для процветания Донбасса.