Страница 3 из 4
– Не, ну за это и руки стоило переломать, чтобы научить чести и достоинству. Ладно, скоро будут готовы, – кинул Зинчуков взгляд на плиту, где в кипятке варились крупные пельмени. – Это тебе в благодарность за гостеприимство сготовил.
– Замок взломали?
– Там всё легко, – отмахнулся Зинчуков. – Потом как-нибудь научу. Вот сейфы вскрывать, это трудно, а тут…
Я кивнул и пошел переодеваться. Всё-таки уличная одежда есть уличная. А общаться и разговаривать лучше в домашней обстановке. Майка и трико тоже имелись в моем гардеробе, поэтому вскоре на кухне сидели двое мужчин крайне пролетарского вида и лопали пельмени.
Обошлись без водки, так как Зинчуков только покачал головой, когда я предложил за встречу и за поступление. Остановили выбор на кефире, который тоже оказался в холодильнике. Похоже, что Зинчуков увидел бедственное положение студента и внес свою лепту в виде овощей, фруктов и галантереи.
Мне было не до готовки, так что я привык обходиться малым, но вот Артема Григорьевича такой расклад явно не устраивал.
– Мужчина должен питаться хорошо. А то вдруг война, а ты нежрамши? Поэтому, Мишка-Борька-Сенька, пока я тут, я буду в роли твоей мамы. Заменить не заменю, но полноценную еду готовить буду. Заодно и тебя кое-чему могу научить. Ведь умеющий готовить муж – это же клад для жены! – наставительно проговорил Зинчуков в паузе между пельменями.
– А как надолго вы ко мне? – спросил я.
– На неделю, потом дальше. А что, уже надоел? – хохотнул Зинчуков, отламывая хлеб.
– Да нет, товарищ майор, живи сколько нужно. Я только компанию вряд ли смогу составить. Тут только вот какая проблема – нас на картошку пошлют. Так что вряд ли буду радушным хозяином.
Я уже успел выяснить, что в семидесятые годы в СССР продуктом массового потребления советского человека был картофель, и его уборка была всенародным делом. Колхозам хватало сил только посадить овощи, а убирали их всем миром: студенты, солдаты, рабочие заводов и даже ученые. Если погода была дождливой, то уборка затягивалась до первого снега и превращалась в настоящую битву за урожай, и власть следила, чтоб в земле не осталось ни одного корнеплода.
Студентам приятней было дремать на лекциях в теплых аудиториях, чем ковыряться в мерзлой земле. Но Партия решила, и Комсомол поехал, иначе – прощай институт!
Такое вот добровольно-принудительное мероприятие. Впрочем, я и в прошлой жизни помогал колхозным объединениям, так что меня картошкой не напугать. Можно потратить немного молодости на благое дело.
– Картошка – это хорошо, – кивнул Зинчуков. – А труд объединяет и сплачивает. Как раз для твоего задания…
Мы как раз доели пельмени, я убрал посуду в умывальник и поставил чайник. Что же, чай не еда, наесться не сможешь. Поэтому я и решил задать интересующие меня вопросы:
– Артем Григорьевич, я вот целое лето провел за учебниками… Может всё-таки скажешь – зачем я поступил в ЛГУ?
Зинчуков вздохнул, потом выдохнул и сказал:
– Конечно скажу, Миш… Давай всё-таки остановимся на этом имени, мне проще будет потом в случае чего не ошибиться?
– Я весь во внимании…
– Давай начну чуточку издалека. В мае шестьдесят восьмого начались бунты по Европе и США. Начали бунтовать как раз студенты. Для нашей разведки и для умных людей было понятно, что подобные бунты в экономически развивающихся странах начались вовсе не из-за невзгод или каких-то ущемлений по физической части. Бунты начались по части моральной составляющей. Студентам «неожиданно» захотелось свободы и поэтому бунты, демонстрации, забастовки прокатились по многим странам.
– Да, слышал, знаю, – кивнул я.
– Причины тут просты, эти самые студенты родились уже после войны, после невзгод и тягот, которые пережило более взрослое поколение. Поэтому молодым людям комфорт и благосостояние было привычным и обыденным. Они не знали, чего стоило всё это сделать. Не знали, зато требовали свобод и прав. И вот, этими желаниями воспользовались в своих целях одни ушлые ребята, которые начали активно мутить воду…
– Не те же, против которых мы всё это время… – я покрутил пальцем в воздухе, намекая на прошедшие дела.
– Может быть и те же. Так вот, чего добились эти самые протесты? Декриминализирована гомосексуальность, проведена сексуальная революция, контркультура стала массовым явлением. За всеми этими забастовками и бунтами стояли люди, которые начали вносить в ума людей лживые принципы. И вот, первые признаки похожего поведения обнаружены и в ЛГУ. Пока что только зачатки, но… Кто-то сознательно начинает внедрять вольнодумство и формировать замаскированные ячейки «сексуальных диверсантов» именно в студенческой среде. Это должно стать пробой пера для неизвестной пока что нам организации. Успех затеи неизбежно повлечет за собой новое движение, а молодежь… Молодежь падка на всё новое и неизвестное, поэтому всегда и всюду первой совращали молодых. Они завсегда были движущей силой любых протестов.
– То есть, мне нужно выяснить – кто в студенческой среде готовит протесты?
– Да, тебе нужно выяснить, кто именно этим занимается и от кого получает приказы и указания. Я думаю, что такому молодому, умному и очаровательному молодому человеку не составит труда влипнуть по самое не балуй в очередную историю, – хохотнул Зинчуков. – А поездка на картошку может стать попыткой вербовки от определенных личностей. Так что, Миша, смотри и слушай!
– Ну так студенческие бунты редко бывают кровавыми, – резонно заметил я. – Чего их бояться-то?
– Тут не в крови дело, а в подрыве устоев, традиций и законов. Вот тут где собака порылась. Ладно, наливай чаек, да покрепче, – усмехнулся Зинчуков.
– Антошка, Антошка, пошли копать картошку! – напевал я, косясь на соседа Андрея.
Мы ехали в автобусе ещё с тридцатью такими же счастливчиками. Картофелесборщики… Я бренькал на гитаре незатейливый мотивчик, кто-то дремал, кто-то подпевал. Все "добровольцы колхозного труда" разодетые, как дети партизан, то есть в теплых штанах, резиновых и даже в утепленных куртках. Кое-кто фуфайками затарился.
Нет, конечно, были индивидуумы, которых родители ограждали от физических упражнений, так те оделись, как для легкой прогулки по лесу – штаны и олимпийки. Я же знал, что такое весело проведенное время на ветру и вовсе не собирался закалять организм в таких экстремальных условиях. Мне себя беречь нужно было для ответственного поручения.
Что за поручение дал Зинчуков, я уже успел выяснить. Это борьба с диверсиями на мозговом фронте. И вся эта заварушка пошла от записки Андропова шесть лет назад. Тогда, в шестьдесят седьмом году, Юрий Андропов направил в ЦК КПСС записку о целесообразности создания в рамках КГБ самостоятельного управления, которое бы отвечало за борьбу с идеологическими диверсиями.
«Пропагандистские центры, спецслужбы и идеологические диверсанты, приезжающие в СССР, внимательно изучают происходящие в стране социальные процессы и выявляют среду, где можно было бы реализовать свои подрывные замыслы. Ставка делается на создание антисоветских подпольных групп, разжигание националистических тенденций, оживление реакционной деятельности церковников и сектантов. В 1965–1966 гг. органами госбезопасности в ряде республик было вскрыто около 50 националистических групп, в которые входило свыше 500 человек. В Москве, Ленинграде и некоторых других местах разоблачены антисоветские группы, участники которых в так называемых программных документах декларировали идеи политической реставрации», – так обосновывал необходимость создания подразделения по борьбе с идеологическими диверсиями в записке ЦК КПСС Юрий Андропов.
Поэтому и было организовано 5-е Управление КГБ при Совете Министров СССР. Кто-то состоящих в этом Управлении, а также сотрудничающих с ним, считал стукачами, но… Можно было взглянуть на ту же "Штази", что весьма успешно работала в ГДР и где на шестьдесят человек приходился один агент спецслужбы, когда даже в КГБ такое соотношение было один к пятисот девяносто пяти. И без жесткого контроля с одной стороны, тут же возникал жесткий контроль со стороны противоположной.
Это только кажется, что где-то за кордоном свобода и равноправие. На самом же деле в моё время на западном направлении не было никого более ничтожного и ущемленного в своих правах и свободах, чем белый человек традиционной ориентации. Тот самый ариец, за чистоту крови которого так ратовал Гитлер.
И это тоже результат идеологических диверсий. Понемногу, раз за разом менялись приоритеты, подменялись понятия и каноны. Наружу выносилась грязь, которую называли бриллиантом…
Но, это всё будет через пятьдесят лет. А пока… А пока студенты ехали на картошку!
С сельским хозяйством в СССР была интересная история: с одной стороны, оно, несомненно, было в приоритете – потому что нужно было кормить граждан здоровыми и полезными продуктами, с другой – в овощных магазинах, зачастую, стоял ощутимый запах гнили, овощи были мелкими, не первой свежести. Потому и ходили в основном на хозяйственные рынки, где продукты были чуть дороже магазинных, но лучше качеством. Сильно задирать цену не давали, ориентируясь на магазины, иначе можно было пройтись по статье за спекуляцию.
Считается, что такое качество продукции существовало, как раз, благодаря тому что на «на картошку» отправляли людей из города: студентов, служащих – низкоквалифицированный персонал, который в сельском хозяйстве разбирался слабо и учиться этому не хотел. Ну кому хотелось ради месяца почти бесплатной работы в поле упахиваться до потери пульса?
А мы, первый курс, ехали в основном из-за того, что был непрозрачный намек на прозрачные обстоятельства. Нам на второй день после посвящения было сказано, что на курс набрано больше положенного и после "добровольной помощи колхозному сообществу" возможно будут слегка пересмотрены результаты вступительных экзаменов. То есть вот такая вот мотивация.
После всего того, что нам пришлось вынести, эта мотивация была весьма впечатляющая. Нет, нашлись, конечно, ребята, у которых обнаружились хронические заболевания, не позволяющие выйти в чисто поле. Однако, вся основная масса первокурсников и более старших курсов на десяти автобусах выдвинулись в помощь по уборке урожая.
Так как мне предстояло налаживать контакты с моими сокурсниками, то пришлось вспомнить игру на гитаре. Ведь ничего нет лучше для сближения, чем музыка и песня. А игра на гитаре сродни умению ездить на велосипеде – стоит только сесть за инструмент, как сразу вспоминаются и ноты и баррэ.
А уж как смотрят девчонки на умеющего тренькать… В нашей группе таких оказалось трое, лучше всего получалось у меня. Но у меня за плечами не хилый опыт, ведь порой что делать в холодном блиндаже, кроме как наигрывать на шестиструнке в ожидании приказа идти в атаку?
В автобусе жутко пахло соляркой и даже осенний ветерок, залетающий в приоткрытые форточки, не справлялся с этим запахом. От такого запаха мутило, да и подпрыгивание на кочках мало способствовало удержанию завтрака в желудке. Только музыка и отвлекала от дурных мыслей и плохого настроения.
– Миш, а есть что-нибудь веселое? А то пока что про картошку думать не хочется, – позвала меня Тамара, сидящая через два ряда рядом с какой-то рыженькой веселушкой.
– Конечно есть! – с улыбкой ответил я. – Знакомый студент научил. Кто знает – может подпевать!
Я ударил по струнам гитары и затянул старую студенческую песню, с которой мы весело катались на картошку. Может быть эта песня родилась даже раньше моего отца, кто знает… Ведь выезды на картошку начались ещё в пятьдесят девятом, а помощь колхозникам была затеяна гораздо раньше.
Как получим диплом, гоп-стоп-дуба,
Махнем в деревню.
Соберем мужиков, гоп-стоп-дуба,
Распашем землю.
Посеем рожь, овес, ячмень, и кукурузу.
И прославим колхоз, гоп-стоп-дуба,
По всему Союзу.
Вокруг заулыбались. Похоже, что эту песню знали, потому что после первого куплета "гоп-стоп-дуба" горланил уже весь автобус.
Мужик на околице сидел, гоп-стоп-дуба,
Ел лаптем кашу.
Заманили его, гоп-стоп-дуба,
В джаз-банду нашу.
Старик стал клёвым чуваком, гоп-стоп-дуба,
Через соломку,
Стал пить коктейль, гоп-стоп-дуба,
Из самогонки!
Я поймал в зеркале заднего вида улыбающееся лицо водителя. Пусть на улице моросит мелкий дождик, пусть дорога не очень хорошая, но зато внутри автобуса лето и задор.
На дороге ты стоишь, гоп-стоп-дуба,
Юбка с разрезом.
И крутишь быка над головой,
За хвост облезлый.
Ах красотуля ты моя, гоп-стоп-дуба,
Тебя люблю я!
Вытри сопли поскорей! Гоп-стоп-дуба,
Дай поцелую!
Мы новым лозунгом своим, гоп-стоп-дуба,
Заменим старый.
И мы колхозу отдадим, гоп-стоп-дуба,
Сто грамм с гектара!
Под конец песни веселый припев шептали даже губы водителя. Вот как песня работать и жить помогает! Дальше мы ехали под разные песни. В общем, дорога длиной в два с половиной часа пролетела незаметно. Мы въехали в деревню Петровское, где нашу команду уже ждали.
А ждали нас два барака с дощатыми кроватями в два яруса и все удобства на улице. Деревенский быт во всей своей красе и произволе. Бездорожье и месиво под ногами. Когда мы высыпали на остановке, то первое, что у меня вырвалось, была фраза:
– Да, это далеко не Рио-де-Жанейро, гоп-стоп-дуба.
Деревня в СССР – уникальное и красивое место, которое по-настоящему вписывалось в историю советской эпохи. Где дышалось свободно и легко, пусть и вмешивались в запахи хвои удушливые мотивы солярки. Красивые зеленые луга, удивительно разнообразные леса, насыщенные цветом поля и сеновалы – все это создавало атмосферу, которая поглощала жителей и гостей деревни. Поглощала настолько, что про деревню пели песни и сочиняли стихи.
И когда поглощала, то уже не замечались неудобства в виде грязных луж, раздолбанных тракторами и КАМАЗами дорог, покосившихся заборов. А наглые куры воспринимались предметами интерьера, а вовсе не вороватыми пройдохами, так и норовившими что-нибудь слямзить.
Малый населенный пункт всегда был местом исключительно крепкой и здоровой общественной жизни. Здесь происходили дискотеки и танцы, где каждый найдет что-то для себя. Кто-то любовь, а кто-то выбитые зубы. Было развлечение, которые занимало всех, а именно работа, работа и ещё раз работа.
Деревня была местом, где в домах царили уют и тепло. На дворах деревенских домов раскинулось немало красивых клумб с горящими хризантемами, астрами, георгинами. Не сомневаюсь, что приятно возвращаться домой после трудовой смены и смотреть, как перед окнами красуются горящие огоньки цветов.
Деревня – это место, где проявляется в полной мере дух народности, советской державы и величия родины. Здесь находишься посреди безграничного простора, где создание и творчество всегда оказывались на первых местах. А пьянство, разгул и безнадега на вторых…
Где ещё можно почувствовать все национальные ценности и поверья, жить с природой на равных и ощущать всю силу простодушия. Где можно увидеть рубероидные обрывки на крышах сараев, где рядом плющ украшал веками лежащие напиленные чурбачки.
И вот с краю такой красоты и свободы поселилась группа студентов. Мальчики в одном бараке, девочки в другом. Не могу сказать, что тут были все удобства для нормального существования, но…
Порой мне казалось, что поездки на картошку были созданы для того, чтобы мотивировать студентов. Вроде как предупреждение – если не хотите всю жизнь ковыряться в земле на вымораживающем кости ветру, то учитесь и работайте в теплых помещениях.
Нам выдали по матрасу, старому одеялу, линялой подушке. В общем, минимальные затраты для максимального эффекта. По бараку гуляли сквозняки, поэтому риск заболеть появился почти что сразу. Я опытным взглядом определил места проникновения ветра и вечером предложил дружно их замазать. Позаботиться о своем здоровье.
Надо ли говорить – с каким энтузиазмом встретили моё предложение?
– Тебе больше всего надо? Вот бери и делай, – почти сразу же ответил Дамиров. – А я сюда приехал на обязаловку, меня и так работой загрузят через край.
– Да, не для того маманя ягодку рожала, чтобы всякие бараки замазывать, – в тон ему отозвался Сергей Розальев, сухопарый пацан со старательно выращиваемой бородкой.
– Так мы же ни для кого-то, а для себя, – ответил я жестко. – Или вы хотите воспаление легких тут отхватить?
– Ничего я делать не буду. Я приехал на картошку – значит, буду собирать картошку. А благоустройством и прочей херней пусть другие занимаются, – пробурчал Дамиров с такими издевательскими интонациями, что захотелось его ещё раз приложить.
Дамиров бухнулся на своё место и закрыл лицо газетой, выразив тем самым своё отношение к моему предложению. Другие студенты прятали глаза, когда я обводил помещение взглядом.
Я шлепнул рукой по щеке. Черное пятно раздавленного комара осталось на ладони. Гул от этих созданий напоминал отдаленные отголоски аэродрома.
– Да нас же тут заживо сожрут! Пацаны, неужели вам настолько лень поднять жопу, что готовы погибнуть от нехватки крови в расцвете лет?
– А я с головой одеялкой накроюсь, они ко мне и не пролезут, – донеслось из-под газетки Дамирова.
– И много ли выпьют эти мелкие засранцы? – хмыкнул ему в тон Розальев.
Мда, трудиться на благо колхоза никому не хотелось. Но вот как донести до поколения, которое через двадцать лет будет с упоением разрушать СССР, что они стараются вовсе не для кого-то, а для себя?
Я посмотрел на Андрея. Тот хмуро посмотрел в ответ и поднялся:
– Что надо делать, Миха?
– Тут лес неподалеку. Там нужно мха надрать. Я глину поищу, опилок по дворам поспрашиваю. В общем, до вечера управимся.
– Я с тобой, – с места поднялся ещё один парень из нашей группы, белобрысый и скуластый. – Пошли, вместе поищем.
– И меня возьмите! А то суки сожрали всего, – встал черноглазый и остроносый Витька Парамонов. – Да и подмерз чего-то, а так хоть подвигаюсь…
– Давайте-давайте, а мы посмотрим на ваши старания, – выдал Розальев со смешком.
– Иди в жопу, – посоветовал я ему. – Если помогать не хочешь, тогда закрой рот и не мешай.
– Чего ты сказал? – подскочил он с насупленными бровями.
– А что слышал, – ответил ему за меня Андрей. – Или тебе уши прочистить?
Сергей смерил его взглядом, но выступать больше не осмелился. Из-под дамировской газетки не было никакого шевеления. А без поддержки подобные экземпляры выступать не могут. Они потявкают-потявкают, но укусить без понукания со стороны побоятся.
Выйдя из барака, мы нашли два ведра. Одно без ручки, а второе с пробитым дном. Кто-то оставил их неподалеку от дороги. Явно не нашел применения, а выбросить было жалко… Ну что же, нам это тоже пригодится.
Витька и Андрюха отправились за мхом, а мы с белобрысым Колькой пошли по деревне, здороваясь с каждым встречным-поперечным и спрашивая по поводу опилок. Деревенские жители были разные. Кто-то отвечал на приветствие, кто-то с хмурым взглядом проходил мимо. Лишь пятый встречный, мужичок с красным носом, ответил, что опилки у него есть, но просто так он их не отдаст.
– Ребята, опилки нынчо самый что ни на есть ходовой материал. Их это… много где использують… Они на вес золота порою ценятся, – ответил нам мужичок на просьбу набрать ведро. – Так что за «чекушку» я наберу вам полведерка. За поллитру целое насыплю.
Ага, вот и развод подоспел. Почему-то деревенские уверены, что у городских денег куры не клюют. А уж у студентов и вовсе карманы набиты червонцами.
– Имя, фамилия, должность в колхозе? – отчеканил я тем самым голосом, с каким разговаривал с оборзевшими новобранцами в своё время. – Как секретарь комитета комсомола я доведу до своего руководства вашу просьбу и обозначу её, как антисоветскую спекуляцию! А это статья сродни продаже долларов!
Прибавив к этому небольшую гипнотическую манипуляцию, я заставил вымогателя поверить в мои слова.
Надо было видеть, как с лица мужичка отхлынула кровь. Он явно не ожидал подобного напора, потому что глупо заморгал, а потом что-то залепетал про малых детишек и жену-инвалида…
– Мне всё это неважно! – продолжил я. – Если на благо и восстановление нашей Родины человек пожалел ведро опилок, то стоит ли жалеть его? Как вы думаете, товарищ с низкой моральной ответственностью?
– Да мне чего? Мне ведра что ль жалко? Да пошли-пошли, я аж три ведра насыплю! Было бы из-за чего шум-гам поднимать, – с виноватой улыбкой залебезил мужчина.
Я сурово сдвинул брови и кивнул, мол, ведите. Он чуть ли не побежал впереди, оглядываясь, как собачонка на прогулке. Мы с Колькой двинулись за ним. Николай поглядывал на меня, а я в ответ подмигнул – так надо. Колька едва заметно кивнул.
Вскоре мы пришли к старенькому дому. Жена мужчины вышла нам навстречу, худенькая, рано постаревшая, с тоской в глазах. Она с подозрением посмотрела на нас – каких ещё собутыльников привел её муженек.
– Здравствуйте, гражданка, – приветствовал я с широкой улыбкой и протянутой рукой. – Ваш муж предложил нам помощь и обещал дать ведро опилок.
– Пить не будете? – с недоверием спросила она.
– Да что ты говоришь? – напустился на неё муж. – Товарищи из города приехали. Сам секретарь парткому перед тобой, а ты вон чего… пить!
– Да я чего? Я ничего, – стушевалась она. – Раз надо, так надо. Забирайте, конечно… У нас всё одно они без дела валяются…
За домом нашелся холмик под листом рваного рубероида, где лежали опилки. Мы с Николаем нагребли ведро, а потом я спросил у хозяина:
– А глина тут у вас где водится?
– Да везде, – развел он руками с улыбкой, но, глядя на моё серьезное лицо, тут же поправился: – За северной околицей есть овраг. Оттуда можно набрать.
Мы поблагодарили за опилки, после чего отправились назад. Андрей с Виктором к тому времени уже натаскали мха из леса. Глина нашлась там, где и указывал мужчина.
Услышав про то, что мы хотим делать, к нам присоединились и девчонки. Ну, а глядя на то, как слабый пол таскает мох, не выдержали и сомневающиеся ребята. В дело благоустройства временного жилья вписались почти все. Двое из нашего барака не стали помогать. Я думаю, что не стоит указывать – кто именно отлынивал от работы.
Дружно взявшись за дело, мы к вечеру забили щели ядерной смесью из глины, мха и опилок. Да, пришлось ещё пару раз потревожить мужчину с красным носом, но мне показалось, что он был рад отдать все опилки, лишь бы угодить «секретарю парткома».
Когда уже заканчивали, то к баракам подъехал замызганный «УАЗик». Из него вышел мужчина с седыми волосами. Минуты две наблюдал за нашей работой, а потом покачал головой и обратился к Тамаре, так как она стояла ближе всего:
– Это кто дал указание? Вроде как ваше руководство должно только завтра подъехать.
– А это мы сами, – ответила Тамара. – Условия не понравились, вот и решили исправить.
– Толково, – кивнул он. – Неужто сами решили?
– Ну, с подачи Михаила, это он предложил.
– Что за Михаил? – спросил мужчин.
– А вон он, – показала Тамара и крикнула мне: – Миш, подойди, тут с тобой познакомиться хотят.
Я неторопливо подошел:
– Добрый вечер, Михаил!
– Здравствуйте, Сергей Степанович, – мужчина пожал протянутую руку. – Местный председатель. Смотрю, ремонтируете сарайки…
– Ремонтируем, – кивнул я в ответ. – Приводим здание в более-менее нормальный вид.
– Да, не успели подлатать, наш промах, – кивнул председатель. – Сами понимаете – постоянно в поле, постоянно в работе.
– Не понимаю, – покачал я головой. – Вы же людей принимаете. Людей, а не животных. Или вы своих гостей тоже в стойло загоняете?
Надо было видеть, как вздыбились усы у Сергея Степановича. Он моментально покраснел, а потом с еле сдерживаемым недовольством проговорил:
– Я же сказал, что у нас все на работе. Вы сами завтра убедитесь, что работы невпроворот. Да и не гостевать вас государство направило, а помогать с уборкой урожая!
– Не повышайте голос, уважаемый Сергей Степанович, – ответил я спокойно. – С работой мы поможем, но и вы в ответ помогите нам с питанием и размещением. Все ваши действия будут отражены в отчете, поданном нашему ректорату. Так что в ваших же интересах в следующем году снова обрести помощников в лице добровольческих студенческих отрядов.
– Посмотрим, – хмыкнул в ответ председатель. – А то говорить-то вы все мастера, а вот как до дела доходит…
– Убили! – раздался издалека истошный женский крик. – Убили-и-и!!!
Какой ещё крик может привлечь большее внимание? Может, только "Пожар!!! Пожар!!!"
От такого крика внимание приковывается к кричащему само собой. И возникают разные чувства, от желания убежать и спрятаться до желания тут же кинуться на помощь и спасти.
К нам бежала растрепанная женщина – жена того самого мужчины, у которого днем брали опилки.
Я посмотрел на председателя колхоза – как он среагирует? Тот остался невозмутим, как скала на морском берегу. Похоже, что подобные крики были не редкостью и не таким уж большим происшествием в деревне.
– Что опять случилось, Николавна? – со вздохом произнес председатель, когда женщина поравнялась с нами.
– Сеньку убили! Вот как есть убили! – покричала женщина. – Да чего же вы стоите? Фельдшера надо!
– Прямо насмерть убили? Или ещё дрыгается? – поинтересовался председатель.
– Всё лицо разбито, еле дышит. Ой, что делается-то, что делается-а-а, – провыла Николаевна. – Да куда же участковый-то смотри-и-ит?
Председатель взглянул на меня чуть виновато, как смотрят хозяева на гостей, когда ребёнок расшалился и начал капризничать. Взгляд из серии "ну вы же понимаете…"
Я понимал, поэтому кивнул в ответ.
– Чего там, Николавна? – спросил Сергей Степанович.
– Дык это, выпивал мой с Женькой Маркотом, а потом поругались на чем свет стоит. Драка, за ножи схватились, а Маркот же вон какой здоровый… Ну и насовал моему… Всё лицо разбил, аж на стены юшка брызнула. Я пришла, так Женька вон из избы. А мой лежит и еле дышит. Ох, убили! Убили-и-и!
– Ну что, поехали. Пока до фельдшера доберемся – подохнуть может, – Сергей Степанович рявкнул на воющую женщину. – Да не ори ты! Если дышит, то и выкарабкаться может! Садись в машину!
– А мне можно с вами? – спросил я.
Вот даже сам от себя такого не ожидал. С чего бы это ляпнул? Какой мне интерес пялиться на разбитое хлебало Сеньки? Только из-за нескольких ведер с опилками?
– Садись, коль не шутишь. Знаешь чего по медицинской части? – спросил председатель.
– Приходилось штудировать книжки, да и тетка брала с собой на операции, – кивнул я на всякий случай. – Сначала готовился в мед поступать, а потом уговорили на юридический. Раны зашивал, кровь останавливал, так что могу и пригодиться.
– Поехали! – кивнул Сергей Степанович.
Я махнул рукой Андрею:
– Я скоро. Доделывайте тут без меня.
– Давай! – махнул тот в ответ.
Деревня небольшая, до нужной избы долетели быстро. По пути я успел спросить женщину:
– Семен часто пьет?
Она взглянула подозрительно – не из милиции ли я часом, а потом решила, что можно сказать и правду:
– Да бывает, – опустила глаза женщина.
– Чего «бывает»? Николавна, так уж и говори, что пьет без продыху, – буркнул председатель.
Женщина только тяжело вздохнула.
– Частенько закладывает. А как закладывает, так и руки распускает, – жестко продолжил председатель. – А она всё жалеет, выгораживает…
Женщина вздохнула ещё раз и отвернулась к окну. Специально отвернулась, чтобы мы не видели её слез.
– А торпеду вшивать не пробовали? Или лечить?
– Да кто у нас этим будет заниматься? Николаевна, что ли? Так она с утра до ночи на поле. И Сенька тоже. Вот только если она приползает и падает от усталости, то он уже на пару часов раньше готовенный приползает. Мужик-то рукастый, и по плотницкому делу шарит, вот если бы не пил ещё…
– Я слово заветное знаю, – сказал я. – Если вы дадите добро, то я ему шепну и он пить перестанет.
Насколько мне известно, в СССР ближе к концу семидесятых стали использовать гипноз для лечения алкоголизма. До этого вшивали «торпеду» или лечили в санаториях, прокапывая по неделям. А вот что до «заветного словца», так этим только бабки-знахарки занимались, да и то редко помогало.
– Слово заветное? Хм… Слышь, Николавна, если парнишка твоему суженому-ряженому слово заветное скажет, а тот пить перестанет, то что тогда сделаешь? – повернулся заинтересованный председатель.
– Да я тогда в церкви всем святым свечек наставлю, – покачала головой женщина. – Я и так уже не знаю, каким богам молиться, чтобы убрал из нашей жизни эту отраву проклятущую.
– А вот это ты перестань. Ты же партийная! Как же ты после этого в церкви свечки будешь ставить? Тут либо крестик сымай, либо партбилет на стол!
Женщина из-под бровей взглянула на председателя, потом перевела взгляд на меня:
– Я отблагодарю… Я… я нашим девчонкам в столовке скажу, чтобы вам сытнее накладывали… Я… я…
– Этого будет достаточно, – кивнул я. – Денег не надо, а вот личный состав должен быть накормлен.
Сергей Степанович с усмешкой взглянул на меня:
– Смотрю, ты за своих горазд жопу рвать.
– Мы же студенты, – пожал я плечами. – Народ небогатый, потом наголодаемся, так что хоть тут слегка отъедимся.
– Ну, на многое не рассчитывайте. Как поработаете, так и ложками помахаете.
– Разберемся, – хмыкнул я в ответ.
Шофер переглянулся с председателем. Тот поджал губы, мол, во какой сурьезный человек с нами едет.
Вот и нужная изба показалась. «Убитый» уже лежал на диване и тихонько постанывал. Я проверил пульс, осмотрел на предмет колотых ран. Ничего не было. Да, нос сломан, но это дело поправимое. Ещё не было правого верхнего клыка, над бровью рассечение. В общем, кровью измазался, но по факту ничего серьезного.
В комнате небогато. Мебель старенькая, лакированная поверхность на шкафу местами облупилась, стыдливо показывая желтоватую древесину. В серванте не хватало одного зеркала. Да и посуда там стояла скудно, скорее для вида, чем просто для сохранности. На полах вязаные дорожки-половицы. Телевизор под салфеткой, на экране слой пыли.
Всё это я успел заметить, пока наблюдал «пострадавшего».
