Сам бог войны суровый о любви…
Он был могуч… Над битвами летая,
Он побеждал, весь в прахе и крови…
Мой раб, он умолял самозабвенно
О том, что я отдам тебе мгновенно.
На мой алтарь копье повесил он,
И крепкий щит, и шлем непобедимый,
И стал учиться, мною покорен,
Играть, резвиться и шутить с любимой.
В объятьях обретя желанный бой,
Расстался он с гремящею войной.
Так властелин склонился предо мною,
На цепи розовой он взят в полон…
Покорствует ему копье стальное,
Но пал перед моим презреньем он.
О, не гордись, не хвастай тайной силой,
Владея той, кто бога битв пленила.
Над милыми губами нежный пух
Еще незрел! Но ждут тебя услады…
Не упускай мгновенья, милый друг,
Нет, красоты своей губить не надо.
Ведь если роз в расцвете не сорвут,
Они в саду увянут и сгниют.
Вот если бы старухою была я:
Сухая, хриплая, с кривой спиной,
Морщинистая, мерзкая, больная,
Костлявая, с седою годовой,
Там ты бы мог и не искать блаженства,
Но ты ведь ненавидишь совершенство!
Лишь попроси, я слух твой очарую,
Как фея, я порхаю по траве,
Иль, словно нимфа, на песке танцую
Неслышно, с вихрем кос на голове…
Любовь взлетает в воздух, словно пламя,
Она стремится слиться с небесами!
Но как ты смеешь брать блага земные,
Не одарив ничем земли взамен?
Нужны природе существа живые,
Они переживут твой прах и тлен.
Ты, бросив смерти вызов, будешь вечно
В потомстве воскресать и жить, конечно».
Ты крепок как кремень, ты тверд как сталь,
Нет, даже крепче: камни дождь смягчает.
Ты женщины ли сын? Тебе не жаль
Смотреть, как женщину любовь сжигает?
О, если б мать твоя такой была,
Она б тогда бездетной умерла.
«О милый, говорит, прилег ты ныне
Там, где белей слоновой кости грудь…
Пасись, где хочешь – на горах, в долине,
Я буду рощей, ты оленем будь.
И вновь с холмов бесплодных, безотрадных
Спустись попить в источниках прохладных.
Почаще в тайных уголках броди,
Цветущая долина мхом увита…
Холмы крутые, чаща впереди
Здесь все от бурь и от дождей укрыто.
Оленем стань и в роще здесь гуляй,
Сюда не долетит собачий лай».
Она твердит: «В огне иль в океане
Я гибну, в небесах иль на земле?
Что мне отныне – жизнь иль смерть желанней?
Который час? Рассвет иль ночь во мгле?
Была жива – и жизнь, как смерть, томила,
Теперь мертва – и смерть мне стала милой.
Убил уж раз меня! Убей же вновь!
Ведь злое сердце взор твой научило
С презреньем оттолкнуть мою любовь
И сердце бедное мое убило.
В мои глаза вошла бы темнота,
Когда б твои не сжалились уста.
Пусть поцелуй целебный долго длится!
Пусть пурпур губ не блекнет никогда!
Пусть свежесть в них навеки сохранится,
Чтоб гибель им не принесли года!
Пусть скажет звездочет, нам смерть вешая:
Твоим дыханьем сдута язва злая.
О, чистых губ мне наложи печать!
Какую сделку заключить должна я?
Себя теперь готова я продать,
А ты внесешь мне плату, покупая.
И чтоб покупку увенчать верней,
Печатью мне уста замкни скорей.
Пусть щедрым ливнем льются поцелуи,
Плати по одному, не торопясь.
Ведь десять сотен только и прошу я,
Они мелькнут, быстрее слов промчась.
Смотри, за неуплату долг удвою,
И двадцать сотен для тебя – пустое!»
«Царица, – он промолвил, – объясни
Тебя ему сгубить совсем не жаль,
И облик твой, моей любви блаженство,
И нежность рук, и губ, и глаз хрусталь
Все изумительное совершенство!
Но, одолев тебя (вот ужас в чем!),
Как луг, всю прелесть взроет он потом.
Пусть в мерзостной берлоге он таится…
Что делать красоте с врагом лихим?
К опасностям не должно нам стремиться,
Здесь друга нам совет необходим.
Во мне – чуть уши это услыхали
От страха все поджилки задрожали.
Ты видел, как в глазах зажегся страх?
Заметил, как лицо мое бледнеет?
Ты лег на грудь мне, ты в моих руках,
И я без чувств, и все во мне немеет…
Но сердца беспокойный, шаткий бой
Как гул землетрясенья под тобой.
Там, где царит Любовь, там Ревность злая
Стоит, как верный часовой, пред ней,
Тревогу бьет, мятеж подозревая,
И в мирный час зовет: „Убей! Убей!“
Она любовь от страсти отвлекает,
Так ветер и вода огонь сбивают.
Червяк, любви грызущий вешний цвет,
Лазутчик этот всюду тайно вьется,
Мешая правду счастья с ложью бед…
Он Ревностью уж издавна зовется.
Стучит он в сердце, в ухо шепчет мне.
Что смерть любимого страшна вдвойне.
Он страшный облик вепря представляет
Разительно испуганным глазам,
И, весь в крови, твой образ возникает,
Поверженный, как жертва злым клыкам.
К цветов подножью кровь твоя струится,
И грустно ряд стеблей к земле ложится.
А что со мною станется тогда,
Раз и теперь дрожу я от волненья?
Одна лишь мысль для сердца уж беда,
А страх ему внушает дар прозренья.
Знай, что тебе погибель суждена,
Когда ты завтра встретишь кабана.
Уж если так увлекся ты охотой,
За робким быстрым зайцем устремись,
Иль за лисою в чащи и болота,
Иль за пугливой ланью ты помчись!
Но там трави одних лишь кротких тварей
Со сворой псов в охотничьем угаре.
Луна Судьбу лукаво подкупает,
Прося труды природы истребить…
Судьба с уродством красоту сливает,
Чтоб в хаосе гармонию сгубить,
А красоту подвергнуть страшной власти
Тиранства, злополучья и несчастья.
Горячка, бред, чумы смертельный яд,
Безумие, шальные лихорадки,
Болезнь костей, когда в крови горят,
Как пламя, сумасшествия припадки,
Отчаянье, печаль, весь гнет земной
Природе смертью мстят за облик твой.
«Ты скучной теме предаешься страстно
В который раз», —Адонис ей сказал,
Но борешься с теченьем ты напрасно,
И я тебя напрасно целовал.
Клянусь я ночью, нянькой наслажденья,
Мне речь твоя внушает омерзенье!
На лесть твою легко рукой махнуть,
Ведь гладок путь, ведущий к обольщенью…
Не от любви хочу я увильнуть,
Я к похоти питаю отвращенье.
А ты, чтоб в плен потомством заманить,
Свой разум в сводню хочешь превратить.
Любовь давно уже за облаками,
Владеет похоть потная землей
Под маской любви – и перед нами
Вся прелесть блекнет, вянет, как зимой.
Тиран ее пятнает и терзает:
Так червь листы, расцветшие глодает.
Любовь, как солнце после гроз, целит,
А похоть – ураган за ясным светом,
Любовь весной безудержно царит,
А похоти зима дохнет и летом…
Любовь скромна, а похоть все сожрет,
Любовь правдива, похоть нагло лжет.
Я больше бы сказал, да не дерзаю,
Венера солнцу тихо шлет привет:
«О ясный бог и покровитель света! -
Свет факелов и звезд далекий свет,
Весь этот блеск – твое создание это…
Но сын, рожденный матерью земной,
Затмить сумеет свет небесный твой».
«Венера и Адонис»
У. Шекспир (Избранное)
Перевод: Б. Томашевского
JЕAN-JACQUES ROUSSEAU
I
Алексей Федорович снова попал под пьянящий шарм Евы Александровны и гуляя с ней по набережной Монблан. День был в самом разгаре, на небе ни облачка и благоухающая благодать царствовала над гладью Женевского озера. А она ему рассказывала про цветы, и как хорошо будет в Женеве летом, когда они зацветут и прилетят бабочки и случится волшебный синтез красоты, но он вдруг остановился, она же увлеченная собой прошла дальше.
– Все, мне надо к конференции готовиться, – взмолясь сказал он.
– Так Руссо почитайте, у него все про это прописано, – обернувшись, улыбаясь сказала она.
– Так и сделаю. Прощайте, – собравшись с духом, выдавил из себя Алексей Федорович.
– Как?!
– Мне надо идти. Рад был с вами быть, но теперь мне необходимо идти. Не могу более-с. Да. Дела прежде всего, – и он, развернувшись от нее пошел в противоположном направлении. Дойдя до моста Монблан, он сел на извозчика и поехал в Парк Бастионов, где находилась Bibliothèque de Genève.
Основанная в 1559 Кальвиным, чтобы служить им созданной Академии. В 1720 году женевский богослов Ами Луллин приобрел коллекцию иллюминированных рукописей Петау и оставил ее библиотеке в 1756 году. В 1872 году библиотека переехала в нынешнее здание рядом с Бастионами Унии. Это был трехэтажный господский особняк, выстроенный в викторианском стиле.
Зайдя в читальный зал, Алексей Федорович, сразу обратился к библиотекарю с просьбой предоставить сочинения Руссо. Но она его не поняла и все повторяла: Руссо, руссо, имея в виду, что он русский. Он поддакивал и жестами показывал, что ему нужны книги. Молодая женщина, улыбаясь и не понимая, что хочет от нее этот русский, пустым взглядом смотрела на него. И сколько бы это продолжалось, пока к ним не подошел один пожилой мужчина в очках с сильной диоптрией.
– Жан Жак Руссо, вам нужен? – спросил он на чистом русском языке.
– Да, – обрадованно ответил Алексей Федорович.
– Что же, вам рукописи его нужны или печатные произведения? – спросил незнакомец.
– Печатные.
– Прекрасно! А что именно вы хотите прочесть?
– Все, – тяжело выдохнув, ответил Алексей Федорович.
Пожилой мужчина тогда обратился к библиотекарше на французском языке, и та утвердительно кивнула головой и через несколько минут принесла стопку книг.
