Клянусь свиданием с тобой
И вновь грозящею разлукой.
Клянусь сонмищем духов,
Судьбой братии мне подвластных,
Мечами ангелов бесстрастных,
Моих недремлющих врагов;
клянусь небом я и адом,
Земной святыней и тобой,
Клянусь твоим последним взглядом,
Твоею первою слезой,
Незлобных уст твоих дыханьем,
Волною шелковых кудрей,
Клянусь блаженством и страданьем,
Клянусь любовью моей:
Я отрекся от старой мести,
Я отрекся от гордых дум;
Отныне яд коварной лести
Ничей уж не встревожит ум;
Хочу я с небом примириться,
Хочу любить, хочу молиться,
Хочу я веровать добру.
Слезой раскаянья сотру
Я на челе, тебя достойном,
Следы небесного огня —
И мир в неведенье спокойном
Пусть доцветает без меня!
О! верь мне: я один поныне
Тебя постиг и оценил:
Избрав тебя моей святыней,
Я власть у ног твоих сложил.
Твоей любви я жду, как дара,
И вечность дам тебе за миг;
В любви, как в злобе, верь, Тамара,
Я неизменен и велик.
Тебя я, вольный сын эфира,
Возьму в надзвездные края;
И будешь ты царицей мира,
Подруга первая моя;
Без сожаленья, без участья
Смотреть на землю станешь ты,
Где нет ни истинного счастья,
Ни долговечной красоты,
Где преступленья лишь да казни,
Где страсти мелкой только жить;
Где не умеют без боязни
Ни ненавидеть, ни любить.
Иль ты не знаешь, что такое
Людей минутная любовь?
Волненье крови молодое, —
Но дни бегут и стынет кровь!
Кто устоит против разлуки,
Соблазна новой красоты,
Против усталости и скуки
И своенравия мечты?
Нет! не тебе, моей подруге,
Узнай, назначено судьбой
Увянуть молча в тесном круге,
Ревнивой грубости рабой,
Средь малодушных и холодных,
Друзей притворных и врагов,
Боязней и надежд бесплодных,
Пустых и тягостных трудов!
Печально за стеной высокой
Ты не угаснешь без страстей,
Среди молитв, равно далеко
От божества и от людей.
О нет, прекрасное созиданье,
К иному ты присуждена;
Тебя иное ждет страданье,
Иных восторгов глубина;
Оставь же прежние желанья
И жалкий свет его судьбе:
Пучину гордого познанья
Взамен открою я тебе.
Толпу духов моих служебных
Я приведу к твоим стопам;
Прислужниц легких и волшебных
Тебе, красавица, я дам;
И для тебя с звезды восточной
Сорву венец я золотой;
Возьму с цветов росы полночной;
Его усыплю той росой;
Лучом румяного заката
Твой стан, как лентой, обовью,
Дыханьем чистым аромата
Окрестный воздух напою;
Всечасно дивною игрою
Твой слух лелеять буду я;
Чертоги пышные построю
Из бирюзы и янтаря;
Я опущусь на дно морское,
Я полечу за облака,
Я дам тебе все, все земное —
Люби меня!..
– Однажды вы познали мою жажду, однажды вы познали мое томление души. Во зло, мое доверие к вам однажды, вы готовы употребить?! Обещаете ли, что я, для вас сделав исключенье, не пожалею более никогда. Его не тронете и не погубите, а окружите опекой и за мое к вам благоволенье, направите его, и к политическим вершинам его вы поведете? И в том поможете ему? В сем сударь, вы клянетесь?
– Я в исполнение мечты, готов любые дать обеты. Что хотите? Чем доверие ваше заслужить? Я власть вам над собою дам. Буду вам покорен словно пес, любое ваше желание будет для меня закон. За миг любви, я жизнь свою вам предлагаю. Властвуйте!!! Клянусь добуду все для вас, чего хотите, но только дайте у ручья вашей любви напиться вдоволь, иначе ночь пройдет и унесет меня, иссохну я, прошу не дайте умереть, – говорил это Петр Моисеевич, а сам с каждой своей фразой все ближе к ней подходил.
XI
Демон
И он слегка
Коснулся жаркими устами
Ее трепещущим губам;
Соблазна полными речами
Он отвечал ее мольбам.
Могучий взор смотрел ей в очи!
Он жег ее. Во мраке ночи
Над нею прямо он сверкал,
Неотразимый, как кинжал.
Увы! злой дух торжествовал!
Смертельный яд его лобзанья
Мгновенно в грудь ее проник.
Мучительный ужасный крик
Ночное возмутил молчанье.
В нем было все: любовь, страданье,
Упрек с последнею мольбой
И безнадежное прощанье —
Прощанье с жизнью молодой,
Слов ни с ее стороны, ни с него уже не было. В ней мысль мелькнула: “Сама сгорю – его спасу’’. Она сдалась, как кроткая овечка, раскрыв уста приняла его. Он хищник, свою добычу настигнув завладел ею безраздельно и утоляя аппетит, вонзил в нее свое жало наслажденья – в ней корни прорастив. И ночь была и день потом пришел, а он все пил ее, и жажда его не знала меры, пока огонь страсти в нем не стих.
XII
В то время сторож полуночный,
Один вокруг стены крутой
Свершая тихо путь урочный,
Бродил с чугунною доской,
И возле кельи девы юной
Он шаг свой мерный укротил
И руку над доской чугунной,
Смутясь душой, остановил.
И сквозь окрестное молчанье,
Ему казалось, слышал он
Двух уст согласное лобзанье,
Минутный крик и слабый стон.
И нечестивое сомненье
Проникло в сердце старика…
Но пронеслось еще мгновенье,
И стихло все; издалека
Лишь дуновенье ветерка
Роптанье листьев приносило,
Да с темным берегом уныло
Шепталась горная река.
Канон угодника святого
Спешит он в страхе прочитать,
Чтоб наважденье духа злого
От грешной мысли отогнать;
Крестит дрожащими перстами
Мечтой взволнованную грудь
И молча скорыми шагами
Обычный продолжает путь.
М.Ю. Лермонтов
ИСКУПЛЕНИЕ
Прошло десять дней с тех пор, как Алексей Федорович, последний раз виделся с Евой Александровной, когда их идилию нарушил внезапный визит Петра Моисеевича. Это время было для него тяжелое, если не сказать трагическое. Ему было безумно стыдно за свое трусливое бегство от нее, чувство совести буквально поедало его, коря за то, что он не принял смерть во имя ее чести.
Его периодически кидало из огня в полымя. То он напивался до потери сознания, то часами стоял перед крестом, молясь до седьмого пота. И совесть восклицательно шептала ему:
Что проще…
Ненавидеть легче, чем любить,
Как и по себе других судить.
Обижаться легче, чем прощать,
Миловать трудней, чем обижать…
Легче разрядить обойму зла,
Чем доставить капельку тепла.
Легче волю дать дурным словам,
Чем не нанести словесных ран.
Проще совесть взять – и усыпить.
Только как без совести-то жить?
Пустоту в душе заполнить – чем?
Вот она – дилемма из дилемм:
Быть ли человеком, что сложней,
Или жить по-скотски, без затей…
(Неизвестный поэт).
И вот предаваясь своим душевным метаниям В один из дней, Алексей Федорович вдруг услышал, как колокольчик над его дверью зазвенел. Этот звук донесся до него сквозь пелену сумбурных мыслей, в которое было окутано его сознание. Он медленно встал и подойдя к двери открыл ее.
– О, Боже!!! Что вы сделали над собою? – Вскрикнула Ева Александровна, увидев его. На нее смотрело лицо дикаря.
– Я?! Молюсь, – тихо ответил Алексей Федорович.
– Вы, когда в последний раз в бане были? – Спросила она.
– Ну, недели две назад, – почесав голову ответил Алексей Федорович.
– Знаете, что вам скажу? Я, пока вы в таком виде изволите быть, и вас от этого не тошнит, даже как-то удивительно, не собираюсь больше продолжать с вами разговор. Либо вы сейчас встаете, и мы с вами идем в bains des pâquis, либо я ухожу, и вы больше меня не увидите.
– В баню, – утвердительно ответил Алексей Федорович.
И они тут же собрались и поехали в купальню Бень-де-Паки, расположенную на левом берегу Женевского озера, где Алексея Федоровича, вернули к первозданности и чистоте, подстригли его бороду и волосы на голове, так, что он предстал перед Евой Александровной, в совершенно ином виде.
– С возвращением!!! – лучезарно улыбаясь провозгласила Ева Александровна, когда Алексей Федорович предстал перед ней в обновленном виде.
– ?!
– Вижу вас снова прежним, тем, кого люблю и боготворю, но нам нужно идти, – пояснила она и увлекла его к выходу.
Они вышли на улицу и поймали извозчика, который повез их к Place de Neuve, где находился Музей искусств сестер Рат. Когда подъехали к площади, то их встретил конный памятник национальному герою Швейцарии – генералу Дюфуа.
Сидящий на коне генерал в мундире держал одну руку поднятой, символизируя как свою честную службу отечеству, и благожелательность к согражданам.
– Такой же маленький, как Наполеон, – заметил Алексей Федорович, – а зачем мы сюда приехали?
– Это культурный центр Женевы. Вон Гранд театр. Я жажду искупления себя, перед вами, потому нам сюда, – сказала Ева Александровна.
И они подошли к деревянному входу неоклассического светлого здания с шестью колоннами, поддерживающими треугольный фронтон. Его фасад облицован красным темным камнем разных оттенков. Они резво начали подниматься по лестнице Musée Rath.
Унаследовав деньги погибшего брата Симона Рата в 1819 году на русской военной службе, его сестры Генриетта и Жанна-Франсуаза Рат в 1824 году при содействии городской администрации начали строительство этого «Храма муз». Строительными работами руководил швейцарский архитектор Самюэль Воше-Кремьё, взявшего за образец античную храмовую архитектуру. В 1826 году состоялось открытие музея и в него были помещены картины, которые не поместились в Лувре и были отправлены в 1798 году в Женеву.
Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж и там в первом же зале их встретила мраморная композиция «Венера и Адонис» 1794 года. Первая неаполитанская, пятилетняя работа Антонио Канова, знаменитого скульптора неоклассицизма, который приехав в Рим после окончания венецианской Академии художеств. Под впечатлением от прикосновения, в Вечном городе, к миру античности он сказал: «Великое наследие, нужно держать в уме, чувствовать в крови, пока оно не станет естественным, как сама жизнь».
Ева Александровна и Алексей Федорович, замерли перед ней, но персонажи скульптурной композиции словно их не замечали. Адонис – популярнейший герой античности обнял Венеру, которая прикасается к его лицу, в мольбе к нему остаться с ней, но всей позицией своего тела он свидетельствует наблюдателям, о мысли продолжить путь.
– Не ходите на охоту. Марс убьет вас там. Останьтесь со мной. Я уберегу вас, от него. Революция – это, яд, – прошептала Ева Александровна.
Алексей Федорович, пристально посмотрел ей в глаза, о она едва каснулась его подбородка, и тут, словно искра, между ними вспыхнул немой диалог:
О ты, кто для меня всего милей,
Цветок полей и воплощенье грезы,
Ты лучше нимф, ты краше всех людей,
Белее голубка, алее розы!
Ты одарен такою красотой,
Что мир погибнет, разлучась с тобой.
Пусть губ нам пресыщенье не замкнет,
Пусть голодом томятся в изобилье…
В них бледность или алость расцветет,
Чтоб счет мы поцелуям позабыли…
И летний день мелькнет, как быстрый час,
В забавах упоительных для нас!»
Меня молил, как ныне я взываю,
