Незнакомка

– У нас? – Макс изумлённо посмотрел на волшебницу.

– А вы не цените, глаза поднять боитесь.

– А почему ты сказала «у вас»?

– Да оговорилась, не бери в голову.

Но как он мог не брать Нику в голову? Она так плотно засела в его котелке, что он не представлял, как это – опять потерять её, не слышать бархатного голоса, не дышать её ароматом… Макс ещё плотнее прижался к шубке, напуганный мыслью об одиночестве. Праздничное настроение сменилось скользким страхом. Ему стало холодно, он задрожал, и горячие слёзы побежали по щекам.

– Максик, ты что? – Ника взяла его лицо в ладони.

– Ты опять исчезнешь?

– Не драматизируй, всё хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо…

Уже сидя на кухонном диване, он всё ещё чувствовал вкус её помады. Макс так улетел, когда она его поцеловала, что не помнил, как они вернулись. Пытаясь сохранить сладкий жар на своих губах, он опасался закрывать рот, кротко сгорбился и медленно сипел на дольку огурца.

Вероника, желая подстегнуть его квёлое настроение, сама наполнила фужер до краёв. Потом скептически хмыкнула и продолжила лить шампанское. Но игристый напиток, вопреки ожиданию, не побежал через край, нет – просто фужер становился больше.

– Вот так, самое то.

Ника двумя руками поставила перед ним что-то похожее на вазу для гладиолусов и скомандовала:

– Пей!

Макс совсем приуныл:

– Прости, но это уж слишком, я не справлюсь.

– Так, нос к верху, хвост пистолетом, и вперёд. Пей! А то обижусь.

Острастка возымела должный эффект. прилежный тихоня с трудом поднял вазу-фужер и, дивясь своей жажде, осушил хрустальную ёмкость.

Праздник не заставил себя долго ждать – таким пьяным скандалистом Макс никогда не был. Он пел песни, всячески умничал и на пике возбуждения полез через стол целоваться с Никой, разбив тарелку. Так и не добравшись до предмета страсти, начал гоняться за плюшевым зоопарком. Даже курица-грелка вспорхнула с заварного чайника и, истерично закудахтав, спряталась где-то в прихожей. Окончательно осмелев, герой-любовник повторил попытку обнять Нику, но она постоянно ускользала, задорно смеясь и убегая всё дальше и дальше, прячась за стволы деревьев в откуда-то взявшейся берёзовой роще. Солнце так шпарило, что ему стало жарко. Дебошир скинул свитер, хохотушка уже была в белом просторном сарафане и босиком. Макс носился за мелькающей в свежей листве девушкой, пытаясь ухватить её за косу с вплетённой маковой ленточкой. Отчаявшись догнать красотку, охотник повалился на зелёный ковёр и уставился на небесную лазурь. Ника присела рядом и водрузила на его перегретую голову ромашковый венок. Накатила приятная звенящая прохлада, пульс замедлился. Безмерное счастье, грудь разрывалась от любви. Голубки повздыхали, обменялись улыбками, встали и уже спокойно вернулись за стол.

– Ну что, весельчак, время поджимает, уже без пяти двенадцать, откупоривай вторую бутыль, а я сейчас, мигом, – Вероника вышла из кухни, а Макс, наученный опытом, принялся осторожно возиться с шампанским.

Хозяйка обернулась за пару минут, кинула на диван оранжевый джемпер. Только теперь Макс обратил внимание, что сидит без свитера.

– Чего таращишься? Ты свой в роще потерял. Давай, откупоривай, пора.

Только она сказала «пора», как забили куранты, отсчитывая секунды до Нового года, причём так громко гудели, будто Кремль телепортировался во двор.

Она смеётся птичкой звонкой и поздравляет от души, а он глазами ест девчонку, рискуя взглядом задушить.

– Макс, а ты на оленях катался? – Ника уже перебралась на диван, поджала ноги и облокотилась на его плечо. Её волосы приятно щекотали ему щёку, а аромат теперь был апельсина с корицей.

– Нет, – Макс помотал головой, стараясь плотнее прижаться к душистым волосам.

– А хочешь?

– А ты?

– Неважно, чего я хочу, важно, что ты хочешь.

– Лучше в карете, по заснеженной Москве.

– Не проблема, взлетай!

Они вышли из подъезда под белые хлопья снега и жёлтый свет уличных фонарей. Сугробы в человеческий рост жались к стенам невысоких домов, редкие прохожие вальяжно прогуливались вдоль мерцающих окон. Никакого уродливого новодела, никаких аляповатых вывесок – тонкая, чистая красота.

Снег сладко хрустел, отзываясь на каждый шаг, не жалобно хлюпал, изъеденный солью, а пыхал завидным здоровьем. Макс не удержался, подбежал к пушистому бархану, зачерпнул снега в ладони, намереваясь попробовать на вкус эту сахарную пудру, а Вероника, пользуясь случаем, толкнула его в спину, и он упал лицом в сугроб. Она дождалась, когда ротозей перевернётся и, смеясь, как простая девчонка, плюхнулась рядом. Взяла за руку и сплелась пальцами:

– Ну как? Экологичный снежок?

– Чистейший! Вкуснятина, чай с таким пить, да торты украшать.

– Ну кушай, кушай, не стесняйся.

Макс снова зачерпнул снега и отправил себе в рот.

Ника импульсивно сжала его ладонь:

– А смотри звёзд сколько! Планетарий отдыхает.

Снег всё продолжал падать, а небо было абсолютно ясным.

– Месяца не хватает, – ляпнул Макс и поспешил исправиться, – ну, для полной картины.

– Вот зануда, – Ника села и стала снимать серёжку. – Побуду Золотой Рыбкой, чего для друга не сделаешь!

Она зажала серёжку в кулачок, хорошо размахнулась и швырнула на небо.

Через мгновение Макс уже пялился на медно-жёлтый месяц, покачивающийся на лёгком ветерке.

Послышался звон бубенцов.

– Максик, давай лучше на санях прокатимся, – Ника подбежала к дороге и махнула рукой, будто ловит такси.

Остановилась запряжённая тройкой серых лошадей расписная резная повозка. Нетерпеливое фырканье, клубы пара. Сразу навеяло знаменитые строки: «Ямщик сидит на облучке в тулупе, в красном кушаке».

Забравшись на пассажирскую скамью, выстеленную мехом, они откинулись на высокие подушки, и Вероника по-барски скомандовала кучеру:

– Гони, родимый, гони!

Макс не ожидал такой прыти от лошадок, его вдавило в сиденье, будто он ехал не на санях, а на спортивном родстере с движком в триста гнедых. Снег залетал в рот, залеплял веки, но это обстоятельство нисколечко не мешало ему таращиться во все глаза на волшебный город, на звёзды, на Нику. А она, совсем опьянев от счастья, встала, и держась правой рукой за ворот его пуховика, вскинула левую вверх и громко закричала – так, что лёд на реке зазвенел:

– Замелькали окна, крыши, лента жёлтых фонарей, разум шепчет: «Тише, тише», а душа кричит: «Быстрей»!

– Гони, родимый! Быстрей гони!

– Сделаем, барышня! Сделаем, – прохрипел кучер, пришпорил лошадей, и сани понеслись пуще прежнего.

Завихренистые воздушные потоки вынудили Макса прикрыть лицо ладонями и утонуть в пуховике, а бравая Вероника не переставала шутить и пихать неженку локотком, обращая внимание, на тот или иной шедевр архитектуры.

Улица не заканчивалась, а только становилась шире. Постепенно исчезли все дома, звёзды и месяц растаяли в плотной стене снега, поднялась сильная метель.

– Где мы?! – Стараясь перекричать вьюгу, проорал Макс.

– Не слышу!

– Я спрашиваю, где мы едем?! – Он уже кричал ей прямо в ухо.

– В степи какой-то! Нравится?!

– Не особо! Глаза сводит!

– Так закрой!

Он закрыл глаза, ветер стих, а когда снова открыл, их сани уже катили вдоль чудесного бульвара, в привычном окружении старой городской застройки.

Ника тормознула повозку, рассчиталась с кучером, высыпав целую горсть монет в его увесистую лапу. Кучер так раскланялся в благодарности, что едва не свалился с облучка.

Когда они отошли на уже приличное расстояние, Макс обернулся, кучер снова начал кланяться.

– Ты сколько ему отвалила?

– Шут его знает, я не считала. Сколько было монет, столько и сыпанула.

– Золотых?

– Наверное, вроде жёлтенькие были, – вдруг Ника остановилась, поправила ему шарф и застегнула молнию пуховика до упора. – Что-то вы хрипите, батенька, видать, со снегом переусердствовали. Надо подлечиться, – она взяла его под руку и привела в какую-то забегаловку.

Замёрзшие гулёны спустились по крутой лестнице в полуподвальное помещение. Внутри было шумно, основательно накурено, но запаху жареной колбасы эта вонь не помешала добраться до ноздрей Макса. Он жадно сглотнул слюну, мысленно расправляясь с колбаской, потом с картошечкой в сметанке, присыпанной укропчиком, а потом Ника потащила чавкающего гурмана за рукав к свободному столику у стены. Они сняли верхнюю одежду, повесили на рогатую вешалку и приземлились на массивные табуреты.

– Макс, открой окно, дышать нечем.

Он отдёрнул грязно-жёлтую шторку и растерянно уставился на грунт.

– Ника, здесь земля.

– Открой форточку.

Макс пожал плечами и полез на усыпанный дохлыми мухами подоконник, чтобы дотянуться до шпингалета. С трудом справившись с присохшей задвижкой, раскрасневшийся от натуги, он плюхнулся обратно на дубовый табурет. Потянуло свежим воздухом.

Работники кабачка упорно игнорировали столик чудаковатых гостей. Вероника громко окликнула взъерошенного парня в затрапезном фартуке. Когда она делала заказ, взъерошенный постоянно косился на распахнутую форточку, кривя губу.

Принесли графинчик водочки и расстегаи с рыбой. Макс порывался заказать колбасы, но встретившись с осуждающим взглядом своей спутницы, резко передумал, да и румяные лодочки выглядели достаточно аппетитно. Он взял пирожок, только куснул, и в этот момент истошно заголосили пьяные бабы, затянув похабную песню. Ника требовательно постучала ноготком по рюмке, Макс спохватился и с пирожком в зубах налил ей ледяной водки, ну и себе соответственно. Она залпом выпила и снова уставилась в окно, он тоже лихо опрокинул рюмку и сразу же закашлялся, взахлёб хватая воздух из форточки. Нике было не по себе – он заметил, что её плечи постоянно вздрагивают, а ресницы надолго опускаются и не хотят подниматься. Ей явно не нравилось быть здесь, но он опасался тормошить её, докучать вопросами, помня взбалмошный норов загадочной феи. Макс перевёл блуждающий взгляд на сводчатый потолок утонувшего глубоко в земле, на целый этаж, а может, и больше, приличного с виду дома. Подвал, в котором они сейчас выпивали, вряд ли таковым являлся изначально. Размеры окон, декорация перекрытий говорили об обратном. Когда-то это был первый этаж, а может, и второй, кто теперь скажет? Вероятно, там, в углу, играли на рояле, а у той стены стояли стеллажи, набитые умными книгами. Или вовсе, прямо по центру, в свете хрустальной люстры статные кавалеры в щегольских нарядах и кисейные барышни в накрахмаленных пышных платьях, сияющих девственной чистотой, кружили мерный вальс.

Сегодня иначе – грустный и гнусный, циничный разворот на сто восемьдесят градусов, будто на милую картину выплеснули ведро с помоями. Едкий дым выедал глаза. Макс пару раз сильно моргнул, зрение частично вернулось. Ему порядком надоело щуриться на сизое плотное марево. От громких криков заныли уши, от воплей и звона посуды щемило сердце. Чтобы добить его душу окончательно, похабную песню подхватили пьяные грубые голоса, к противному вою баб добавился чавкающий хрип мужиков. За соседнем столиком грязный разговор начал перерастать в драку. На Нику свалилась вешалка, девушка испуганно сжалась, как крохотный котёнок, и зажмурилась. Макс пружинисто вскочил, непотребно выругался, сгрёб в охапку пуховик и шубку и поволок Нику к выходу. Она на мгновение остановилась и швырнула на столик целковый. На пороге «рыцарь» обернулся: серебряная монетка продолжала весело танцевать, постукивая по графину.

Они уже долго шли по бульвару рука об руку и упрямо не разговаривали. Молчание удручало, но вклиниться в тугую тишину с кондачка – нужен определённый навык общения, тем более, когда рядом находится небезразличная тебе девушка. На интуитивном уровне Макс понимал, что слово за ним, оттого и раскраснелся, усиленно качая кровь в свои простуженные мозги. Детские приколы, школьные печальки, туповатые анекдоты и прочая подобная белиберда определённо не сочеталась с атмосферным променадом. Бомбить комплиментами тоже казалось глупым. Вопрос-нежданчик родился сам:

– Ника, а почему ты сама не предложила уйти?

– Я хотела, чтобы ты решил.

– А зачем мы вообще туда зашли? Ты же наверняка знала, с чем мы столкнёмся?

– Откуда? Просто хотела, чтобы ты горло прогрел, – она подцепила мыском сапога кусок льда и швырнула под лавочку. – Я не понимаю, почему людям нравятся такие клоаки? Ты видел их морды? Они же на свиней похожи, даже хрюкали так же. А те бабы? Разве можно их женщинами назвать? Таких поэты возвышают? Столько красоты вокруг, оглянись! Какие цвета! Каждый метр – например, вот этот бульвар – достоин полотна. Я вот постоянно спрашиваю себя: а во что бы человечество превратилось, если бы чудиков не было?

– Чудиков?

– Ну, художников, поэтов, писателей, – Ника махнула рукой на великолепный дворец, – архитекторов, вот таких, как этот, а не тех, что коробок налепили, больше на ульи похожих. И чем дольше размышляю, тем яснее понимаю, что вся эта суета мирская – это просто грязный холст, который надо замазюкать краской сочной, да пожирнее. Так что мазюкай, Макс, не стесняйся.

– Да я не умею рисовать-то.

– Умеешь, только словами, это то же самое, те же пятна, так нужные вашему миру.

Опять её загадочная оговорочка – «вашему миру»…

Через час шатания по широким бульварам Ника пожаловалась, что она замёрзла и хочет домой, до которого, по её словам, оставалось минут сорок пути. Макс блеснул идеей вызвать такси, но вызвал лишь улыбку на порозовевшем личике спутницы. Она прыснула на него клубочком пара и свернула в узкий переулок:

– Наискосок в два раза быстрее. Под ноги смотри, а то ненароком забулдыгу придавишь или кошку.

Полезное наставление Макс проигнорировал, он любовался только ею и, вскользь, бурыми кирпичными стенами, что и стало причиной его неоднократного падения.

Момент, как они проскочили в арку её двора, он благополучно упустил, зато в подъезд шагнул вполне осмысленно.

Она остановила его:

– Макс, я устала, да и светает уже, тебе тоже спать пора. Сказка закончилась, – Ника мельком поцеловала его в щёку, бросила дежурное «до встречи» и скрылась за шершавой дверью, однако вскоре сразу вышла. – Вот я растяпа, забыла тебе подарок подарить.

– Так и я не подарил, – Макс театрально схватился за голову и заохал, – болван неотёсанный, сельский олух!

– Мальчик, не сокрушайся, ты мне ночь незабываемую устроил. Зарядил позитивом на год вперёд.

– Я?

– Ты, ты, – Ника потыкала кулачком ему в грудь. – Кто же ещё? На вот, держи кольцо, – она стянула бронзовое кольцо-печатку со своего тоненького пальчика и положила на его ладонь.

– Смотри не потеряй… хм, болван…

Макс проводил любовь взглядом, сжал ладонь, побоявшись надеть подарок на улице – вдруг кольцо в снег упадёт – и так и пошёл до самого дома со стиснутым до боли кулаком, будто грозил невидимым грабителям и прочим нехорошим представителям человечества. Он даже попал в конфузную ситуацию, когда пытался открыть дверь своей квартиры, потому что левой рукой сначала долго не мог достать ключи из правого кармана, потом не получалось попасть в замочную скважину, и только спустя полчаса неравного сражения всё же ввалился в прихожую. С помощью левой руки наконец-таки разжал правый кулак и с громким выдохом облегчения трепетно положил кольцо на тумбочку.

Уснул моментально, стоило голове коснуться подушки, лишь пару раз успел мысленно обнять Веронику и тотчас отрубился.

Очнулся около пяти вечера, за окном снова было темно. Макс потянулся за смартфоном, открыл папку с фотками и… тот единственный снимок, который Вероника позволила ему сделать, исчез.

– Мне что, всё приснилось? – сердце затрепыхалось.

Скользя носками по ламинату, больно ударившись мыском о порог, голосящий увалень влетел в прихожую, несколько раз хлопнул ладонью по стене, пока не попал по переключателю, и как только вспыхнул свет, вцепился в бронзовую печатку, как тонущий за спасательный круг.

– На месте! На месте! – надрывно прохрипел безумец и уселся на пыльный половичок прямо поверх мокрых ботинок, где и продолжил лобызать главную улику, опровергающую теорию вымысла. В прихожей было темновато, но он смог разглядеть причудливую вязь. Хитрый узор переплетался с таинственными буквами, строчки бежали по спирали, ныряли на внутреннюю сторону, выныривали обратно, замыкаясь в магический круг. Макс примерил кольцо на указательный палец, вспомнив, что так носила Ника, но оно застряло на первой фаланге. Пришлось хорошенько послюнявить мизинец.

– Вот и хорошо, точно не потеряю. Прилипло намертво!

Макс ещё раз приложил драгоценный подарок к губам и пошёл ставить чайник.

Попивая из большой кружки кофе, покусывая дольку сыра, он размечтался о предстоящей скорой встрече, но быстро сник, услышав гнусный глас рассудка:

– Я сам купил себе печатку, просто забыл, когда и где.

Признаться, сухая реальность постоянно нашёптывала ему, что он себе всё навыдумывал, нафантазировал, мол, это игра больного воображения, лекарство от одиночества. Скоротечный приступ апатии сменила фаза вдохновения, Макс вооружился винтажной метлой, которая всегда хранилась в чулане подсознания и погнал «здравые» рассуждения за порог логики. Покончив с чёрствой действительностью, он потрогал нарядный мизинец, убедился, что тот не опух от плотного бронзового объятия, и победно прошепелявил:

– Чудеса продолжаются…

Через час Макс уже проходил мимо того самого магазина, где они покупали просекко.

Перебежал дорогу и остолбенел: арки двора не было. Он упёрся в стену серого дома, довольно старого, с красивым декором, изящными балконами, но арки не было! Макс заметался из стороны в сторону, обогнул дурацкий дом – но и там ничего похожего… Запыхавшийся и абсолютно деморализованный, он обречённо уселся на слизкие ледяные ступени и тупо уставился на мутную красную вывеску «их» магазина. Качаясь, постоянно теребя печатку, поверженный идеалист-романтик бубнил одно и то же имя, сопливо всхлипывая, сокрушаясь, рискуя задохнуться от горечи потери.

Город куда-то спешил, невзирая на первое января. Шелестели шинами проезжающие автомобили, мелькали торопливые прохожие, и никто не обращал внимания на чудика, смахивающего на потрёпанного снегиря с распухшими красными глазами.

Первая неделя была самой трудной, бесплодной и пустой. Он просто валялся на кровати, ползал в туалет и на кухню. Иногда по часу прилипал лбом к стеклу и грустно пялился на сквер, высматривая дымчатую шубку.

На пятый день самозаточения к нему заявилась соседка – тётя Надя, приставленная отцом за ним приглядывать. Макс объяснил своё поведение гриппом и, выслушав тридцать минут ликбеза по исцелению, с облегчением выставил доглядчицу за порог квартиры. Несмотря на кучу дурацких советов, притворного беспокойства, визит соседки каким-то чудом всё же встряхнул его хандру. Макс снова взялся за перо, вернулся к старому рассказу и почти полностью перелопатил его. Теперь он смотрел на мир иначе, под ещё более острым углом. На шестой день он впервые вышел на улицу и, конечно, ноги сами принесли к её дому, точнее, туда, где дома не было. Постоял часок, томно похрюкал и отправился в «ту» кондитерскую, потом в «тот» антикварный салон, а закончил вояж в том кафетерии, где впервые встретил свою незнакомку. Этот маршрут стал негласной традицией и повторялся каждый день, но дымчатая шубка так и осталась за подъездной дверью старого трёхэтажного дома-невидимки.

А мираж нельзя потрогать, и не скрыться от теней, плачут грязные сугробы хлеще проливных дождей.

Часть вторая

Весна на подоконнике, весна за тонкой шторкой. Последнее время Макс вставал рано, а ложился до десяти вечера, а то и раньше – не хотел упускать белые дни, чернота тяготила его. Хотя нередко он просыпался посередине ночи и, точно зная, что уже не заснёт, плёлся на кухню, садился за ноут и начинал малевать свой мир, светлый и сочный, пёстрыми пятнами. Мир, где любовь находит героя, где добро побеждает зло. Сегодня он спал дольше обычного и на редкость хорошо. Снилась она, что-то весело рассказывала о… О чём? Макс попытался склеить разрозненные кадры сновидения в упорядоченный фильм, но не смог. Сожалея о забытом разговоре, он отважно распахнул шторы.

Апрель приплясывал на крышах домов, тёплые лучи добивали последнюю чумазую кучку снега, окопавшуюся под толстым деревом. В лужах сквера забавлялись воробьи, а на сухих островках асфальта играли карапузы в цветастых комбинезонах и смешных шапках. Жизнь побежала по новому кругу – от весны до весны.

Позагорав ладонями на подоконнике, понюхав свежий сквознячок, Макс сладко потянулся и поплёлся ставить чайник.

Кулинарить он ленился, готовил впопыхах, да и ел так же, бегая глазами по строчкам своей писанины, исправляя ляпы, добавляя интриги или красок. Сегодня у него встреча с издателем. Экономя на мелочах, удалось скопить достаточное количество денег на небольшой тираж. В этот раз он не прозевает, всё сделает как надо. Подцепив вилкой шматок яичницы, пред мысленным взором вдруг всплыло слово «зоопарк». Макс сунул ошмёток нехитрой снеди в рот и, механически жуя, начал сознательно реконструировать ускользающее сновидение.

Вероника ходила вдоль вольеров, что-то ему говорила, потом села на лавочку, он зачем-то полез в клетку льва, но сетка не заканчивалась, над ним все смеялись, гоготали, махали крыльями, хлопали в лапы, ласты, копыта.

– Обедом пожелал стать?

Кто это спросил? Она? Или нет? После очередной попытки преодолеть препятствие он соскользнул в лужу, обернулся – Ника уже ушла. На лавочке лежал зелёный палантин.

Макс доел завтрак и пошёл одеваться. Натянул счастливый оранжевый свитер, поправил печатку, а когда завязывал шнурки, вновь уставился на кольцо:

– Хм, опять зоопарк.

Он и раньше ему снился, но в тех снах Вероники не было.

– Может, она хочет, чтобы я туда приехал, ждёт?

Сбегая по ступенькам, Макс не переставал ругаться. Причём вслух, даже не обратил внимания на ворчливого соседа.

– Дегенерат, раздолбай, как я раньше-то не догадался? Ника слов на ветер не бросает. Раз однажды упомянула – значит, это важно, и боже упаси логику искать – просто важно, и всё! Подмывало безотлагательно ломануться к цели, но Макс всё-таки изменился, поэтому сначала поехал в редакцию утрясти рабочие моменты, а мысли о зоопарке каким-то чудом смог оставить на потом.

То самое «потом» случилось сразу, как только он вышел из офиса. Стоило захлопнуться подъездной двери, застучало сердце, заблестели глаза. Макс прыгнул в метро и теперь уже не отпускал мысль о возможной встрече, такой важной, самой долгожданной. Поезд еле плёлся, буквально полз, спотыкаясь о шпалы, сонные пассажиры зевали, широко раскрывая неприкрытые рты, остановки тянулись невыносимо долго. Всё пропиталось затхлой вялостью, будто воздух стал плотным, как вода, даже как масло – скользким и густым. Макс барахтался в толпе, нырял в длинные переходы, нетерпеливо топтался, тискал поручни, штурмовал эскалаторы. Неудивительно, что он попутал станции, и лишь с третьего захода коварная подземка выплюнула его наружу, основательно пожёванным и обслюнявленным.

Взъерошенный и вспотевший Макс подбежал к кассам, купил билет и, вдоволь навоевавшись с турникетом, наконец-таки ворвался в зоопарк с громким выдохом облегчения. Уняв волнение и трепет, он зашаркал по асфальтовым дорожкам, вертя проветренной прохладным ветерком головой. Посетителей было мало. Весна, будний день, кому приспичит лужи юзать? По глади пруда скользили лебеди, у мостков суетились утки. Вездесущие голуби и воробьи пытались ухватить свой шанс за хвост, уповая на халявную кормушку. Макс убедился, что Вероники здесь нет и продолжил поиск, стараясь не заглядываться на сетки и глухие заборы – уж слишком они душу царапали.

«Орлу над горами парить надо, а не перья выщипывать от досады, а волку лес шерстить, да косуль гонять», – примерно такие комментарии он отвешивал мнимому собеседнику, шастая мимо клеток. В закрытые павильоны не заходил – сунулся поначалу, но быстро понял, что Нику там искать бесполезно: уж больно душно и воняет в этих сымпровизированных клочках природы. Макс ещё с полчаса покружил по первой половине зоопарка и по мосту перешёл на вторую часть. У вольера со львом он остановился, облокотился на перила и стал рассматривать помятого царя зверей, а тот, завидев неравнодушного зрителя, принялся громко жаловаться обрывистыми вскриками и подавленным рёвом.

– Грустно.

Макс с силой вцепился в поручень, аж костяшки пальцев захрустели. Это был её голос! Её!

Он боялся пошелохнуться, словно услышал лесную птичку, совсем рядышком, на ветке и, если дёрнуться, она сразу улетит. Бедняга-сердце в который уже раз за сегодня пустилось в галоп, грудь заколыхалась.

– Грустно мне здесь, терпеть не могу зоопарки.

Она стояла метрах в трёх. В чёрном плаще, волосы распущены, горчичный шёлковый шарфик и здоровенные солнцезащитные очки в янтарной оправе.

– А зачем сюда приходишь? – Макс опять ляпнул этот злосчастный вопрос и пугливо скуксился, ожидая непредсказуемой реакции.

Но Ника спокойно продолжила печально рассуждать, ничуточки не обидевшись:

– Не знаю, душу помучить, что ли, сольцы на раны прыснуть. Ненавижу, но хожу. Можешь это мазохизмом называть, – она наконец обернулась и, пока он замер столбом, встав по стойке смирно, как оловянный солдатик, быстро подошла и подняла очки:

– Ну приветик, толстячок!

Макс зашлёпал губами, а Ника обвила его шею руками и поцеловала его невнятное ответное «привет». Он так несдержанно стиснул свою красавицу, что она ойкнула:

– Осторожней, косолапый, берёзку поломаешь!

Макс разжал горячее объятие и осмелился тоже поцеловать её в губы, но получилось в щёчку.

– Максик, придержи коней, я смотрю, ты такой прыткий стал, – Вероника сверкнула изумрудами и опустила очки.

– И как часто ты сюда ходишь? – он много раз задавал ей этот вопрос, когда проигрывал в уме их встречу, но сейчас спросил, чтобы выйти из неуклюжего положения – так сказать, сменил тему.

– Часто? Да не так уж. В этом году первый раз.

– А почему?

Ника помолчала и выдохнула:

– Уезжала.

– Далеко?

– Ой, Макс.… далеко, далеко, за сто лет не доедешь.

– Когда вернулась?

– Да сегодня, и сразу сюда, думаю, вдруг здесь мой пупсик околачивается.

– Ника, а мне зоопарк снился и даже та лавочка, – Макс кивнул на скамейку за спиной.

Она посмотрела на него и улыбнулась:

– Ну, значит, не зря снился, сон в руку получился, здорово.

Лев опять заревел, обращая внимание на свою персону.

– Ника, а отчего тебе в зоопарке так грустно?

– Догадайся сам. Себя спроси, тебе тут весело? Сердце пляшет? Глянь ему в глаза, ты видишь счастье? – Ника показала на льва, а тот сразу же сел и уставился на них, часто моргая и шмыгая носом.

– Что-то не очень, я клетки на дух не переношу.

– Вот и я об этом.

– Ну так подари им свободу, ты же можешь

– Не могу, – призналась Ника, поправляя янтарные дужки. – Точнее, могу, но не буду.

– Почему?

– Выученная беспомощность.

– Что? – переспросил Макс, пытаясь уловить суть её слов.

– Выученная беспомощность. Убери решётки, сетки, да хоть пенделя поддай, они не побегут в свой лес, а если кто сдуру и даст дёру, один чёрт – сдохнет. Инстинкт самосохранения вытравлен, да всё вытравлено.

– Чем?

– Страхом. Ты знал, что решётка под током? Слазь, потрогай.

Макс снова вспомнил сон: «Так вот зачем я в вольер полез! Ну и ну!»

– Ты серьёзно? Мне надо туда лезть?

– Дурак, что ли, обедом пожелал стать? – Ника схватила его под руку, – пошли, Геракл, мороженым меня угостишь, а то настроение схлопнулось.

Макс не мог сказать то же самое о своём приподнятом настроении – его душа так и пела, а в груди аж клокотало весной. Встреча с Никой – это всегда праздник. Стоило ощутить её тепло, услышать свежий аромат, как тотчас забывались муки ожидания, стиралась память о тоске.

Вот и сейчас, идя неспешно, касаясь лёгкого плеча, он волны радостей сердечных вопросами не докучал.

– Эй? – Ника пощёлкала пальцами перед его носом, – я перед кем тут распинаюсь?

Летун спрыгнул с облачка на землю и выругался про себя и вслух тоже: – Прости, замечтался.

– Бывает, – Ника подбодрила горе-ухажёра, – и пусть почаще так бывает, человек живой, лишь пока мечтает, – она подвела его к вольеру с высокой сеткой и указала на жирафа в окружении зебр. – Вот, видишь, твой полный антипод.

– Он что, мечтать не умеет?

– Почему же не умеет, очень даже умеет. Например, сейчас он представляет саванну, полную опасностей, коварную, но такую желанную.

– Тогда почему антипод?

Ника приподняла Максу подбородок и побренчала на его губах большим пальцем:

– Жирафы никогда не зевают, не умеют. А много мечтать и прошляпить свою жизнь – это две большие разницы. Вот такой занимательный нюанс.

Оставив в покое слюнявый музыкальный инструмент, она звонко цокнула языком, и несколько зебр сразу поспешили подойти к ним.

– А вот эти лошадки с тобой схожи: жутко пугливые, зато их полоски такие же уникальные, как твои строки.

Комплимент в его копилку, да ещё из уст принцессы. Макс обернулся воздушным шариком и опять полетел на пушистое облачко, но Ника потянула его за рукав к палатке с мороженым.

– Мне два шарика клубничного, – она смешно облизала губы, предвкушая лакомство, и отошла от ларька.