Тяжелая конструкция выскользнула из моих рук и, разорвав брючину по шву от кармана и до самого колена, с шумом рухнула вниз.
На короткий миг в коридоре повисла тишина, и только слышалось, как бешено отбивает ритм мое раненое сердце.
—Ооой, —протянул мальчишка, огромными глазами глядя на то, как я пытаюсь пальцами слепить из рванья прежние прекрасные брюки.
Раздался звонок, и все вокруг снова ожило. Шушукаясь и хихикая, дети расползлись по кабинетам, оставив меня в одиночестве среди хаоса.
Кошмар. Какой кошмар.
Как я покажусь директору в таком виде? Москвичка, дизайнер. Приехала без штанов. Что обо мне подумают?
Я часто дышала, стараясь справиться с паникой, и придумать хоть какое-то решение, и мне даже постепенно стало это удаваться, но тут я услышала в конце коридора знакомые голоса, и сердце, оторвавшись от артерий, рухнуло в самые пятки.
ГЛАВА 3 - СЕНТЯБРЬ
— Она говорит, мне нужна помощь, представляешь? — возмущенный голос разнесся по коридору, но не он привлек мое внимание. Если бы не второй голос, то этого человека я и не узнала бы.
— Да угомонись ты! — шикнул Николай - не таксист и не грузчик, который помогал мне вчера ночью. Шаги стихи, будто мужчины остановились, чтобы поговорить.
Поверить не могу, что эта парочка здесь работает! Мое везение осталось где-то на вокзале в Москве.
— Я веду труд и у мальчиков, и у девочек последние шесть лет, — продолжал пыхтеть первый мужчина, в котором я наконец распознала вчерашнего лысого маньяка.
— И поэтому девочки у тебя здорово работают пилой, — Николай усмехнулся, а я, в панике осмотрев цветочную разруху, юркнула за весь этот хаос, надеясь спрятаться от приближающихся мужчин.
— И у них получается лучше, чем у мальчиков, —с гордостью добавил Василий, — А знаешь почему? Потому что пилить мужика - это женское призвание.
Василий неприятно рассмеялся, явно переоценивая глупую шутку. Николай же друга не поддержал.
— Вась, ну много ты теряешь? — почти равнодушно спросил он, — Новая трудовиха возьмет у тебя один класс. Один! Да ей, наверное, до пенсии как-то дотянуть надо, вот и сунулась к нам.
Ах вот как! Это мне-то до пенсии дотянуть?! Не будь на моих палаццо дыры размером с великую китайскую стену, я вышла бы сейчас из своей засады и показала бы этим наглецам, кто такая эта новая трудовиха.
И только прокрутив в голове эту мысль, я скривила лицо в гримасе. Я трудовиха. Какое унижение!
Радует лишь одно: Антон согласился с моим доводом, что мне предстоит масштабная работа над коллекцией, и обговорил в разговоре с директором, что я возьму только один класс и только на один кошмарный урок в неделю.
Все остальное время я планирую заниматься своим призванием – создавать одежду. Ну и жалеть себя, конечно же.
Готова поспорить, в этой дыре и кофейни нормальной нет. И это первый пункт в списке 'почему меня стоит пожалеть'.
— Колян, — начал Василий жалобным тоном, но Николай его прервал.
— Я на урок опаздываю. Девятый 'бэ' без меня кольцо баскетбольное оторвет, ты же знаешь, — Николай Николаевич хохотнул, и я снова услышала шаги. Одни - удалялись, другие, напротив, становились все ближе и ближе, заставляя меня настолько сильно вжаться в стену, что, наверное, на моем безнадежно испорченном костюме останется еще и декоративная штукатурка жуткого желтого цвета, которая наляпана в этой школе на каждой стене.
— Ох, ну поросята! — в сердцах протянул Николай, остановившись прямо напротив беспорядка, учиненного моим падением. Справедливости ради прошу заметить, что я совершенно не виновата.
Вместо того, чтобы пойти дальше на тот самый урок, где девятый 'бэ' уже, возможно, учинил еще больший урон, молодой человек присел и принялся руками собирать рассыпанную землю в горшок.
Я затаила дыхание, осторожно наблюдая за его действиями из-за огромного размера монстерры. Весь этот миг напомнил мне о бабушке, которой не стало уже очень давно. Она была чудесной женщиной. И в ее квартире пахло именно так - обилием зелени и влажной землей.
Я потянула носом, вдыхая ностальгический аромат, и не заметила, как резко на звук моего вдоха повернулась голова Николая. Он прищурился, всматриваясь в девушку, скрытую за цветами-гигантами.
Поняв, что мое убежище раскрыто, я шумно выдохнула и отвернулась. Николай нырнул под ветвь монстерры и присел на корточки передо мной.
— Вот так сюрприз, — протянул он не столько удивленно, сколько радостно. — Что ты тут делаешь?
— Тебя спросить забыли, — огрызнулась я, раздраженная тем, что этот человек снова обращается ко мне на «ты». Впрочем, и я опустилась на его уровень. Но ведь мы, выходит, теперь коллеги. Прекрасно. Просто прекрасно. Теперь он мне точно проходу не даст.
Николай смерил меня долгим взглядом и вдруг, усмехнувшись, стал двигаться гуськом к выходу из зарослей.
— Ну ладно, — буркнул он на прощание, и я, не сдержавшись, ухватила его за плечо, от чего парень едва не плюхнулся на зад в синих спортивных штанах.
Присев на колено, он поднял на меня удивленный взгляд.
— Не можешь же ты бросить меня в беде, — заявила я, прежде чем Николай успел спросить, какого черта я хватаю его.
— Я думал, ты меня прогоняешь, — ответил он, нахмурившись.
— Так и есть, — слегка опустив подбородок, я глянула на парня из-под опущенных ресниц, — Ты что, не знаешь эти женские игры? Женское «нет» — это всегда немножко «да».
Молодой человек не оценил урок преподанный урок по общению с женщинами. Но на его губах снова мелькнула улыбка.
— Так мне тебя уговаривать, что ли? — усмехнулся он, — Ты явилась ко мне на работу, разгромила цветник, нагрубила и теперь думаешь, что я поведусь на милые глазки?
Я тяжело вздохнула, принимая поражение, и убрала ладонь, которой сдерживала края разорванной штанины. Легкая ткань скользнула вниз, оголяя светлую кожу колена.
Поджав губы, парень с нескрываемым интересом изучил мою ногу и, сглотнув, полюбопытствовал:
— Ты пытаешься соблазнить меня прямо в школе?
— Что?! — возмущенно пискнула я, с силой толкая Николая в грудь, от чего тот лишь слегка пошатнулся, — У меня проблема, идиот! Я пришла устраиваться на работу, а тут это!
Я обвела рукой устроенный погром и отвернулась, ощутив, как от досады на глаза наворачиваются предательские слезы. Плакать перед этим физруком совершенно не хотелось, хотя, надо признать, женские слезы — куда более сильное оружие, чем хлопанье ресницами.
И я оказалась права. Заметив, что я вот-вот расплачусь, Николай засуетился, отодвигая от меня грязные поваленные горшки.
— Сейчас что-нибудь придумаем. Только не плачь, ладно? — взмолился он, выглядывая из нашего убежища.
В коридоре раздалось шарканье ботинок о плитку, и оба мы — я и встревоженный физрук — напряглись. Будет сложно объяснить, что произошло, если нас найдут при таких странных обстоятельствах.
Николай привстал, надеясь высмотреть того, кто проходит мимо, оставаясь при этом незамеченным. Только это ему не удалось. До меня донесся молодой запыхавшийся голос:
— Знаю-знаю, Николай Николаич, я опоздала. Опять, ага. Три штрафных круга, все знаю, — причитала девушка, пробегая мимо, даже не озадачившись обстоятельствами.
—Сметанина! —позвал физрук, и девушка в ответ залебезила.
— Только не отжимания! Я же на пять минут всего опоздала!
—Сметанина, иди сюда! —еще раз позвал парень, и девушка, наконец заметив, что ее преподаватель почему-то стоит посреди цветов, удивилась: А чего это вы там делаете, а?
Вздохнув, я тоже поднялась на ноги и осмотрела ученицу, которой на вид было лет пятнадцать. На ней были серые спортивные штаны, а сверху — о боже — прямо на штаны была надета кошмарной длины юбка-годе. Всю эту безвкусицу завершал ансамбль из серой водолазки и удлиненного жакета.
—Я не могу на это смотреть, — удрученно произнесла я, отводя глаза от девушки, которая пялилась на меня так, будто мы с Николаем были застуканы за чем-то непристойным.
— Ну здрааасьте, — протянула девушка, не то обращаясь ко мне, не то выражая свое удивление сложившейся ситуации.
— Сметанина, дай-ка сюда свою юбку, — скомандовал Николай, вылезая из зарослей, — У нашей гостьи порвались брюки, а ей нужно срочно пойти к директору.
Я резко перевела возмущенный взгляд на физрука. Он вообще видел эту юбку?!
— Мне нельзя спрашивать, почему у нее порвались брюки, да? — спросила девчонка, с трудом подавляя смех.
— Так, Сметанина, — Николай выставил вперед руки, как бы открещиваясь от причастности к моим разорванным палаццо, — Что бы ты себе ни придумала — все было не так. Ясно? Просто дай юбку Надежде....
Парень глянул на меня в ожидании того, что я назову свое отчество, и я, фыркнув, сдалась:
— Надежда Львовна.
— Отлично, — Николай примирительно кивнул, — Сметанина, дай Надежде Львовне юбку на время урока, и я прощу тебе опоздание.
— И я не буду бегать кросс! — пыталась сторговаться девчонка, почувствовав власть в своих руках.
Николай Николаевич вздохнул, но согласился.
—Хорошо, только никому не говори.
— Идет! — девчонка протянула физруку руку, и тот пожал ее, скрепляя договор.
— Идите в раздевалку, — сказал Николай, кивая мне.
Я вскинула палец вверх, чтобы начать гневную тираду о том, что я думаю о существовании юбок-годе в мире моды, но два насмешливых взгляда, обращенных в мою сторону, заставили меня проглотить возмущение и выйти из укрытия, крепко придерживая рвань на ноге.
Сметанина победно улыбнулась и пошла в сторону раздевалки, и мне не оставалось ничего, кроме как пойти следом за ней.
— Надо было просить освобождение от физры на месяц, — пробормотала девчонка, и позади нас раздался громкий голос физрука.
— Не перегибай, Сметанина!
—Ладно-ладно! — ученица развела руками, покидая коридор.
Я обернулась, глянув на то, как Николай Николаевич аккуратно придерживает герань, выброшенную из родного горшка. На меня он больше не смотрел, но, если бы он повернулся, то заметил бы, как я, сама того не ведая, улыбаюсь.
— Надежда Львовна, вы где там? — позвала Сметанина, и я, тряхнув головой, последовала за ней в раздевалку. — Вам пиджак в комплект не нужен?
Какой кошмар. Как пережить в этом Булкине целый год?
***
— Тук-тук-тук, — приветливо улыбаясь, я заглянула в распахнутые двери кабинета директора.
За компьютером сидела худощавая брюнетка лет пятидесяти. Услышав мой голос, она вскинула глаза и, поправив очки в старомодной оправе, улыбнулась:
— Валенкина, да? — уточнила она, и я, скривив губы от родной фамилии, кивнула. — Заходите.
С непривычки одергивая ужасную юбку, я прошла в кабинет и присела на стул перед директорским столом.
— Я вас ждала пораньше, — призналась директриса, — Хотела сразу представить вас классу, у них сейчас как раз урок.
—Простите, у меня случились непредвиденные обстоятельства, — оправдалась я, блуждая взглядом по стенам, обвешанным грамотами на имя Людмилы Сергеевны Прошиной – директора старейшей школы славного Булкина.
— Ничего, начнете со следующей недели, — женщина мило улыбнулась и вдруг заговорила шепотом, — Антон Игоревич объяснил, что для вас это просто временное занятие, но я попросила бы вас с особым вниманием отнестись к детям. Пусть урок труда – не самая важная дисциплина, но девочки в какой-то мере будут смотреть на вас и брать пример. Понимаете?
Хотелось закатить глаза, демонстрируя свое отношение к возложенной на мои плечи ответственности, но вместо этого я только коротко кивнула. Кому вообще нужны эти уроки труда?
— Вам нужна будет программа? — поинтересовалась Людмила Сергеевна, шаря глазами по полке с папками.
— Не думаю, — я покачала головой, — Я и без программы смогу сшить с девочками фартук.
В моем голосе мелькнуло презрение, но женщина этого явно не заметила. И тогда я зачем-то добавила:
— Вас попрошу в ответ не упоминать вслух имени Антона Игоревича. Мое пребывание здесь и наши отношения должны остаться в тайне, — строго произнесла я, — Пресса все разнюхает, сами понимаете.
— Ох, конечно! — Людмила Сергеевна закивала, выражая полное понимание приказа.
Вот и славно. Не хватало еще, чтобы кто-то пустил слух, что новенькая трудовиха приехала в Булкин, потому что ее погнал богатенький жених.
— Пойдемте, я представлю вас девочкам, — Людмила Сергеевна поднялась с места, и я только вздохнула, увидев на ней еще более древнюю юбку-годе коричневого цвета.
Мы поднялись на второй этаж, и только тут я поняла, что в школе действительно идет реновация. Часть стен уже была выкрашена тепло-бежевым тоном, напольное покрытие в виде протертого линолеума было полностью заменено на качественную плитку. Я улыбнулась, подумав о том, какую благодарность эти люди должны испытывать к Антону и его компании. И все это – мой мужчина.
Мы прошли по коридору и остановились у кабинета в небольшом закутке с двумя высокими окнами, через которые в помещение падали лучи теплого сентябрьского солнца.
Людмила Сергеевна постучалась и раскрыла дверь.
— Василий Михайлович, я пришла представить вам вашу коллегу, — начала она, подзывая меня рукой.
Кто бы только знал, как мне не хотелось сейчас входить в этот кабинет к Василию Михайловичу, но, покорившись, я сделала шаг и оказалась под пристальным взглядом небольшого класса и его учителя – лысоватого маньяка Василия Михайловича.
Увидев меня, он вскинул брови в удивлении, но ничего не сказал, чему я даже была благодарна.
— Василий Михайлович, дети, это Надежда Львовна — наш новый учитель труда, — представила Людмила Сергеевна.
— А мне так нравилось забивать гвозди в табуреты, — иронично заметила одна из учениц — черноволосая красавица с тяжелым взглядом.
— Юбка, как у Ирки, да? — прошептал кто-то, и я ощутила, как щеки заливаются предательским румянцем.
— Добрый день, —коротко выдавила я.
— Ну что, Надежда Львовна, — издевательски улыбаясь, произнес Василий, — Рад видеть вас в нашей школе! Уверен, мы подружимся.
Подмигнув мне в своей маньяческой манере, Василий Михайлович хохотнул и обратился к ученикам:
— Чего рты раскрыли? Возвращаемся к работе!
Отвернувшись, дети занялись своими делами, а я поспешила покинуть кабинет, слыша, как директриса на прощание говорит девочкам:
— На следующей неделе вы идете на урок в двести восьмой кабинет.
Я подняла глаза, заметив табличку «208» прямо напротив.
— Могу я посмотреть? — Я кивнула на свой кабинет, когда директриса вышла и заперла дверь.
— Да, там должны были уже убраться, — Людмила Сергеевна дернулся ручку, и дверь двести восьмого кабинета распахнулась. — Входите, располагайтесь. Когда закончите, зайдите ко мне. Оформим документы.
Я кивнула и, оставшись одна, прошла в кабинет.
Это было небольшое помещение с пятью партами, на которых были установлены советские швейные машинки, которые по тяжести могли сойти за штангу в спортзале. Стол учителя располагался в углу, и меня даже порадовало то, какое расстояние было между столом учителя и детскими партами. Чем дальше – тем лучше.
Я приехала сюда не дружить с учителями, не воспитывать учеников, не строить из себя хорошего преподавателя. Мне нужно лишь сшить пару дурацких фартуков, а так не успею оглянуться – и год пройдет.
Лишь бы эти допотопные машинки вообще работали.
Вот и проверим. В конце концов, мне нужно разобраться с своими брюками.
ГЛАВА 4 - СЕНТЯБРЬ
Конец сентября. Золотая осень резко закончилась, и мое пребывание в Булкине стало еще более удручающим. Квартира, которую для меня сняла Гела, за неделю так и не преобразилась, ведь в этом захудалом городишке вряд ли отыщется сервис, способный из унылого помещения с обоями в мелкий горошек создать интерьеры Метрополя.
За окном унылая темнота и мерзкий накрапывающий дождик. Еще слишком рано, чтобы идти в школу, хотя я уже полностью готова к тому, чтобы пережить этот кошмар. Легкий дневной макияж, длинные золотистые волосы, собранные в низкий хвост, черная юбка-карандаш и укороченный жакет добавляли мне уверенности в собственном профессионализме.
Всю неделю я прослушивала курсы психологов о том, как вести себя с подростками, и, окончательно устав от всего этого, приняла важную для себя мысль.
Да, я не преподаватель, так что я не должна заниматься детьми. Эти пятнадцатилетние девочки явно уже сами разобрались со своим воспитанием, и наставник в моем лице им не нужен. Я пришла в школу только для того, чтобы доказать жениху, что достойна быть рядом с ним в тех условиях, которыми он располагает. В самых шикарных условиях. И я вытерплю год в периферийном Булкине, чтобы переродившимся фениксом вернуться в роскошный особняк Антона и под марш Мендельсона, сыгранный живым оркестром, выйти замуж за мужчину своей мечты.
А девочки…Девочкам от меня нужно одно — чтобы я не напрягала их глупым уроком труда.
***
Свернув зонтик-трость и хорошенько стряхнув с него дождевые капли, я потянулась к ручке входной двери, но меня опередила крепкая мужская ладонь. Я перевела взгляд от руки в ярко-желтой толстовке выше и встретилась взглядами с сияющим физруком.
— Доброе утро, Надежда Валенкина, — бодро поприветствовал он, и я закатила глаза.
— Надин. Меня зовут Надин, — сквозь зубы пробормотала я и кивнула на все еще закрытую дверь, — Может, вы все-таки дадите мне войти?
— Я думал, мы перешли на «ты», — Николай подмигнул мне, открывая дверь.
Покачав головой, я вошла в школу. Не оборачиваясь на назойливого физрука, пошла по коридору, звонко отстукивая каблуками по плитке. Уверена, этот парнишка стоит, как вкопанный, провожая меня взглядом. Не доводилось же ему где-то в Булкине видеть отработанную модельную походку на высоких каблуках.
Я уверенно шла вперед, покачивая бедрами, как вдруг грязная швабра перегородила мне путь, едва не сбив с ног. Я перевела широко распахнутые глаза на причину сорванного дефиле. В стороне, вытянув перед собой деревянную швабру, стояла невысокая бабуля с косматыми бровями.
— Куда без второй обуви?! — прогремела она неприятным голосом.
— Я учитель! — вспыхнула я, поправляя слегка задравшуюся юбку.
— Да хоть президент! — пробурчала бабка, шваброй отгоняя меня обратно ко входу.
Я развернулась и, фыркнув, покинула коридор, не обращая внимания на бабульку, которая принялась усердно натирать и без того чистый пол.
В холле я столкнулась с Николаем, который смотрел на меня, с трудом сдерживая смех. В его руках был обыкновенный пакет из местного супермаркета. Гадко хихикнув себе под нос, парень присел на голубую скамеечку и достал из пакета чистые кроссовки.
Я снова глянула на уборщицу, гадая, как же мне добраться до лестницы в обход этого Мойдодыра. Николай закончил переодевать обувь и вытянулся во весь рост рядом со мной, и я даже удивилась, что, постоянно вращаясь среди профессиональных моделей, я все еще отмечаю про себя рост окружающих меня мужчин. Должно быть, Николай Николаевич хорош в баскетболе. Или волейболе. Или в любом другом виде спорта, ведь, помимо высокого роста, он обладал в целом довольно крепко сложенным телом.
— Уже закончила осматривать меня? — усмехнулся он, и я, мгновенно покраснев, одернула себя.
— Просто пыталась понять, где ты откопал это вопиюще желтое худи? — сыронизировала я, отводя от парня глаза.
— О, так мы снова на «ты», — его довольный голос прозвучал прямо над моим ухом, — Виталину Марковну не обойти, не надейся.
— Что? — не поняла я, снова переводя взгляд на голубые глаза физрука.
— Виталина Марковна, — он кивнул на бабку, ворчащую в намытом коридоре, — Тебе придется переодеть обувь.
— У меня нет второй обуви, — нахмурилась я, не желая мириться с устарелыми правилами.
— Могу дать бахилы, — весело предложил Николай Николаевич, и мне, поверженной и униженной, пришлось собрать в кулак все свое негодование и направить его на улыбающегося физрука.
— Ты серьезно?! Надевать бахилы на ботильоны Касадей? — я грубовато усмехнулась, — Никогда!
Бесцеремонно ухватившись за локоть физрука, я приподняла одну ногу и расстегнула молнию на любимой обуви. Сняв и отставив один ботинок, я проделала то же самое со вторым. Без обуви я стала еще ниже, и только восхищенный взгляд Николая прибавлял мне хоть какого-то внутреннего роста.
— С этой обувью поступают только так! — высокомерно произнесла я и, прихватив пару Касадей, демонстративно взмахнула волосами, собранными в хвост, и уверенной походкой прошлась по еще влажному полу в коридоре.
Уверена, Мойдодырша просто не нашла слов, чтобы как-то задеть меня, и только потому ничего не сказала. Я же, шлепая по лестнице влажными ступнями в тонких колготках, вдруг ощутила внутри какую-то неведомую силу от того, как эффектно смогла преодолеть очередное препятствие на пути к замужеству.
Девочки из моего класса уже собрались у запертого кабинета и, заприметив меня с парой обуви в руках, стали весело шушукаться. Молча я прошла мимо этой стайки и отперла кабинет.
— На Марковну напоролись, да? — усмехнувшись, спросила коротко стриженная брюнетка с густо подведенными глазами.
— Не ваше дело, — резко парировала я, пресекая фамильярность в отношении меня как учителя. Девчонка закатила глаза и плюхнулась за парту.
Не обращая внимания на девочек, ожидающих от меня начала урока, я аккуратно встряхнула ботильоны в коридоре и, пройдя в класс, села на скрипнувший стул, чтобы вернуть обувь на подмерзающие ноги.
— Мы будем что-то шить? — спросила одна из учениц, и я нехотя подняла на класс глаза.
— Что-нибудь, — согласилась я, — Весной мы должны предоставить директору ваши труды.
— Чтобы она видела, что вы не в потолок плевали? — снова сыронизировала брюнетка, но я решила проигнорировать ее колкость.
Мельком оглядев пятерых девочек, я раскрыла классный журнал, который передала мне миловидная ученицы с двумя длинными русыми косичками.
— Проведем перекличку, — предупредила я и, пальцем скользя по шероховатой бумаге, стала называть имена: Арефьева Вера?
— Это я, — та самая девчушка с косичками подняла руку вверх, и я сделала отметку о ее присутствии.
— Гаврилова Мария?
— Я тут, — абсолютно неприметная девочка в черном жилете, кривой крой которого так и притягивал мой взгляд.
— Журавлева Елена?
— That’s me! — с ужасным русским акцентом заявила девочка в обтягивающем коротком сарафане в клетку. Я бы дала этой ученице лет двадцать из-за вульгарного образа, но, если всмотреться в ее распахнутые голубые глазки, то можно заметить, какой же она еще ребенок.
— That’s fine, young lady, — ответила я так, как говорят сами британцы, и девчонка, надув губы, отвернулась. — Вернемся к списку. Константинова Маргарита?
— Я, — коротко отозвалась рыженькая с задней парты.
— Так, кто у нас остался? — протянула я, выискивая в списке еще одну женскую фамилию.
— Шнайдер, — подсказала черненькая, — Любовь Шнайдер.
Я поставила галочку рядом с ее именем и подняла глаза на класс.
— Ну и чем хотите заняться? — спросила я, скрестив руки на груди. Вряд ли хоть у одной ученицы есть пожелания относительно того, из какой ткани шить фартук.
— Может, повяжем крючком? — спросила Вера с косичками. Она мило улыбалась, словно поддерживая меня в мой первый рабочий день. Будто мне нужна была поддержка!
— Засунь себе этот крючок, знаешь куда! — пригрозила Леночка в коротком сарафане.
Тут, будто вступившись за недотрогу, усмехнулась Люба:
— Туда же, куда тебе стоит засунуть свой язык?
Лена Журавлева вспыхнула и, направив на обидчицу яростный взгляд, процедила сквозь зубы:
— А давай расскажем, куда тебе засовывает свою свистульку Андрейка?
Скривив лицо, брюнетка вскочила с места и бросилась на Лену, которая, надо признать, перегнула палку с оскорблениями. Девочки повалились на пол, вцепившись в волосы друг друга. Остальные даже не шелохнулись, не желая ввязываться.
— Забейте, они всегда так, — на мой шокированный взгляд ответила Маша в кривом жилете.
— А ну прекратите! — закричала я, но в запале взаимной ненависти девочки не обратили на меня никакого внимания.
— Ноги раздвинула ты, а виновата я! —пищала Лена, прижатая к полу щекой.
Люба, оседлавшая Журавлеву сверху, сильнее надавила на ее голову, от чего та только пискнула.
— Еще раз услышу от тебе что-то, падла…, — пригрозила она, и я больше не смогла это слушать.
Крепко ухватив девчонку за локти, я стащила ее с острой на язык Лены. Та приподнялась и отползла зализывать раны у дальней парты.
— Мне плевать на то, как вы живете свою жизнь! — четко и громко проговорила я, — Но устраивать потасовки в моем кабинете я не позволю! За пределами школы творите, что хотите — я и пальцем не пошевелю, чтобы вмешаться!
Тогда я еще не знала, насколько сильно ошибалась, говоря эти слова.
Девочки успокоились и, не глядя друг на друга, расселись по местам. Я же ощущала, как внутри бьется комок нервов, истерикой рвущийся наружу. В последнее время я живу в постоянном стрессе: работа над коллекцией, которой я никак не могу придать изюминку, пошатнувшиеся отношения с Антоном, гадина Гела Микаэловна, ссылка в Булкин, а теперь еще и класс бунтарок, переживающих самый расцвет своего пубертата.
Я не хочу иметь с этим ничего общего! Не хочу позволять чужим проблемам влиять на мое внутреннее равновесие. Только где-то внутри еще жива память о временах, когда я сама была подростком и проходила через непростые испытания. В эту память хочется вцепиться ногтями и выдрать ее прочь из груди.
Нужно научиться отворачиваться от этих девочек. Закрывать глаза. Пропускать их проблемы мимо себя. Чтобы ни одна из них не напоминала мне саму себя.
— Скоро вернусь, — сухо кинула я, выбегая из класса с сумочкой в руках.
Оставаться там, в атмосфере детской обиды и взаимных упреков, я больше не могла. Мне срочно нужно было заземлиться. И единственный человек, который одним своим голосом возвращает в мой мир гармонию, — это Антон.
— Пожалуйста, Антон, возьми трубку, — взмолилась я, крепко прижимая телефон к уху.
В коридоре было тихо, и только где-то на другом конце из приоткрытого кабинета слышались разговоры детей и учителя. Я могла бы позавидовать тому, как идиллически складывается их беседа, но меня абсолютно не интересовало установление дружеского контакта с классом. Один урок в неделю был для меня лишь черной отметкой в недельном планнере, и я ждала, когда наконец вычеркну все дни, которые должна провести в этом кошмарном кабинете с ржавыми машинками и дерущимися девочками.
— Надин? — в телефоне раздался голос Антона, и я, облегченно выдохнув, улыбнулась.
— Антон! Я так соскучилась! Почему ты не звонил?
— Прости, моя девочка. Пойми, у меня сейчас горячая пора на работе, — я покачала головой, прекрасно зная, что горячая пора на работе у Антона никогда не кончается.
— Я просто хотела услышать твой голос, — жалобно протянула я, — Тут так тоскливо, ты не представляешь! Нет хорошего кофе, нет магазинов, нет ресторанов, нет нормального асфальта. Я сбила себе все ноги за одну неделю! Скучаю по Маттео, представляешь? С ним мои ноги катались на машине.
Я могла бы жаловаться и жаловаться, но Антон как-то резковато осадил меня:
— Успокойся! — его жесткий тон тут же смахнул с моего лица улыбку, — Ты отправилась в Булкин именно для того, чтобы стать ближе к людям. Чтобы научиться ценить нечто большее, чем деньги и все то, что они дают.
Голос Антона немного смягчился под конец осуждающей речи, и я с трудом убедила себя не впадать в депрессию.
— Я не представляю, как тут работать, — осторожно произнесла я, не столько жалуясь, сколько выражая непонимание, — В Москве я творила в своей современной мастерской. А здесь…Швейные машинки, которыми еще прабабушки моих учениц шили.
Антон на том конце помолчал немного, будто взвешивая аргументы, и наконец ответил:
— Хорошо. Напиши Геле, какое оборудование и в каком количестве тебе нужно. Я выделю на это средства, — в моем мужчине снова звучал уверенный предприниматель, которому куда проще общаться цифрами, нежели чувствами. Может, это мне в нем и нравилось.
Над моим ухом протрезвонил неприятный звонок, и я, быстро попрощавшись, скинула вызов. Из кабинета, ничего не говоря, вышли девочки. Вера кивнула мне в знак прощания, Люба кинула в мою сторону взгляд, полный презрения, остальные и вовсе — проигнорировали мое присутствие.
Я вернулась в класс и, устало потерев виски, подхватила классный журнал и понесла его в учительскую, расположенную неподалеку от кабинета директора. По-быстрому избавлюсь от этой книженции и вернусь в свое угрюмое жилище. В планах посмотреть третий сезон «Отчаянных домохозяек» и вдоволь пожалеть себя.
К моему великому разочарованию в учительской был ажиотаж, так что остаться незамеченной мне не получилось.
— Ооо, та самая новенькая трудовиха! — прогремела крупная женщина с жиденьким хвостиком на затылке. — Как вас величать-то?
— Меня? — суховато осведомилась я, стараясь не обращать внимания на взгляды присутствующих.
