Кто-то решил торговать сантехникой через интернет.
В наше время можно заказать унитаз или раковину прямо на сайте.
Заказчик связался со мной через электронную почту. Его предупредили, что звонить мне бесполезно.
Мне как раз нужны деньги на новую обувь. Серёга не давал о себе знать, что очень облегчило работу.
Сегодня он пришёл как обычно. Бросил рюкзак на пол, плюхнулся на кровать и завёл разговор про лоботомию. Ни слова о том, что случилось в парке. Улитка спряталась в ракушку.
Любой человек с фобией учится избегать событий, которые могут спровоцировать приступ страха.
Когда Серёга идёт по городу, то выбирает улицы, где нет небоскрёбов. Близость высоких зданий давит на него, и он против воли представляет себя на крыше. А ещё он боится мертвецов, гробов и всего, что с этим связано. Когда во дворе его дома кого-то хоронят, он, как маленький ребёнок, закрывает дверь в комнату, ложится на кровать и накрывает голову подушкой. Поэтому я не поднимаю эту тему. Пусть играет в улитку.
– Ты вообще меня слушаешь? – обиженно спрашивает Серёга.
Приходится погрузиться в тонкости лоботомии.
В медицинском университете будущие врачи узнают про доктора Мониша из Португалии. В 1935 году он предположил, что в лобной доле мозга находится центр, отвечающий за шизофрению, бред и прочие отклонения. По его мнению, достаточно немного подрезать в этом месте – и больной избавится от недуга. Проделав несколько тысяч операций, врачи выяснили, что процедура не помогает. У тех, кому всё-таки провели лоботомию, начались эпилептические припадки и недержание мочи.
Серёга объясняет мне, что наука не стоит на месте. Врачи уже давно усовершенствовали методику, и теперь результат есть. Он подробно рассказывает о заговоре врачей и фармацевтов, которым выгоднее снова и снова продавать людям таблетки, чем раз и навсегда их вылечить.
– Ты представляешь, какие это деньги? – Серёга рисует пальцем в воздухе подобие цифр. Не могу разобрать, каких именно, но, видимо, суммы большие. – Понимаешь, – говорит он, – я сам не верил во всё это, пока вчера не встретил на улице Стаса Лившица.
– Кого встретил? – спрашиваю я.
Они лежали в одной палате пару лет назад. Точнее, вначале Серёга был один, а потом к нему подселили парня по имени Стас Лившиц.
Стасу было совсем плохо. В больницу он попал из-за приступов бреда и галлюцинаций. Его так напичкали лекарствами, что он мало чем отличался от холодца.
И вот Серёга встречает его на улице. Правда, пришлось ему напомнить про больницу, потому что Стас Серёгу не узнал.
Это понятно, учитывая, в каком состоянии он тогда был, объясняет Серёга.
Самое удивительное, что выглядел Стас абсолютно нормальным. Чистая выглаженная одежда. Приятный запах туалетной воды. Работает менеджером в какой-то фирме. Серёга, естественно, спросил, как ему это удалось. Тот показал на лоб, а там у него шрам.
Все эти разговоры полностью в духе Серёги. В нём постоянно бурлят идеи. Он, как салфетка воду, впитывает недостоверные факты, псевдонаучные данные и выдуманные открытия.
Я сижу на грязном ковре. В нос бьёт запах пыли и Серёгиных носков. Вспоминаю, что ковёр нужно было пропылесосить ещё утром.
– Вообще-то лоботомия вне закона, – возражаю я.
– Ну и что? – пожимает плечами Серёга. – Если это поможет, то какая разница?
Согласился бы я просверлить себе дырку в голове? Чтобы избавиться от приступов паники, навязчивых страхов и изнуряющей депрессии?
Надо подумать, говорю я. Но давай честно, ты же ни за что на свете на это не решишься.
– Хочешь сказать, что я трус? – Серёга закипает, как электрический чайник. Он подскакивает и хватает с пола свой рюкзак. Я пугаюсь. Вдруг он достанет оттуда отвёртку, которую всегда носит с собой?
– Нет, конечно, – говорю я, внимательно наблюдая за его руками.
– Потому что я – не трус. – Он засовывает руку по локоть в рюкзак. – Вот увидишь, если я найду этого доктора, то сделаю лоботомию. – Его рука так глубоко, что кажется, рюкзак вот-вот затащит его внутрь. От напряжения у него на лбу образуются морщины. В том месте, где, возможно, будет шрам. – А, вот они где! – Он высыпает на кровать горсть блестящих, похожих на маленькие солнечные круги, золотых монет.
Я чувствую, как от удивления у меня на голове шевелятся волосы. Я никогда не видел настоящих золотых монет.
Серёга, заметив мою реакцию, валится на постель и хохочет. Я беру одну монету – она очень лёгкая. Это шоколадные конфеты, завёрнутые в золотистую фольгу.
– Дали вместо сдачи в магазине, – говорит он.
Теперь вокруг нас валяется ворох жёлтых обёрток. Губы измазаны шоколадом, который мы запиваем газировкой.
– Спроси у психотерапевта, – осторожно просит Серёга. – Может, она знает, как найти этого врача.
– А почему ты не узнал у самого Стаса? – спрашиваю я.
– Потому что это секретно. – У Серёги над губой шевелятся тонкие коричневые усы. – Он говорит, что телефон доктора дают только самым надёжным людям. Ему же грозит срок, если его застукают. За такими, как он, наверняка охотится большая фарма. Ну так что?
– Ладно, – говорю я, только чтобы он отвязался. – Вряд ли она про это знает. Она ведь вся такая… – Задумываюсь на мгновение. – Правильная, что ли. Совсем не удивлюсь, если она никогда не переходила дорогу в неположенном месте.
– А может, ты просто в неё влюбился? – Серёга опять улыбается и обнажает чёрные от шоколада и неровные от природы зубы.
Я смеюсь вместе с ним, хотя в его словах есть доля правды.
Наверное, я мог бы влюбиться, если бы Виктория не была старше меня. К тому же она мой психотерапевт. Медицинская этика – штука серьёзная. Кроме того, есть девушка, которая мне нравится.
– Она хороший врач, – говорю я, перестав смеяться и вытягивая затёкшие ноги. Это действительно так. Пару раз я проверял в интернете её рекомендации. Оказалось, она опирается на самые последние достижения в психиатрии.
– Значит, тебе помогает?
Бросаю взгляд на часы – и веселье сразу улетучивается.
– Сегодня, – говорю я и отставляю банку с газировкой к стене. Углекислый газ подкатывает от желудка к горлу, и я глотком загоняю его обратно. – Проверим, как оно.
– Ты о чём? – удивляется Серёга.
– Та самая ночь. – Я хватаю Серёгу за ноги и резко стаскиваю с кровати. Он шмякается на пол, как мешок с картошкой, и садится на ковёр.
– Давно не было, – не специально повторяет он слова врача.
Я пожимаю плечами и закрываю глаза, чтобы разглядеть темноту.
– Сегодня делали расстановку, – говорю я. – Кто знает, может, сработает.
Мы – как неизлечимые больные. Как пациенты онкологической клиники. Глотаем витаминку и убеждаем себя, что это поможет.
На нас уже опробовали все существующие психотерапевтические методики. Пока без особого результата. Но хотя бы моё состояние стабилизировалось.
До встречи с Викторией я всё глубже проваливался в болото. Комплексы и фобии с годами нанизывались на меня, как колечки на детскую пирамидку. И темнота внутри разрасталась.
В комнату заглядывает сестра и называет нас бездельниками. Серёга громко смеётся. Она говорит, что мама приготовила ужин и чтобы мы прекращали маяться дурью и шли на кухню.
– Сейчас, детка. – Серёга откидывает чёлку и подмигивает ей одним глазом. – Никуда не уходи.
– Твой друг – придурок, – говорит мне сестра и закрывает дверь.
Так себе откровение, если честно.
Серёга снова забирается на кровать и свешивает голову.
– Слушай, – говорит он, – ты никогда не думал, что просто программируешь себя на сон? Знаешь про самоисполняющиеся пророчества?
Всё это я слышал много раз. Что я сам себе это внушаю. Игры моего подсознания. Только мне от этого не легче.
– Это не совсем сон, – говорю я. – Больше похоже на фильм, записанный в подсознании. Каждый раз всё совпадает до мельчайших деталей.
– Всегда хотел спросить, – Серёга чешет у себя под мышкой, – а как ты это предчувствуешь? Озарение какое-то? Вспышка в разуме?
Это как приступ аллергии.
Внезапный зуд, который становится всё сильнее.
Только зудит где-то в мозгу. Каждый раз думаешь, что продолжения не будет. Побеспокоит – и отпустит.
Но потом понимаешь, что не отвертишься.
Это как купить билет в кино и точно знать, что пойдёшь на сеанс. Никуда от этого не деться.
– Уже поздно, – говорит Серёга после ужина, вытирая соус на дне тарелки куском хлеба. Мама приготовила тушёную фасоль с мясом. – Пора домой, а то мои начнут названивать. – Он смотрит на меня не так, как обычно. Нет дурашливости и вечного кривляния. – После той вылазки в парк, когда у меня сел телефон, мне устроили выволочку.
– Угу, – говорю я и провожаю его до двери. Жду, пока он обуется. Я вызвал ему такси, а он отправил маме сообщение, что скоро будет.
– Ольга! – кричит он куда-то в коридор. – Не хочешь проводить меня?
– Отвали, – равнодушно отвечает сестра.
– А она симпатичная, – говорит Серёга и закрывает дверь.
Глава десятая
Не знаю, кто нажимает кнопку воспроизведения у меня в голове. Просто посреди ночи вспыхивает экран.
На нём – маленький мальчик, крепко пристёгнутый ремнём на заднем сиденье автомобиля. Они с отцом возвращаются с рыбалки и стараются как можно быстрее выехать на шоссе.
Они уехали раньше, чем планировали, потому что их прогнала огромная туча, неожиданно появившаяся на горизонте. Если не успеть до дождя, то можно засесть посреди поля в раскисшей земле. И тогда придётся идти в деревню искать помощи.
– Не расстраивайся, – говорит отец, переключая передачу. – В следующий раз всё будет по-другому.
– Ага, – говорит мальчик, перелистывая страницу. У него в руках новый комикс, который подарила сестра.
Машина поймала выбоину, двигатель взревел, и они наконец вырвались на асфальт, разбрасывая колёсами мелкие камни. В следующее мгновение посыпались капли дождя. Они разбивались о лобовое стекло, и вода неровными струйками стекала вниз. Отец включил дворники, и те со скрипом зашевелились, размазывая засохшую грязь.
Мальчик тихо шелестит страницами и внимательно рассматривает нарисованных героев, которые спасают мир от космической нечисти. Он беззвучно шевелит губами и водит пальцем по бумаге.
– Давай не будем говорить маме, что сом выскользнул из рук, – неожиданно предлагает отец.
Мальчик на мгновение задумывается и твёрдо говорит:
– Нет. Лучше расскажем. Я же всё равно его поймал.
Маленький сорванец был счастлив, что смог вытащить большую рыбу. А ещё гордился тем, что отпустил сома вместо того, чтобы отправить на сковородку.
– Ну ладно, – отвечает отец и улыбается.
В багажнике, в сумке с мокрой травой, лежат несколько карасей и приличного размера лещ. Через пару часов, без чешуи и с надрезами вдоль тела, они будут запекаться в духовке, смазанные толстым слоем сметаны и присыпанные луком.
Взгляд мальчика замирает. Только сейчас он заметил, что голова отца покрыта пепельной сединой. Это открытие удивило его. Да, мама говорила, что, когда он родился, отцу было за тридцать. Но до этого момента он не считал отца старым. В его представлении седыми могут быть только глубокие старики.
– Папа, – говорит он. – А почему у тебя столько седых волос?
Отец громко смеётся и запускает левую руку в волосы.
– Это всё от волнений. Будешь много волноваться – тоже рано поседеешь. – Отец вертит ручку на приборной доске и включает радио.
И мальчик решает никогда ни о чём не волноваться. Ему совсем не хочется быть седым. Он осторожно трогает свою голову. Его волосы упругие и жёсткие – напоминание о том, что нужно сходить к парикмахеру.
Первый порыв дождя иссяк, и мелкие капли сыпали лёгкой безвредной дробью. Дворники успевали хорошо очищать стекло.
– Знаешь, – отец наклоняется вперёд, чтобы лучше видеть дорогу, – а у кого-то скоро день рождения.
Следующую страницу мальчик переворачивает так осторожно, будто он сапёр, обезвреживающий мину.
– Ага, – еле слышно отвечает он.
Он делает вид, что внимательно рассматривает картинку. На самом деле он почти перестал дышать, ожидая, что скажет отец. Пальцами теребит край клетчатой рубашки. Тогда все дети требовали от родителей купить именно такую. Отец беззвучно улыбается и держит паузу. Ему хочется растянуть этот момент до бесконечности.
И у него получается это сделать.
– Мы тут подумали с мамой… – Отец опять замолкает, внимательно смотрит на спидометр, в очередной раз переключает передачу и, будто нехотя, продолжает: – Что ты думаешь, если мы отметим его в «Плазе»?
Глупый мальчишка вне себя от радости.
Тогда, десять лет назад, когда «Плаза» только открылась, все дети мечтали отметить день рождения именно там. Большой игровой зал и фуд-корт с пиццей и бургерами на последнем этаже. Сейчас «Плаза» превратилась в проходной торговый центр с второсортными магазинами, поломанными аттракционами и обшарпанными столиками в кафе. Но несколько лет назад это был прямо Тадж-Махал. Место паломничества пассажиров всех ближайших станций метро. В выходные дни – настоящий муравейник.
Я смотрю этот фильм-сон уже не в первый раз и всегда злюсь на этого маленького глупца.
Он не верит своему счастью. Вижу, как он ёрзает на заднем сиденье, – и наконец не выдерживает. Я отчётливо слышу, как щёлкает застёжка ремня. Мальчик обвивает руками шею отца. Детская щека прижимается к грубому небритому лицу.
– Папа, я люблю тебя, – говорит несносный мальчишка и целует двухдневную щетину.
Отец улыбается и смотрит в зеркало заднего вида. Он давно не видел сына таким счастливым. Отец открывает рот и хочет что-то сказать в ответ, но не успевает. Он вдруг замечает, как у глупого мальчика от ужаса расширяются глаза. Мужчина быстро переводит взгляд на дорогу – и в этот момент фильм выключают.
Странная штука – наш мозг. Если уж он хочет испоганить мне жизнь, то пусть прокручивает плёнку до конца. Но каждый раз фильм обрывается в одном и том же самом месте.
Хотя это не важно. Я и так знаю, что будет дальше.
Многотонный грузовик сталкивается со старой «Ладой» и выбрасывает её на обочину. Легковая машина переворачивается несколько раз и врезается в угол заброшенного склада.
Потом врачи скажут, что произошло чудо. Пристёгнутый ремнём отец погиб, а мальчик остался жив.
Я остался жив.
Глава одиннадцатая
Проснуться в мокрой постели – то ещё удовольствие. В первую секунду кажется, что я, как Боря тогда в лагере, обмочился. Но потом понимаю, что просто вспотел. Но даже влажная простыня не может заставить меня вылезти наружу, во внешний мир.
Меня разбудил яркий свет. Наступившее утро вязкое, как кисель. Будто лежишь в ванной, наполненной мёдом.
В голове вместо ясных мыслей плохо сваренная каша, с комочками и сгустками – как от двойной дозы успокоительного. Я не послушал Викторию и не стал пить снотворное. Всё равно не поможет.
Смотрю по сторонам. Нужно ухватиться взглядом за что-то, чтобы мозг заработал.
На столе – стакан воды и три таблетки, заботливо приготовленные мамой. Сгребаю их и по одной забрасываю в рот. Этот ежедневный коктейль поддерживает меня в приемлемом состоянии.
Делаю над собой усилие и поднимаюсь с кровати. Чувствуется адский холод. Всё тело подрагивает, как в лихорадке. Зубы стучат. Это не потому, что на улице морозно. И не из-за того, что я вспотел. Так всегда бывает после этой ночи.
Скидываю с себя бельё и достаю новое. Сухая футболка немного согревает.
Оля старше меня на два года, но до сих пор ест шоколадные шарики на завтрак. Не понимаю, как можно любить такое, когда тебе почти двадцать. А она насыпает полную тарелку и заливает молоком.
Иногда сестра просит маму сделать омлет, и тогда квартира наполняется запахом нагретого масла. Сейчас из кухни доносится именно такой запах.
В ванной комнате я задерживаюсь дольше, чем обычно. Руки слегка дрожат. Я старательно чищу зубы и умываюсь холодной водой. Это помогает взбодриться, скинуть остаток дремоты.
Мама наверняка уже догадалась о моём состоянии. У неё чутьё на такие вещи. Всегда узнаёт, если мне становится хуже. Поэтому я не тороплюсь. Не выношу этот сочувственный, бесполезный взгляд.
Чтобы вы понимали – для справки: я не какой-то слюнтяй. Я легко могу сделать с десяток отжиманий или присесть полсотни раз. Мои ноги накачанные, как у беговой лошади.
Представьте себе человека, который всегда ходит пешком. Годами игнорирует общественный транспорт. Встаёт перед рассветом и отправляется в путешествие по городу.
Другие ходят в горы, ставят палатки, продираются через тайгу. А я знаю все заброшенные здания в радиусе десяти километров от дома. Правда, с каждым годом их становится всё меньше. Развалины выкупают и строят новые кварталы, торговые центры и склады.
Телефон возле раковины глухо вибрирует. Я беру его, чтобы прочитать сообщение.
ДОБРЫЙ ДЕНЬ. ВЫ УСПЕЕТЕ ДОДЕЛАТЬ САЙТ ДО ВТОРНИКА?
Возможно. Честно говоря – не знаю. Нужно прийти в себя. Я засовываю телефон в карман шортов и отправляюсь завтракать. У меня нет желания отвечать.
– Уже проснулся? – Острый нож в маминых руках режет хлеб на тонкие кусочки. – Не забыл выпить лекарства? – Она на секунду отрывается от разделочной доски и смотрит на меня. Я складываю большой и указательный пальцы вместе, чтобы получился знак окей. Мама удовлетворённо кивает, берёт другой нож и принимается за сыр.
Точить ножи – одна из немногих моих обязанностей в доме. Я отношусь к ней добросовестно, поэтому ножи всегда острые.
– Хай! – Сестра машет вилкой, с которой падает кусок омлета.
– Ты что будешь на завтрак? – Теперь мама режет ветчину. – Могу сделать болтушку.
– Правильно – скрэмбл, – фыркает сестра. – Так весь мир говорит.
– Пойдёт, – отвечаю я. – Только посыпь пармезаном.
Мама ставит на стол тарелку, на которой аккуратно разложены хлеб, сыр и ветчина.
– Опять допоздна сидел в компьютере? – Сестра делает себе бутерброд. – Нужно было твоего дружка пораньше домой отправить.
– Оля, – мама уже взбила вилкой яйца и теперь добавляет туда молоко, – не приставай к брату.
На сковородке жёлтым пятном расплывается кусок сливочного масла.
– Ты посмотри на эти мешки под глазами. – Сестра тычет вилкой, почти касаясь моего лица, будто хочет выколоть глаз. – И сам весь опухший.
– Отстань от него. – Мама делает круговое движение сковородкой, чтобы масло равномерно растеклось по дну. – Поставь лучше чайник. – Она выливает содержимое миски на сковородку.
– Ладно, – бурчит сестра и нехотя встаёт из-за стола. – Но этого придурка я бы к нам больше не пускала.
Сегодня до меня всё доходит с опозданием. Смотрю на спину сестры: на её мятую футболку и джинсы с фабричными разрезами.
– Он тебе нравится? – спрашиваю я самым обычным тоном.
– Ещё чего! – Сестра чуть не обжигается кипятком, хотя я даже не назвал имени.
Мама мешает деревянной ложкой яичную массу и не обращает на нас внимания.
– У тебя, кстати, уши покраснели, – говорю я.
Сестра ставит кружку на стол с таким грохотом, что горячие брызги попадают мне на лицо.
– Заткнись уже, – говорит она. – Твой Серёга – придурок. А уши покраснели, потому что на кухне душно. – Она разворачивается и идёт в свою комнату.
Передо мной тарелка с только что приготовленной яичницей. Мысли немного приходят в порядок.
Серёга – тот ещё оболтус. Непонятно, как он вообще поступил в университет и как собирается там учиться. Возможно, дар профессионального вымогателя поможет ему сдать экзамены. Будет ходить за преподавателями и канючить, пока те не распишутся в зачётке.
А ещё он очень неряшлив. Его одежда всегда выглядит, как горный рельеф. Приходится постоянно напоминать ему, что утюг уже изобрели. Даже когда мама нагладит ему все рубашки, он умудряется прийти в мятой. Короче, если сестра действительно запала на Серёгу, это будет весело.
После завтрака возвращаюсь в свою комнату и беру журнал, который вчера вытащил из почтового ящика. Удивительно, что кто-то их ещё выпускает. Конкретно этот выходит раз в два месяца, и в нём печатают рассказы начинающих авторов.
Однажды Серёга тоже написал рассказ и отправил в редакцию. С тех пор прошёл год, но он верит, что письмо просто затерялось. Всё ждёт, что рассказ опубликуют, потом выпустят фильм – и это решит его проблему с поиском девушки.
Сестра тихонько скребётся в дверь, встаёт в проходе, облокотившись на косяк, и смотрит исподлобья.
– Ты как сегодня? – она складывает руки на груди. Не удивлюсь, если её подослала мама.
На полу лежит скомканная обёрточная бумага. В неё был завёрнут журнал. Я показываю рукой на этот коричневый комок и говорю:
– Примерно вот так.
– Вообще-то я переживаю за тебя. – Она заходит в комнату и поднимает мусор.
Ага. Так я и поверил. Конечно, она меня любит и волнуется за меня. Но здесь она для того, чтобы выяснить, насколько серьёзны мои подозрения.
– Слушай, – говорю я, – если тебе нравится Серёга…
– Так, стоп. – Она поднимает руку, останавливая меня. – Ещё раз затронешь эту тему, точно обижусь. Я зашла спросить: может, тебе что-то нужно?
– Вообще-то, – отвечаю я, – мне нужны новые кроссовки.
– Не мог раньше сказать? – Она снова складывает руки на груди. – Схожу вечером и скину тебе фото.
Глава двенадцатая
Время, как ксерокс, штампует одинаковые дни. Похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы. Я точно знаю, как будет выглядеть завтра, – так же, как и сегодня. Замкнутый круг, где нет разницы между вчера и любым последующим днём.
После сильного приступа тревоги всегда накрывает дереализация. Эмоции притупляются, как чувствительность в руке, когда её отлежишь. Радость, злость, удивление – всё блекнет и уходит на задний план. Лень бьёт в два раза сильнее, чем обычно. Даже чтение становится непосильным занятием.
Как ни странно, в таком состоянии хочется выйти на улицу. Даже если это час пик и везде много народу.
В такие редкие моменты, если не брать в расчёт хандру, я чувствую себя почти нормальным. Тревога, как и прочие чувства, глохнет. Глубоко внутри вспыхивают маленькие искры надежды, что страх ушёл навсегда. Появляются безумные мысли: например, спуститься в метро и проехать пару остановок.
Пока я не откатился в обыденное состояние, решаю пройти мимо кафе, чтобы снова увидеть ту девушку.
Всё-таки стекло – какая-никакая преграда. Можно заставить себя улыбнуться, помахать или просто кивнуть. Послать ей сигнал из своего ограниченного мира. Вам будет смешно, но это первая девушка, в которую я влюбился.
Был, правда, ещё случай.
В двенадцать лет сложно понять, что такое влюблённость.
Её звали Света. Волосы были заплетены в две тугие косы с бантами. Она занималась танцами, носила босоножки и училась в параллельном классе. Тогда я ещё ходил в школу.
Одноклассники дразнили меня шизиком. Но я не обращал внимания. В школе всегда кого-то дразнят. Из-за плохого зрения, из-за веса или просто потому, что не повезло.
Сначала я смотрел на Свету, когда она стояла или проходила рядом. Потом я обнаружил внутри новое, незнакомое чувство. Мне захотелось видеть её чаще.
Утром, перед уроками я подгадывал время, чтобы встретить её во дворе, и шёл чуть позади. Так мы доходили до школы. Обычно она ничего не говорила – будто вообще не замечала, что я плетусь за ней. Но иногда оборачивалась и улыбалась.
Весной во дворе густо цвела сирень. Запах разливался по улице вместе с долгожданным теплом. Откуда-то появлялись шмели, пчёлы и бабочки – водили хороводы в воздухе.
Я бродил по городу и размышлял о том, как бы мне познакомиться поближе с девочкой, в которую я вроде бы влюбился. Проходя мимо зарослей сирени, я услышал голоса: по ту сторону куста Света разговаривала с подругой. Я понял, что это она, ещё до того, как можно было разобрать слова, и подошёл поближе.
– Ты разве не знаешь, что он припадочный? – спросил голос подруги. Не нужно было долго думать, чтобы догадаться, о ком это. Я ждал, что ответит Света.
– Мне кажется, он хороший, – робко сказала она.
Мимо, жужжа, пролетел шмель. Он такой толстый, что напоминает транспортный самолёт в миниатюре.
– Шутишь? – хмыкнула подруга. – Его водят в психушку на лечение и дают таблетки, от которых он становится как овощ.
– Правда? – Мне показалось, что Света расстроилась.
– Да, – безжалостно ответила подруга. – Мама говорит, чтобы мы держались подальше от этого психа. Неизвестно, что у него на уме.
Кусты цветущей сирени – хорошее укрытие.
Не знаю, как любовь, но боль была настоящая.
Я шёл домой, задыхаясь от стыда и обиды. С того дня я заметил, что Света старательно избегает меня. При каждой встрече она опускала глаза и отворачивалась. А потом их семья переехала.
Не могу сказать, что та ситуация убила мою веру в отношения. Она лишь добавила ещё один оттенок в общую палитру фобий и комплексов.
Стена из страха не позволяет думать о будущем, потому что в любой момент моё состояние может ухудшиться. Серёга ведёт себя точно так же. Все планы принимаются им с поправкой на это.
Из-за боязни высоты и замкнутых пространств он даже и не думает, чтобы полететь на самолёте.
Летом, обычно в конце июля, он отправляется с мамой на поезде в Сочи. Границы его сумасшедшей вселенной немного шире моей. Он почти сутки трясётся в купе – и всё-таки оказывается на берегу Чёрного моря. Заселяется в гостиницу, завтракает в ресторане и отправляется на пляж купаться. К вечеру первого дня к ним прилетает отец, который из-за работы не может тратить столько времени на дорогу.
Родители Серёги много раз хотели съездить в Турцию, но мысль о полёте заставляет его трястись.
Давай слетаем в Египет, говорили родители, мы хотим показать тебе пирамиды.
В Риме, не оставляла попыток мама, ты погуляешь по древним улицам и увидишь Колизей.
Все планы разбивались о Серёгины страхи.
Если понадобится, он будет неделю терпеть стук колёс и доедет до Владивостока. Но стоит ему представить узкий проход меж самолётных кресел, как его тут же накрывает паника.
Сотни тысяч туристов каждый год отправляются в путешествия на круизных лайнерах.
Они посещают Багамы, Грецию, Кипр или Таиланд.
Они нежатся в шезлонгах возле бирюзовых бассейнов, наполненных подогретой забортной водой.
Вечером мужчины надевают смокинги, а женщины – коктейльные платья и вместе отправляются в ресторан, или в казино, или в концертный зал, построенные прямо на борту. Корабли заходят в порт, опускают трапы – и туристы заполняют собой улицы.
Самый большой круизный лайнер вмещает почти семь тысяч пассажиров. Вместе с экипажем получается население небольшого города. Большая часть этих людей – аэрофобы, до ужаса боящиеся самолётов. Компании, которые организуют круизы, зарабатывают миллиарды долларов на страхе. Целая индустрия живёт и процветает за счёт фобии.
Мой мир меньше Серёгиного. В какой-то момент он перестал сжиматься, но оставшегося пространства крайне мало, чтобы мечтать о будущем. Хочется раздвинуть границы, но пока не получается.
Всё-таки вместе с влюблённостью у меня появилась надежда. Вдруг мне удастся построить отношения. С девушкой, за которой я наблюдаю через полтора квадратных метра стекла.
В подъезде я сталкиваюсь с Нюрой, которая живёт двумя этажами ниже. Все её так называют, хотя ей за шестьдесят.
