Однажды Серёга по моей просьбе зашёл внутрь. Он пробыл там целых десять минут, но никого похожего не нашёл.
Русые волосы, чёлка, спадающая на лоб, немного курносый нос, объяснил я.
– Нет там такой, – сказал Серёга, протягивая мне фруктовый чай. – Есть узбечка с чёрными волосами. У другой – нос и уши с проколом в нескольких местах. У твоей ничего такого не было?
Нет, неуверенно говорю я и снова повторяю приметы.
– Может, она на кухне работает, – предполагает Серёга. – Или моет посуду.
Мысль о том, что такая девушка может быть поваром, вызывает у меня отторжение. Не то чтобы я не люблю поваров, но с такой красотой место точно не на кухне. Она выглядит как модель с обложки. Легко могу представить её на подиуме.
И я заставляю Серёгу зайти ещё раз через неделю. Все походы оплачиваю я. Серёга продолжает уверять, что никого не нашёл.
– Пойдём во двор – я покажу тебе её в окне, – предлагаю я.
– Знаешь, друг, – в этот раз Серёга держит кончиками пальцев два карамельных латте, очень горячих, – заглядывать в окна – это уже перебор. Не находишь?
– Ты же не думаешь, что мне показалось? – Беру у Серёги стакан и делаю маленький глоток. Карамельная лава течёт по горлу, но я не обращаю на неё внимания. – Я правда её видел.
Серёга пожимает плечами и достаёт из кармана мятый бумажный пакет. В нём конфеты: шоколадные шарики, присыпанные кусочками орехов. Маленькие и сморщенные, как высушенные птичьи мозги. Всё за мой счёт.
Мне неловко от мысли, что девушка в окне однажды заметит, как я на неё заглядываюсь. Серёга говорит, что эти извращённые отношения не имеют никакого шанса.
– Не обманывай себя. – Мы сидели у меня дома и скачивали обновление для компьютерной бродилки. – Это всё равно, что влюбиться в актрису, которую видишь только в телевизоре. Или в девушку с постера. У тебя на стене никогда не висел плакат со стройной красоткой?
Ничего подобного у меня не было.
Чёрный кот, перебежавший улицу, заставил меня остановиться.
Через секунду смело пересекаю невидимые кошачьи следы.
Я снова вижу в окне девушку. Только на короткий миг. Когда я прохожу мимо, она на мгновение появляется – и исчезает в глубине помещения. Жаль, но сегодня я тороплюсь.
Когда я наконец оказываюсь возле парка, Серёга пыхтит, как паровоз. Ещё немного – и он задымится. На улице темнеет, он топчется на месте и вертит головой. Смотрю на часы. Я опоздал на пятнадцать минут.
– Так нельзя! – Серёга злится и постоянно трогает свои неухоженные волосы. – Спорим, ты специально ждал, пока на улице станет поменьше людей. – Мы идём в другую сторону от центрального входа. – Нельзя опаздывать, когда у тебя вагон времени. Просто выходи раньше из дома. Это так делается. – Оказывается, он звонил. У него почти села батарея, но он набирал меня дважды. А я забыл телефон дома.
Терпеливо жду, пока он выдохнется, и говорю дежурные слова с извинениями. Он выглядит обиженным, но через пару минут остывает.
Чтобы попасть в парк обычным способом, нужно пройти через центральные ворота. Вечером там многолюдно. Парочки прогуливаются, сцепившись руками. Бегуны в форме топчут асфальтовые дорожки, чтобы сбросить лишние калории. На лавочках, припрятав пиво, сидит молодёжь. В десять вечера ворота закрываются.
Мы хотим задержаться, поэтому идём по тротуару вдоль парка. В нужном месте резко раздвигаем кусты – и нас проглатывают заросли.
Тропинку я обнаружил несколько лет назад, обходя в очередной раз ближайшие к моему дому районы. Она ведёт в дикий уголок парка, настолько густой, что там никто не ходит. На поляне посреди чащи можно посидеть, и тебя не потревожат. Можно разжечь костёр, чтобы запечь картошку в углях или поджарить сосиски. Под деревьями всегда есть куча сухих веток.
Пройдя метров триста, мы упираемся в ручей. Нужно снять обувь и носки, закатать края штанов и пройти по воде.
– Я тут подумал, – говорю Серёге, сидя на большом камне и засовывая носки в карман. – Мне надо самому сходить в кафе. Сяду за столик, закажу кофе и буду ждать, пока не увижу ту девушку. Мне не обязательно с ней разговаривать. Выберу время, когда будет поменьше посетителей.
– Ага, – рассеянно отвечает Серёга, пытаясь в сумерках разглядеть нестриженые ногти на ногах. – Вот что я тебе скажу. – Он начинает размахивать длинными носками, как нунчаками. – Однажды тебя застукают и сообщат в полицию. – Он противно гнусавит, видимо, изображая старушенцию: – Тут озабоченный парень подглядывает в окна за девушками.
– Я серьёзно. – Мы берём обувь в руки и заходим в ледяной ручей. Здесь неглубоко, чуть выше щиколоток. Но ноги тонут в густом иле, и всегда есть риск распороть ступню затонувшей веткой или битым стеклом. Люди получают особенное удовольствие, когда бросают пивные бутылки в воду. – Короче. Мне кажется, я готов.
Перейдя вброд, мы вытираем ноги большими лопухами и снова обуваемся. Серёга опускает закатанные штанины и говорит:
– Когда соберёшься, не забудь меня позвать. Хочу посмотреть на это представление.
– Ладно, – говорю я, затягивая шнурки. – Вот увидишь, у меня получится.
Серёга хмыкает и двигает вперёд по едва различимой тропинке. Пока не стемнело, нужно добраться до поляны.
Глава седьмая
Найти абсолютную темноту сложно. Такую, про которую говорят хоть глаз выколи. Как если укрыться с головой одеялом.
Даже ночью всегда есть немного света. Сейчас над нами зависла огромная луна. Своим тусклым сиянием она очерчивает контуры деревьев вокруг нас. В любом случае даже самая тёмная ночь меня не пугает. Внутри меня давно поселился сгусток тьмы.
В парке много звуков. Если затаить дыхание и прислушаться, слиться с зарослями, то можно услышать, как кипит ночная жизнь. Вдалеке журчит ручей. Ветер качает деревья. Шум листьев напоминает звук набегающих волн. В кустах копошатся мелкие зверушки. Мы лежим, расстелив ветровки на траве, и смотрим вверх.
– Прямо как в лесу, – говорит Серёга.
Мне нечего ему ответить. Как выглядит настоящий лес, я помню плохо. Когда-то мы с отцом ходили по грибы. Пробирались через чащу, потом садились на ствол поваленного дерева и пили из армейской фляги воду, которую набрали в роднике. Всё это было в другой жизни, которая похоронена под толстым слоем памяти. Приходится поворошить пласты, чтобы вытащить наружу давно забытые ощущения.
– Там пахнет по-другому, – наконец говорю я.
– Запах как запах, – говорит Серёга и сгребает рукой опавшие листья, поднимает их и разжимает пальцы. Я чувствую, как листья падают на лицо, и не убираю их.
– Хотел сказать, – Серёга поворачивает ко мне голову, – по поводу той игрушки.
– Какой игрушки? – спрашиваю я.
– Ну… – он переходит на шёпот, хотя нас никто не может услышать. – Пистолет, который я тебе достал.
– Продал, – поправляю я его.
– Тссс, – шипит он на меня. – А вот про это никому говорить не надо.
– Про что? – спрашиваю я. – Про пистолет, который ты мне продал?
– Да тихо ты! Сам же просил быть осторожным, – почти стонет Серёга.
– Тут никого нет, – смеюсь я.
– Мы в парке. На улице. Это не то же самое, что в квартире, – задумчиво произносит Серёга. – Давай придумаем, как его называть, чтобы нас никто не понял. Короче. Если нужно о нём что-то сказать, мы говорим игрушка. Ясно?
Мне всё равно, как его называть. Например, ствол.
Вообще-то это ненастоящий пистолет. Хотя у него есть дуло, магазин и курок. Затвор громко щёлкает – и патрон оказывается в стволе. Но из этого пистолета невозможно никого застрелить. Громкий выстрел может оглушить. Но стреляет он только холостыми патронами. Такое охолощённое оружие называют обезжиренным.
Понимаете аналогию? Его как бы лишили силы. Взяли старый боевой пистолет и переделали под стрельбу шумовыми патронами. Примитивный пугач.
С нашими диагнозами и справкой от психиатра никто и никогда не выдаст нам разрешение на покупку настоящего оружия. Даже с резиновыми пулями. А чтобы купить такой вот обезжиренный ствол, достаточно показать паспорт. Серёге как раз исполнилось восемнадцать, и он спокойно пошёл в магазин и купил для меня пистолет. Тоже мне оружейный барон.
– Так вот, – Серёга продолжает свою мысль, – я что хотел сказать. Если тебя с ним застукают, ты же не скажешь, где взял его, да?
– Ага, – говорю я. – Никому не скажу, что ты продал мне пистолет.
Серёга толкает меня в бок, и я тихо смеюсь.
– Похоже на светящиеся прыщи, – неожиданно произносит он. – Не находишь?
– Ты о чём? – удивляюсь я.
– Ну, звёзды, – силуэт его руки тычет вверх. – Если представить, что небо – это лицо, то они как прыщи.
Серёга сильно переживает из-за своего лица. Пару лет назад его обсыпало красными пятнами и бугорками. Потом появились ямки и рыхлости. Серёга покупает разные крема, умывается специальным мылом, – но всё напрасно.
Он уверен, что именно из-за этого у него нет девушки. Спорить с ним бесполезно. У меня кожа гладкая и чистая, но мне от этого никакой пользы. У меня тоже нет девушки.
– Меньше ешь пирожных, – говорю я. – Это всё из-за сладкого.
– Ерунда, – мне не видно его лица, но наверняка он сейчас морщится. – Просто у меня проблема с гормонами.
Все так говорят.
У тебя отвратительный характер и ты на всех срываешься? Это гормоны разыгрались.
Не можешь похудеть – обвиняй гормоны.
Легче всё свалить на них, чем признать, что любишь набивать желудок всякой дрянью. Серёга обожает сладкое. Если бы существовала огромная, размером с машину, мышеловка, то можно положить туда шоколадку – и Серёга обязательно попадётся.
Из-за его любимых десертов лицо и обносит, как в пургу снегом.
– Что-то я замёрз, – говорит Серёга и приподнимается на локтях. – Давай разведём костёр. У меня, правда, всего пара спичек.
– Подожди немного, – прошу я. Мне хочется насладиться этой ночью и свежим воздухом. Закрываю глаза, чтобы выключить лунный свет, и сливаюсь с темнотой.
Слух – это зрение темноты.
Внезапно в животе неприятно холодеет. Будто остывающий уличный воздух просочился под кожу. Кажется, рядом с нами кто-то есть. Внимательно вслушиваюсь и касаюсь пальцами Серёгиной руки.
– Ты чего? – Он вздрагивает и резко переворачивается на живот.
– Тихо, – одними губами говорю я. – Не шевелись.
За деревьями раздаются звуки. Какой-то рассекающий лязг.
Раньше такого не было. И ещё можно уловить приглушённые голоса – мужской и женский. Они не спорят, любовной возни тоже нет. Просто двое разговаривают друг с другом.
– Слышишь? – очень тихо спрашиваю я.
– Надо сваливать. – Серёга подполз ко мне, как змея, и теперь дышит прямо в лицо. От него несёт луковыми чипсами. – Нам ведь не нужны неприятности.
Я поворачиваюсь на шёпот и нащупываю рукой его ухо.
– Подожди, – говорю я. – Может, это просто парочка уединилась.
– Давай уйдём, – шипит Серёга. – Ты же не будешь за ними подглядывать.
– Конечно, нет, – соглашаюсь я и раздвигаю кусты, чтобы лучше видеть происходящее.
Вдалеке два силуэта. Женщина светит фонариком, а мужчина копает яму. Вот откуда эти звуки. Я вижу, как лопата врезается в землю. Женщина что-то говорит своему спутнику, её рука нервно вздрагивает, пятно света всё время колышется. Невозможно уловить, о чём они говорят. Шум деревьев на ветру становится сильнее и сливается с речью. Серёга тянет меня за рукав, но я не могу оторваться от наблюдения, поэтому просто отдёргиваю руку.
В общем-то, Серёга прав: лучше уйти. Ночь. Безлюдный уголок парка. Парочка копает яму. Вряд ли они собираются посадить тут яблоню или вишню.
Они хотят что-то скрыть от посторонних глаз. Например, прячут деньги. Зарывают партию наркотиков. Ну, или избавляются от трупа. Если вам ночью в парке повстречалась парочка с лопатой в руке, – ничего хорошего это не сулит.
Хотя вот мы с Серёгой тоже здесь. Украдкой подглядываем за ними. Но при этом вполне нормальные. Правда, наши психиатры с этим не согласятся.
Важная информация: у нас с Серёгой нет лопаты. Мы не замышляем ничего дурного.
Нам и раньше встречались в закрытом парке люди. Токсикоманы с тюбиком клея в пакете. Извращенцы, подкарауливающие зазевавшихся женщин. Мы даже находили шалаш, построенный бездомными, – вполне пригодный для жилья.
– Они явно что-то задумали, – сопит Серёга.
– Ты думаешь? – я стараюсь, насколько возможно, придать шёпоту задумчивое выражение. – А мне кажется, они просто дышат свежим воздухом.
– Зачем нам всё это? – Он прижимается губами к мочке моего уха и вдыхает в меня слова: – Хотя бы достань пистолет.
– Ты же просил так его не называть, – наигранно удивляюсь я.
Эта парочка, копошащаяся в земле, заставила мои надпочечники активно вырабатывать адреналин. Внутри меня всё бурлит, как у ребёнка на аттракционах.
– Да какая разница! – шипит он. – Просто приготовь его на всякий случай.
Выполнить просьбу я не могу. Пистолет лежит в моей комнате в куче хлама на шкафу.
Прости, говорю я, он остался дома.
Серёга тихонько скулит и опускает голову в траву, прямо между собачьими какашками и сухими листьями.
Неожиданно парочка замирает, и луч света бьёт в нашу сторону. Сердце быстро спускается по рёбрам и растворяется в животе. Я тоже пригибаюсь к земле и практически не дышу. Стараюсь при этом не думать, сколько псов справляли нужду в этой траве. Через несколько секунд слышно, что парочка возобновляет работу.
Мужчина наконец закончил копать и теперь вытирает платком лицо. Серёга уже смирился с тем, что мы не уходим. Он отполз в сторону на несколько метров. Никогда бы не подумал, что человек без подготовки может так умело скользить по земле. Он вжался спиной в ствол дерева и прикинулся засохшей корягой.
Мужчина присаживается на корточки. Женщина кладёт фонарик на свежий холм и опускается рядом с ним. Луч высвечивает что-то большое и длинное. Что-то, напоминающее бревно, завёрнутое в ковёр.
Я молчу и ничего не говорю Серёге, потому что знаю, что он скажет.
Никто не заворачивает брёвна в ковёр и не роет для них в парке ямы по ночам. Только если…
Только если этот ковёр не уличает их в совершённом преступлении.
Мужчина и женщина упираются руками и толкают рулон вниз. Мне не слышно, как он падает в яму. Мужчина берётся за лопату и быстро возвращает землю туда, откуда он её только что доставал. Женщина топчется на месте и светит ему фонарём.
Вся земля не вмещается обратно. Они достают мешок и набивают его лишней почвой. Они хорошо подготовились: все их действия продуманны.
Женщина помогает мужчине закинуть полный земли мешок на спину, берёт лопату, и они становятся невидимыми в темноте.
– Ты видел, что они закопали? – бормочет Серёга, когда я сажусь рядом с ним.
– У тебя телефон ещё жив? – спрашиваю я.
– Ты что задумал? – дрожащим голосом говорит он. – Ты же не собираешься туда идти?
– Пойдём, посветишь мне.
Я шарю по земле, чтобы найти подходящую палку. Вместо этого мне попадается кусок жёсткой проволоки.
– Давай свалим, – снова скулит Серёга. – Тебе что, мало своих проблем? Что, если там труп?
Внутри меня зудит любопытство. Не так много всего случается в моей жизни, чтобы отказываться от приключений. Тем более лекарства приглушают тревогу. Серёга чуть наклоняется, и луна хорошо освещает его лицо. Я кладу руку ему на плечо.
– Страх перед мертвецами – самый глупый из всех. – Я заглядываю в лицо друга. В его глазах мерцают маленькие звёзды. – Пора уже это понять. У меня хорошие отношения с мёртвыми. Живые пугают меня больше.
Мы осторожно крадёмся к месту, где ещё недавно возилась парочка. Перед нами – свежее земляное пятно посреди травы. Аккуратно выпрямляю проволоку и засовываю в мягкую землю, пока она не упирается в препятствие. Зажимаю пальцем проволоку возле самой земли и вытаскиваю обратно.
– Совсем неглубоко, – говорю я. – Сантиметров сорок, не больше. Посвети мне.
Оглядываюсь и нахожу обугленную ветку. Ковыряю землю, пока Серёга постанывает рядом:
– Не хочу знать, что там.
Он отворачивается, и телефон светит в сторону. Поправляю его руку. Серёга дрожит, и свет постоянно дёргается. Я отбираю у него телефон и закрепляю его на земле при помощи камней, как маленький факел.
Наконец палка на что-то натыкается. Я отбрасываю её и руками разгребаю землю. Это кусок линолеума. С опаской трогаю его пальцем. Серёга не выдерживает и ломится через кусты обратно на поляну.
В колышущейся воде видно, как подмигивают звёзды. Они совсем не похожи на прыщи. Я сижу возле ручья и старательно отмываю руки и ноги. Мне пришлось долго возиться, закапывая всё обратно. На джинсах два чёрных пятна там, где я стоял коленями на земле. Серёга трогает меня за плечо. Оборачиваюсь и вижу его бледное в лунном свете лицо.
– Не хочу знать, что ты увидел, – шепчет он, тяжело дыша. – Зачем ты раскопал эту яму? Нужно было просто уйти. Но ты всё испортил. Поэтому прошу тебя, не рассказывай мне.
Серёга делает из спрятанного рулона этакого кота Шрёдингера. Пока не знаешь, что внутри, можешь выбрать версию, которая тебя устраивает.
– Ладно, – говорю я и протягиваю ему телефон. – Пошли домой, мне ещё джинсы стирать.
Глава восьмая
Тик-так. Тик-так. Солнце нагревает окно кабинета так сильно, что стекло готово потечь от жары. Невыносимо душно.
Я не могу собраться с мыслями, так сильно я вспотел. Рубашка прилипает к замшевой обивке кресла. Крупная капля катится по спине. Ощущение, будто по позвоночнику бежит мокрый таракан.
Виктория не замечает жары. Сегодня она выглядит отстранённой. Делает вид, что слушает, а сама смотрит сквозь меня. В руках у неё папка-планшет, но за двадцать минут она не сделала ни одной записи.
Так даже лучше. Можно говорить разную чепуху. Не рассказывать же ей о том, что случилось в парке.
Тик-так. Тик-так. Счётчик денег в виде круглых настенных часов за моей спиной работает исправно.
Однажды я спросил Викторию, что она делает с заметками. Не потому, что боялся, будто моя тёмная сторона станет кому-то известна. Просто из любопытства. Она отложила планшет в сторону и посмотрела на меня. Ледяная, как айсберг, улыбка лишь на мгновение тронула губы. Но она быстро взяла себя в руки.
Между нами всегда есть дистанция врачебной этики.
Виктория объяснила, что в книжном шкафу, за дверцами, вместо нижней полки вмонтирован настоящий сейф. Там хранятся личные дела пациентов. Никто не может получить к ним доступ.
Сейф настолько тяжёлый, что пришлось нанять четверых грузчиков, чтобы занести его в кабинет. Изнутри он привинчен к бетонному полу длинными анкерами. Сейф легко выдержит даже пожар. Ни один листочек не пострадает.
Лично я не против, чтобы заметки обо мне однажды сгорели. Вдруг это поможет исцелиться.
Её кабинет – идеальное место для пациентов вроде меня. В закутке в конце длинного коридора почти не бывает людей. Рядом – пожарный выход. Обычно эту дверь можно открыть только изнутри. Но Виктория предупредила, что у неё есть ключ и она открывает пожарный выход каждый раз, когда приходит на работу.
– Если тебе некомфортно идти через вестибюль, просто воспользуйся этой дверью, – сказала она будто невзначай во время второго приёма.
Если честно, это облегчает мне жизнь. Обхожу здание с обратной стороны и быстро проскальзываю внутрь. Иногда попадаются сотрудники магазинов и офисов, которые выходят на улицу покурить. Но никому нет до меня дела.
– И кстати, – Виктория сделала вид, что отвлеклась на смартфон, – этот вход не просматривается с видеокамер. Так что не переживай, что тебя кто-то заметит.
Тик-так. Тик-так. Я уже минуту как закончил говорить. Возникла странная пауза. Виктория о чём-то задумалась. Потом вздрагивает, смотрит на меня и неожиданно спрашивает:
– Как часто ты принимаешь транквилизаторы?
Важная информация: у меня нет лекарственной зависимости.
Люди привыкают терпеть боль. Кто-то терпит, когда беспокоит зуб, а я могу переносить приступы тревоги.
Но почему она задала этот вопрос? Внутри появляется лёгкое волнение. Не очень приятно, когда тебя подозревают.
Злоупотребление препаратами – частое явление среди пациентов. Легче выпить таблетку, чем работать с психотерапевтом, шаг за шагом прорабатывая страхи.
Иногда – раз в неделю, иногда – чаще, говорю я.
Она кивает и просит меня завести блокнот.
Записывай в него, когда пьёшь таблетки, говорит она.
Даже от бессонницы?
Ага, говорит она, ты же знаешь, что большинство снотворных – те же транквилизаторы.
Это я знаю. Если не контролировать приём, – можно заработать зависимость.
Она говорит, что власти озаботились злоупотреблениями психотропными препаратами. Пациенты стали обманывать врачей. Поэтому сейчас идут проверки – чтобы выявить таких людей. Некоторые умники ходят одновременно к разным психиатрам и получают несколько рецептов. Так они могут превышать дозировку.
На самом деле такие пациенты – не наркоманы, объясняет Виктория. Простые жители мегаполиса, которые не справляются с бешеным ритмом современной жизни.
Чтобы расслабиться после тяжёлого дня или побороть бессонницу, они принимают транквилизаторы чуть чаще, чем нужно. И через пару месяцев не могут от них отказаться. Это как сладкое для детей. Они канючат и просят выписать рецепт.
Уитни Хьюстон умерла, когда случайно смешала ксанакс с алкоголем. От такого седативного коктейля певица вырубилась в ванной и захлебнулась.
– Они не виноваты, что так случилось, – говорит Виктория и подходит к окну. – Просто не смогли вовремя остановиться… – Она распахивает створку, и в кабинет врывается поток воздуха. Даже отравленный свинцом он кажется свежим. – В конце концов, некоторые люди колят инсулин всю жизнь.
Большинство этих несчастных – вполне приличные люди, говорит она, возвращаясь в своё кресло.
Успешные менеджеры с хорошей зарплатой.
Бизнесмены, вынужденные работать по двадцать часов в сутки.
Такой темп выдержать тяжело. И иногда они могут не рассчитать дозировку.
Майкл Джексон не мог спать по ночам из-за постоянного напряжения, поэтому просил своего врача колоть ему пропофол. Обычно эту убойную инъекцию делают в качестве наркоза, чтобы пациенты на хирургическом столе не чувствовали, как скальпель разрезает тело. Но врач переборщил – и великий певец не проснулся.
Сколько таблеток ты принимаешь за раз? – спрашивает она.
Я задумался, поэтому вопрос застаёт меня врасплох.
Снова говорю, что выполняю все её рекомендации.
Ты же не посещаешь других врачей? Она внимательно следит за тем, как я мотаю головой.
Где ты обычно покупаешь лекарства?
Объясняю, что всегда беру в одном и том же месте – муниципальной аптеке на углу дома напротив. Она успокаивается и смотрит на меня с улыбкой.
Мне не нравятся эти вопросы. Хрупкое равновесие в её кабинете нарушено.
И я говорю то, о чём почти сразу жалею.
Просто хочу сменить тему.
Наверное, я слишком мнительный. В её вопросах нет ничего особенного. Обычный сеанс психотерапии. Она ведь пытается мне помочь.
– Сегодня… – начинаю я и понимаю, что дальше придётся сказать правду. К тому, чтобы обмануть психотерапевта, который много раз раскладывал тебя, как пазл, на кусочки и собирал заново, нужно готовиться заранее. А эти слова вырвались спонтанно.
– Сегодня та самая ночь, – выдавливаю я из себя признание.
Виктория откидывается в кресле, скрещивает ноги и погружается в раздумья. Пытается вместить услышанное. Слишком резкий переход. Слишком сильно она поверила в моё исцеление.
Но её замешательство длится лишь короткое мгновение. Через секунду она собрана. В руках снова планшет, и она настроена меня слушать.
– Ты, как всегда, в этом уверен? – спрашивает она и смотрит через стёкла очков. Несколько месяцев назад она полностью сменила имидж. Подстриглась, покрасила волосы и стала носить косметические очки, чуть сдвигая их к кончику носа. Со зрением у неё полный порядок, но очки ей и правда идут. – У тебя давно уже не было… – она запинается, подбирая правильные слова, – таких ночей. Когда последний раз? Кажется, в прошлом декабре?
Ага, киваю я.
На самом деле в этом году тоже была такая ночь.
Но тогда я ничего не сказал.
Между нами стеклянный столик. Несколько книг в глянцевой обложке сложены в стопку. Рядом ваза с фруктами. Настоящими, не пластмассовыми. Яблоки, виноград и три жёлтых банана. Всё это создаёт атмосферу уюта. И ещё две бутылочки с водой. Можно брать и пить.
– Тогда прими двойную дозу успокоительного перед сном. Сегодня это будет оправданным. – Она что-то строчит в своём планшете. – И постарайся не зацикливаться на ожиданиях.
Всё это я слышал много раз. От разных врачей. И ни разу их советы не помогли. Но я соглашаюсь со всем, что она говорит.
– Всё-таки давай попробуем поработать с этим, – мягко произносит она. – В этот раз всё получится.
Если бы вам пришлось подобрать ассоциацию к слову поработать, то что бы вы сказали?
Встать у станка и обточить железную заготовку?
Перетаскать тысячу кирпичей на стройке?
Сесть за руль грузовика и отвезти с десяток тонн мяса за сотни километров?
Мы же будем копаться в подсознании и проговаривать психологические установки.
Расслабься и следи за дыханием, говорит Виктория.
Тик-так. Тик-так.
Глава девятая
Ходили слухи, что есть врач, который может сделать лоботомию. Поговаривали, его вышвырнули из больницы за тайные делишки: незаконные операции или что-то в этом роде.
Теперь он зарабатывает подпольными процедурами. Может изменить ваше лицо, если вас ищет полиция. Пересадить почку от донора, готового расстаться с ненужным органом за хорошую сумму.
Или просверлить дырку во лбу.
Некоторые так отчаялись, борясь с психическими расстройствами, что готовы оттяпать себе часть мозга – лишь бы почувствовать облегчение.
– Просто предположим, что это правда. – Серёга развалился на кровати в моей комнате. – Ты бы согласился?
Такое поведение называется избеганием.
Виктория говорит, что это синдром улитки. При малейшей опасности влажное бархатистое тело моментально прячется в раковину. Там улитка может провести много времени, не обращая внимания на то, что происходит снаружи. Её не беспокоит дождь или ветер. В её хрупкой крепости всего этого нет.
Прошло два дня после нашего похода в парк. Я кое-как отстирал запачканные джинсы. Достал и проверил пистолет – с ним мир кажется безопаснее.
У меня новый заказ.
