Перейти к содержанию

S-T-I-K-S. «А» — значит атомиты!

Автор:

4,8 80+ оценок читателей Рунета
Категория
Боевая фантастика
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
12+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Однажды очнувшись на рассвете в незнакомом городе, я не помнил, как я тут оказался и кто я такой. Вокруг меня творился чёртов зомби-апокалипсис, а лучи солнца оставляли на коже ожоги. Что делать? Прятаться, спасаться, бежать? В такой ситуации естественно отступить, но обстоятельства вынудили меня принять бой. Чтобы выжить в мире монстров, мне предстоит поверить в себя и понять, кто я такой, а после этого обрести силу. Зачем? Я собираюсь не просто остаться в живых и выстоять против всех опасностей мира под названием Улей, но и преуспеть.

Читать «S-T-I-K-S. «А» — значит атомиты!» — Алексей Елисеев онлайн

Страница 2 из 3

– Тебе… тебе нравится, малыш?

Чем для меня, тогда было супружество? Прежде всего, огромной, всепоглощающей ответственностью. Но если до встречи с Лией я всячески избегал этой ответственности, как огня, предпочитая легкие, ни к чему не обязывающие отношения, то сейчас, глядя в ее сияющие глаза, я готов был нести это бремя, эту ношу, с радостью и гордостью. Готов был свернуть горы ради нее.

Внезапно понял, что не дышу уже почти минуту. Как-то незаметно, сам того не осознавая, я затаил дыхание, с замиранием сердца наблюдая, как моя эфиопская принцесса плавной, кошачьей походкой, словно осматривая свои новые владения, пошла по комнатам. Ее бедра изящно, соблазнительно покачивались в такт ее пружинистым, легким шагам. Длинное, облегающее платье подчеркивало каждый изгиб ее совершенного тела.

«Какая же она все-таки славная! Невероятная! Моя!» – волна нежности и какого-то щенячьего восторга поднялась изнутри, когда я поймал в фокус своего зрения точеный, гордый профиль на фоне окна, залитого солнечным светом.

– Ты даже помнишь про мою йогу, Арк? – рассмеялась Лия своим низким, бархатным смехом, который всегда заставлял мое сердце биться чаще.

Она обернулась, и ее глаза, черные, как южная ночь, лучились весельем. Она смотрела на эти, по ее меркам, наверное, «царские хоромы», где ей только что, по сути, предложили руку и сердце.

– Неожиданно, право слово. Ты так всегда скептически на меня смотрел, когда я расстилала свои коврики и принимала эти свои «неудобные» асаны. А в итоге… даже сам вспомнил!

Она подошла ко мне и игриво ткнула тонким пальчиком мне в грудь. Ее улыбка сверкала, как тысячи солнц, освещая все вокруг. Лия внимательно, но без тени снобизма или разочарования, осматривала эту небольшую, по моим, меркам, квартиру и, кажется, изо всех сил старалась не рассмеяться от понимания того, что для абсолютного, подавляющего большинства жителей этого огромного, перенаселенного города эти две скромные комнаты, крошечная кухня и раздельный санузел фактически были бы несбыточной мечтой, верхом всех желаний.

– Вот только ты немного врешь, дорогой мой, – лукаво подмигнула она, чуть отстраняясь и делая вид, что обиделась. – Отсюда до метро не пятнадцать, а все семнадцать минут. Я точно знаю, я ходила пешком из этого района, когда жила в студенческой общаге неподалеку, на той стороне проспекта.

Лие было хорошо, легко и спокойно рядом со мной. Это чувствовалось в каждом ее движении, в каждом взгляде, в каждой улыбке. Она еще раз внимательно огляделась по сторонам, словно ища что-то очень важное для нее, что-то, что могло бы сделать это пока еще чужое пространство по-настоящему «своим». Что-то не самое популярное и модное здесь и сейчас, но очень значимое для нее. И кое-что все же нашлось. В углу гостиной, на небольшой тумбочке, стоял старенький, но вполне рабочий музыкальный центр. Она улыбнулась еще шире, и в ее глазах заплясали озорные искорки. С нескрываемым обожанием она посмотрела на меня, парня, который по-прежнему немного неловко стоял посреди комнаты, как истукан, не сводя с нее восторженного взгляда, наблюдая за каждым движением своей ненаглядной.

А та, тем временем, уже хозяйничала у музыкального центра. Легко, словно бабочка, пробежалась тонкими пальчиками по старым, механическим, связанным напрямую с деталями считывающего устройства кнопкам, открывая пыльный лючок для загрузки компакт-дисков – носителей информации, что уже давно, казалось, вышли из моды и повседневного обихода, уступив место цифровым форматам. Но Лия не сдавалась, она продолжала свои поиски. Ведь рядом с музыкальным центром, на полке, стояла целая вереница разноцветных пластиковых коробочек с этими самыми круглыми, переливающимися на свету дисками. И вот, после недолгого перебирания, девушка с победным видом достала один из них, аккуратно вставила его в считывающее устройство, с характерным щелчком закрыла крышку, с какой-то особенной хитринкой в своих черных, как безлунная ночь, глазищах посмотрела на меня и решительно нажала на кнопку «Play».

– Готов? – спросила она шепотом, и в ее голосе слышались нотки предвкушения.

После короткой паузы, наполненной тихим шипением и щелчками, из динамиков полилась музыка. Удивительная, незнакомая мне, но какая-то очень настоящая, цепляющая за душу:

Куда бы ни приплыл моряк,

За золото и серебро

Его везде поднимут флаг,

Ему всегда нальют вино.

Когда моряк на берегу,

Все девушки бегут к нему.

Они сигают из штанов,

Меняя деньги на любовь…

Это был альбом какой-то старой, почти забытой группы, записанный, наверное, лет сорок назад, если не больше. Музыка, которая, казалось, проникала прямо в самую глубину души, затрагивая какие-то потаенные струны. Немного грустная, немного ироничная, но невероятно искренняя. Но возможно ли было танцевать под такую, немного меланхоличную мелодию? Как оказалось – да! Еще как возможно! Ведь именно этим немедленно и занялась моя Лия, плавно, почти гипнотически двигаясь в такт музыке. Ее движения были плавными и тягучими, как мед, полными какой-то первобытной грации и чувственности. Тихий, чуть хрипловатый мужской голос вокалиста, мягкие, обволакивающие звуки гитары и ударных, и невероятная, завораживающая красота ее танца.

Слова песни, простые, но емкие, проникали прямо в самую суть, рассказывая вечную историю о свободе, дороге и мимолетности любви.

– Ну что же ты стоишь, как истукан, Арк? – смеясь и улыбаясь своей самой ослепительной улыбкой, позвала Лия, грациозно протягивая мне руку. – Присоединяйся! Мы же только что, можно сказать, обручились! Почему бы нам и не станцевать наш первый танец в нашем новом доме?

– Какая-то очень уж старая песня, тебе не кажется? – улыбнулся я, подходя вплотную к своей возлюбленной и осторожно беря ее за руку. Ее кожа была горячей и гладкой, как шелк. – Может, поставишь что-нибудь более зажигательное? Музыку, полную африканской страсти и огня, под стать тебе?

Танцевал я, надо признаться, немногим лучше, чем пел. А пел я исключительно в состоянии сильного алкогольного опьянения и только тогда, когда меня очень, ну очень сильно об этом просили. Причем, ни один из тех смельчаков, кто имел неосторожность об этом попросить, больше никогда не повторял своих попыток привлечь меня, к вокальным упражнениям. Даже когда я был безусым кадетом в военном училище, во время исполнения строевых песен на плацу, я всегда старался компенсировать полное отсутствие музыкального слуха и голоса количеством выдаваемых децибел. Проще говоря, я орал строевую песню так, что у меня от натуги надувались жилы не только на шее, но и на заднице.

Оказавшись рядом со своей невестой, я, как и ожидалось, начал довольно нелепо и неуклюже двигать тазом и локтями, пытаясь изобразить некое подобие танца и демонстрируя при этом полное, абсолютное отсутствие какой-либо пластики или чувства ритма. Выглядело это, наверное, комично и жалко.

Именно в такие моменты я особенно остро, почти болезненно, понимал, насколько сильно я отличаюсь от этой экзотической, невероятно одаренной красотки. Мы были как негатив и позитив, как лед и пламень, как север и юг. И наша внешность – это было последнее, что меня волновало в этом сравнении. Лия была очень музыкальной, артистичной и, несомненно, безмерно талантливой во всем, за что бы она ни бралась. А я… Ну, а я, как уже было сказано, в лучшем случае умел только немузыкально орать строевые песни. Лия была невероятно свободолюбива, эмоциональна, импульсивна, как дикий огонь. А я, Солнечников, в первую очередь умел ходить строем и подчиняться приказам. Иногда тяжелые, гнетущие сомнения накрывали меня с головой, заставляя задаваться вопросом: а сможем ли мы быть вместе? Достойен ли я ее? Но стоило мне только увидеть свою эфиопскую принцессу, заглянуть в ее сияющие глаза, как я тут же забывал и обо всех своих сомнениях, и о комплексах, и о… да вообще обо всем на свете. Казалось, что рядом с ней я становлюсь в сотню раз сильнее, увереннее, и даже, как ни странно, чуточку музыкальнее.

Та ночь, наша первая ночь в нашем новом доме, прошла словно в каком-то волшебном, счастливом тумане. Мы долго говорили, смеялись, строили планы на будущее, а потом просто лежали обнявшись, слушая тишину и стук сердец друг друга. Молодые, влюбленные и полные надежд, мы успокоились и уснули только под самое утро, когда первые лучи солнца уже робко заглядывали в окна. Следующий день также, казалось, не обещал никаких особых сюрпризов или потрясений, однако они все-таки случились, и, как это часто бывает в жизни, оказались далеко не самыми приятными…

И вот я здесь, в тёмной каморке механика, с обрывками этих чужих, но таких живых воспоминаний в голове. А за стенами – заражённые и запах смерти. Передо мной на верстаке та самая брошюрка, которая должна была дать ответы, но лишь породила ещё больше вопросов.

Лия…

Была ли она реальна? Или это просто плод моего больного, воспаленного воображения, отчаянная попытка уцепиться за остатки человечности в этом аду? Я не знал. Но одно знал точно: я должен выжить. Хотя бы для того, чтобы попытаться найти ответы.

06. Схватка

Сон, если это поверхностное, тревожное забытье можно было так назвать, был рваным и чутким, как натянутая струна. Я проваливался в него и тут же выныривал, словно боясь упустить что-то важное, какой-то звук, какое-то движение в этом новом враждебном мире. Но те немногие обрывки сновидений, что удавалось ухватить, были на удивление яркими, красочными, почти осязаемыми. Они казались куда более реальными, чем мое нынешнее тусклое, черно-белое, словно выцветшая фотография, существование. В разуме, как назойливые мухи, все еще витали обрывки каких-то планов, смутные тени мыслей и бледные, полупрозрачные призраки надежд того, другого Арка, которым я когда-то был.

Развалившись в старом, продавленном, скрипучем кресле, я откровенно бессмысленно, с какой-то тупой апатией, пялился на покрытые облупившейся, потрескавшейся краской стены цеха, на грязный, истоптанный линолеум главного помещения, залитый косыми, холодными лучами утреннего солнца. Сколько я так «проспал»? Пара часов, не больше. Нет, наверное, все-таки больше, ведь задремал я, когда первые, робкие отблески зари только-только начали окрашивать свинцовый горизонт. Сейчас солнце уже поднялось достаточно высоко, но все еще ощущалась утренняя прохлада. Видимо, мой вынужденный отдых продлился не так уж и долго, но мне, на удивление, хватило и этого.

Чувствовал я себя все еще далеким от какой-либо нормы, разбитым и вымотанным, однако спать больше не хотелось. Тело ломило, голова была тяжелой, но какая-то внутренняя пружина, взведенная до предела, не давала расслабиться. Помогло ли то странное «лекарство», которым угостил меня случайный встречный, этот живун, или свою роль сыграли обильная, хоть и не слишком аппетитная, пища и какой-никакой, но все же отдых, было неясно. Тем не менее, факт оставался фактом: мне стало значительно лучше, чем вчера. Появилась ясность в мыслях, и даже силы, казалось, немного прибавилось.

Однако, едва успевшее подняться настроение вновь рухнуло в пропасть отчаяния после того, как я сделал несколько глотков теплой минералки из бутылки и с ужасом обнаружил, что у меня шатается еще один зуб. Передний. Если так и дальше пойдет, то очень скоро мне придется ходить беззубым, как старому деду. Конечно, как показали предыдущие «потери», на их месте, скорее всего, отрастут новые, эти странные, острые, как бритва, гребешки. Но пока это произойдет, мне будет банально нечем жевать твердую пищу. Перспектива, мягко говоря, не самая радужная.

В просторном, гулком промышленном помещении царила гнетущая, почти физически ощутимая тишина, нарушаемая лишь моим собственным прерывистым дыханием да редким скрипом старого кресла. Я решил попробовать еще немного подремать, попытаться урвать хотя бы час полноценного сна, но сон упорно не шел. В голову, как непрошеные гости, лезли различные тягостные, сумбурные мысли. И самой гадкой, самой навязчивой из них была та, что тихим, вкрадчивым шепотом нашептывала мне на ухо: все, что окружает тебя, нереально, это всего лишь плод твоего больного, воспаленного воображения. Это ты, Аркадий, съехал с катушек, окончательно и бесповоротно, из-за размаха собственной больной фантазии, а может, из-за какого-то неведомого вируса или наркотика.

Где-то в глубине души еще теплилась робкая, почти безумная надежда: а может, все происходящее вокруг – это действительно какая-то очень забористая, детализированная галлюцинация, усугубленная тотальной амнезией? Может, я лежу сейчас в психиатрической клинике, обколотый транквилизаторами, а весь этот кошмар – лишь игра моего подсознания? Ага… Как же… А чья тогда отрубленная, уже начавшая разлагаться рука валяется у двери заднего входа, привлекая жирных зеленых мух? Неужели это я, в припадке безумия, оттяпал конечность какому-нибудь несчастному санитару из дурдома? Нет, это, скорее, уже не человеческая рука, а звериная лапа, заканчивающаяся мощными уплощёнными когтями. И она более чем реальна, на плод воспаленного воображения это жуткое зрелище совсем не походит.

А тот незнакомый мужик, давший мне выпить эту бурду под названием «живун»? Ведь он-то, черт возьми, был вполне реален, из плоти и крови! И та самая брошюрка, которую он меня снабдил, до сих пор лежит у меня в кармане, я чувствую ее жесткие края. Она тоже осязаема и вещественна, её можно потрогать, прочитать. Я, конечно, не стану с пеной у рта утверждать, что с ума сходят исключительно поодиночке, ведь история знает примеры массовых психозов. Была же, например, та знаменитая «эпидемия» психических расстройств в Матушке России на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков. Называлась она тогда почти ласково, даже как-то по-домашнему – «кликушество». Историки утверждают, что хрупкая психика простых людей не выдержала тогда кардинальных церковных реформ, проводимых патриархом Никоном, так как церковь для них веками воспринималась чем-то незыблемым, постоянным, основой мироздания. Может, оно и так, кто теперь разберет. Но было это очень и очень давно, и что конкретно тогда вызвало эти массовые психические отклонения, до сих пор точно неизвестно.

Вот… опять! Откуда в моей голове эти исторические факты, эти детали? Я не помню имени своего лучшего друга из прошлой жизни, если он у меня вообще был. Я даже не уверен до конца, что та прекрасная, сияющая Лия, которая является мне в этих странных, обрывочных снах – это действительно моя невеста, а не просто плод моих тайных желаний. А эту совершенно ненужную, бесполезную в данный момент информацию мой мозг, будь он неладен, прямо-таки с готовностью пожевал-пожевал, да и выплюнул в бурлящий поток моих мыслей. Зачем мне это сейчас? Чтобы окончательно убедиться в том, что с моей головой не все в порядке?

Итак, тот непреложный факт, что я каким-то непостижимым образом попал в другой, чужой, враждебный мир, я, кажется, принял. Но принял пока только на уровне холодного, отстраненного разума. Глубинного, эмоционального осознания этого факта, его окончательного принятия, пока нет. Видимо, из-за того, что я инстинктивно, всеми силами стараюсь отмахнуться от этой жестокой, неумолимой реальности, у меня до сих пор сохраняется это странное, диссоциативное ощущение, будто я наблюдаю за самим собой со стороны, как за персонажем какого-то мрачного, низкобюджетного фильма ужасов.

Было стойкое, почти навязчивое впечатление, что я вижу дурной сон, или, в лучшем случае, являюсь невольным участником какого-то чудовищного, изощренного розыгрыша. Вместе с тем, мой мозг, цепляясь за остатки логики, прекрасно понимал, что ни один, даже самый жестокий розыгрыш, не зайдет так далеко, чтобы в результате него появлялись настоящие отрубленные конечности, а отнятая ржавым, щербатым топором человеческая (или нечеловеческая) рука, покрытая запекшейся кровью, сиротливо пылилась неподалеку от входа. В этом я, к своему ужасу, уже успел убедиться самолично. Меня непроизвольно передернуло от волны отвращения, подкатившей к горлу.

Я сделал еще несколько глотков минеральной воды, пытаясь прогнать дурноту, и окончательно понял – всё, больше не заснуть. Меня буквально раздирало на части жгучее, нетерпеливое любопытство, но я понимал, что надо дать выспаться тому мужику, которого я встретил вчера. Он, как-никак, мой единственный источник информации в этом проклятом месте. И прежде чем я смогу задать ему все те вопросы, что сейчас назойливо толкались и роились в моей голове, ему нужно было отдохнуть.

Я сидел в скрипучем кресле, погруженный в свои невеселые размышления, и рассеянно наблюдал за причудливой игрой света и тени, пробивающихся сквозь густую листву старого, раскидистого дерева, росшего прямо под окнами цеха. В какой-то момент мне показалось, что что-то не так. Что-то неуловимо изменилось в этой привычной картине. Понять, что конкретно меня насторожило, я сначала не смог. А потом, как удар молотком по голове, пришло внезапное, леденящее душу понимание – тень! Тень на стене была неправильная! Она двигалась не так, как должна была двигаться тень от колышущихся на ветру листьев.

Простой, беглый, незаинтересованный взгляд ни за что не отыскал бы в этом едва заметном, блеклом и медленно ползущем по стене пятне искаженную тень крадущегося, вооруженного человека. Но мое новое, обостренное ночное зрение, которое, как оказалось, работало и при дневном свете, хоть и в несколько ином режиме, уловило эту аномалию. Неужели я смог обнаружить своего «гостя» даже под действием его хваленого Дара скрытности? Как именно работает эта его сверхъестественная способность, я уже примерно знал из той самой брошюрки, и даже видел ее в действии вчера. И сейчас я отчетливо видел, как эта искаженная, едва различимая тень бесшумно прокралась мимо меня, направляясь в сторону бытовки, где, по его мнению, я должен был спать.

Как только «гость» миновал меня, я, стараясь не издать ни единого звука, плавно поднялся с кресла. Прежде чем осторожно, на цыпочках, выглянуть из-за угла мастерской, чтобы посмотреть, что именно тот собрался делать, я крепче сжал в руке тяжелый, ржавый топор, который предусмотрительно прислонил к креслу. Сердце заколотилось в груди, как пойманная птица.

Первой, инстинктивной мыслью было: «Хочет напугать меня, спящего! Сыграть злую шутку, проверить реакцию!» А следом, холодной змеей, проползла вторая, куда более тревожная мысль: «А вдруг… вдруг нет? Вдруг его намерения куда серьезнее?»

Затаившись в густой тени от станка, я увидел, как мужик, мой вчерашний «спаситель», плавно, словно вытекая из воздуха, проявился из своего скрыта. Он стоял в дверях бытовки, его «Калашников» был изготовлен к бою. Он тщательно прицелился из автомата и три раза коротко, отсечками, выстрелил по тому самому дивану, на котором я провел предыдущую ночь. В полумраке бытовки скинутый на мое вчерашнее лежбище ворох старой одежды и тряпья действительно легко можно было принять за спящего человека.

– Фу… Ну и вонища же здесь… Атомиты, мля… Как дикие звери… Где спать, там и срать умудряются… – брезгливо пробормотал мой несостоявшийся убийца, зажимая нос свободной рукой.

Его «Калаш» по-прежнему висел у него на шее, на ремне, и правой рукой он крепко удерживал оружие. Палец его, я это видел, лежал на спусковом крючке. Этот «гость» был готов начать стрелять в любой момент, без предупреждения. Левой рукой он полез в карман и достал небольшой тактический фонарь.

Что делать? При свете фонаря он очень быстро поймет, что продырявил пулями всего лишь старый, просиженный диван и кучу тряпья. Нужно было что-то делать, и делать немедленно, прямо сейчас. Сердце пустилось в безумный галоп и застучало так громко, с такой оглушительной силой, что я на мгновение удивился, как это враг еще не услышал этот грохот.

Несколько раз раздраженно щелкнув переключателем фонаря, мужик, наконец, добыл из него тусклый, дрожащий луч света. И в этот самый момент я, переложив топор в мгновенно вспотевшую левую ладонь, заметил на верстаке, рядом с собой, тяжелый слесарный молоток. Пока враг еще не успел понять, что именно он видит в свете фонаря, я сделал один тихий, пружинистый шаг из тени.

Резкий замах, молниеносный бросок… Бац!

Молоток только кажется легким и безобидным инструментом. А когда он, описав в воздухе короткую дугу, со всей дури прилетает в череп… Метнул я его от души, вложив в этот бросок всю свою злость, весь свой страх и всю свою пролетарскую ненависть к этому вероломному ублюдку. И я попал. Хорошо попал, прямо в висок. Глухой, тошнотворный звук удара металла о кость эхом прокатился по всему цеху. Вражина охнул, выронил фонарь, который с дребезгом покатился по полу, и инстинктивно закрыл лицо руками. Увы, нокаутировать противника с одного удара у меня не получилось. Он оказался крепче, чем я думал. Палец мужика на спусковом крючке автомата непроизвольно дернулся и нажал на спуск. Автомат, подпрыгнув у него на груди, выплюнул длинную, беспорядочную очередь. К счастью, все пули ушли в стену бытовки, не задев меня. Что-то там с грохотом разбилось, что-то с лязгом упало, раздался пронзительный визг рикошетов от бетонных стен.

Я рванул вперед, к нему, но на полпути замешкался, растерялся на долю секунды – мужик исчез! Просто растворился в воздухе. Через один судорожный удар сердца я понял, что он снова воспользовался своим сверхъестественным Даром скрытности. Я бросился дальше, туда, где он только что стоял, однако драгоценный момент внезапности был безвозвратно утрачен. Обух моего топора, которым я рубанул наотмашь, не нашел своей цели и лишь бесполезно, с досадным свистом, взрезал воздух.

Чисто по наитию, по какому-то звериному чутью, я отпрыгнул с того места, где только что стоял, назад и в сторону – и как же вовремя я это сделал! В ту же секунду раздался выстрел! В ушах отчаянно, до боли, зазвенело, но по звуку выстрела я смог примерно сориентироваться и определить новое местоположение невидимого противника. И я прыгнул, как дикий зверь, в ту сторону.

Сокрушительный, ослепляющий удар прикладом автомата прямо в лицо отбросил меня на пол, как тряпичную куклу. Мой рот мгновенно наполнился горячей, соленой кровью и мелкими, острыми обломками зубов. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и на мгновение я потерял ориентацию в пространстве. Но разлеживаться было нельзя, это сейчас равносильно смерти. Превозмогая дикую боль и тошноту, я из последних сил перекатился в сторону, и снова – удачно! В ту же секунду раздалась короткая, злая очередь. Пули с треском пробили и разлохматили линолеум на том самом месте, где я только что безвольно валялся. Звук выстрелов, прокатившийся гулким эхом по всему помещению, опять, как ни странно, указал мне, где именно спрятался мой невидимый противник.

Вскочив на ноги с неожиданной для самого себя резвостью, я, не целясь, наугад, метнул в ту сторону свой топор. И сразу же отскочил в сторону, готовясь к новой атаке. Но это оказалось излишним. На этот раз я попал!

Я не могу сказать, что умею хорошо бросать топоры, да и вообще какие-либо предметы… Откуда у меня мог взяться такой навык? Ведь метать топор мне, насколько я помню, не приходилось ни разу в моей прошлой жизни. Да и не острой, рубящей частью он попал в цель, а ударил врага тупым обухом куда-то в область груди или даже, судя по его реакции, в солнечное сплетение. Мужик сдавленно, хрипло охнул и вывалился из своего «скрыта», как мешок с картошкой. Он скорчился на полу, судорожно хватая ртом воздух, силясь сделать хотя бы один спасительный вдох.

Я, не теряя ни секунды, набросился на поверженного противника, как коршун на добычу. Выкрутил из его ослабевших, дрожащих рук «Калашников» и, не задумываясь ни на мгновение, не испытывая ни капли жалости, от души, со всего размаха, ударил врага тяжелым прикладом автомата прямо в лицо. Что-то там внутри его черепа влажно, отвратительно хрустнуло.

В каморке механика, где я провел остаток ночи, я видел моток прочных пластиковых хомутов. Ими я, пока мужик находился в глубоком обмороке, туго стянул ему руки за спиной и ноги.

Только после этого, сплевывая на пол вязкую, темную кровь, смешанную с осколками зубов, я окончательно разоружил своего пленника, вытащив у него пистолет из кобуры и несколько запасных магазинов к автомату, и тщательно, беззастенчиво опустошил все его многочисленные карманы. Нашел еще одну флягу с живуном, немного еды, нож, зажигалку и еще какие-то непонятные мне мелочи.

Больше всего на свете мне, конечно, в тот момент хотелось просто придушить эту вероломную, двуличную тварь своими руками. Или, поддавшись первобытному, звериному инстинкту, вцепиться зубами ему в горло и загрызть этого несостоявшегося убийцу, как бешеная собака. Взять себя под контроль, унять эту слепую, всепоглощающую ярость, удалось с огромным трудом. Кровавый туман, стоявший перед глазами, и клокочущий в груди первобытный гнев не желали отступать несколько долгих, мучительных минут. Кто-то, возможно, скажет, что несколько минут – это не так уж и много. Однако это не совсем так, вернее, совсем не так. За эти несколько минут с беззащитным, связанным человеком можно сделать очень и очень многое. Слишком многое.

Уговорил я себя оставить в покое этого пленника только одним, чисто прагматичным соображением: эта тварь мне еще нужна. Нужна живой, по крайней мере, на какое-то время. Этот мужик должен ответить на целый ряд очень важных для меня вопросов. А что делать с ним дальше, я решу потом. Время покажет.

Кое-как успокоившись и придя в себя, я, пошатываясь, побрел к кулеру, чтобы отмыться от крови, своей и чужой. Во рту был отвратительный металлический привкус, а все тело болело так, словно меня переехал грузовик. Но я был жив. И это, пожалуй, было сейчас самым главным.

07. Допрос

Удивительно, но едва я взял в руки «Калашников», мои пальцы, словно обладая собственной памятью, легко, быстро и на удивление привычно разобрали его до последнего винтика, а затем так же уверенно собрали обратно. Словно я занимался этим нехитрым, в общем-то, делом далеко не первый раз в своей жизни, а чуть ли не ежедневно. Я внимательно осмотрел и пистолет, который своим грубым, угловатым дизайном и массивными габаритами смутно напоминал какую-то кустарную, сильно упрощенную копию легендарного революционного «Маузера» К-96. Откуда, бес возьми, во мне был этот навык обращения с оружием? Эта мышечная память, эти отточенные до автоматизма движения? Я напрягся, изо всех сил пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть какой-нибудь обрывок воспоминания, связанный с оружием, со стрельбой, но добился только того, что в висках снова мучительно, до тошноты, застучало, а перед глазами поплыли цветные пятна. Я действовал чисто по инерции, на уровне каких-то глубинных рефлексов, моторика не подводила меня, а вот сознание в такие моменты, из-за какой-то непонятной, сработавшей намертво блокировки, превращалось в белый, пульсирующий шум, не позволяющий мне избавиться от удушающей пелены неизвестности, окутывающей мое прошлое.

Хотя я, к своему собственному удивлению, прекрасно понял, что этот «Калаш» – это не боевой автомат, а какая-то гражданская, охотничья его версия, только переделанное под довольно специфический патрон калибра .410 «Магнум». Ожидаемо, что никаких других боеприпасов, кроме этих, при мужике больше не нашлось – только два вида этих самых четыреста десятых «Магнумов»: экспансивные, с характерными двумя крестовыми прорезями на носике пули, предназначенными для увеличения ее останавливающего действия при попадании в мягкие ткани, и бронебойные, с остроконечной пулей в прочной стальной оболочке и, вероятно, с твердосплавным бронебойным сердечником внутри. В совокупности, россыпью по многочисленным карманам его тактической одежды, нашлось приблизительно штук сорок этих патронов, а еще я обнаружил несколько довольно вместительных, двадцатизарядных магазинов к этому «Калашу». Ствол этого «охотничьего автомата», как я успел заметить при разборке, оказался нарезным, что, впрочем, не слишком меня удивило. Это позволяло с большой долей вероятности догадаться: бронебойный патрон из такого оружия, пожалуй, без труда пробьет взрослого оленя вдоль, а экспансивный, с его чудовищной поражающей способностью, наверняка сильно огорчит, если не остановит на месте, даже такого крупного и опасного зверя, как медведь. Или одну из тех тварей, что бродят снаружи.

Пистолет, как оказалось, был также под этот довольно редкий и специфический калибр – .410 «Магнум». Ствол у него был достаточно длинный, что, теоретически, позволяло вести прицельную стрельбу на средней дистанции, метров до пятидесяти, а то и дальше. И, что самое странное, это оружие было оснащено съемным плечевым упором, превращавшим его, по сути, в некое подобие короткоствольного карабина. Но вот зачем понадобились такие сложности с обычным, казалось бы, пистолетом, мой разум понять категорически отказался. Это выглядело как-то избыточно и непрактично.

Помимо этого внушительного арсенала огнестрельного оружия, нашелся у него и неказистый на вид, но, без сомнения, очень добротный и невероятно острый самопальный тесак, выкованный, судя по характерным следам, из куска автомобильной рессоры. Клинок был сантиметров пятьдесят в длину, массивный и тяжелый, способный, наверное, с одного удара перерубить молодое деревце. Также карманах я обнаружил пятнадцать небольших, похожих на горошины, шариков какого-то серо-зеленого вещества, которые он называл «споранами», две более крупные, размером с лесной орех, «горошины» черного цвета, и три одноразовых шприц-тюбика с мутным, желтоватым маслянистым содержимым, которые я извлек из потертой оранжевой пластмассовой коробочки, до боли напоминившей стандартный армейский индивидуальный аптечный комплект АИ-1.

Откуда я узнал, что эти два вида странных шариков называются именно «споранами» и «горошинами»? Да все из той же самой самодельной брошюрки, которую так любезно «подогнал» мне этот мужик вчера, когда так старательно втирался ко мне в доверие, играя роль опытного и заботливого наставника. Информация – страшная сила, особенно в умелых руках.

Пока я сосредоточенно возился с оружием и пересчитывал свою неожиданную добычу, мужик, мой пленник, успел прийти в себя. Он недобро, с затаенной злобой, посмотрел на меня одним своим уцелевшим глазом, но сделал это молча, не проронив ни слова. Лишь громко, прерывисто сопел разбитым носом, то и дело напрягаясь и пытаясь проверить прочность пластиковых пут на своих руках и ногах. Бесполезно, впрочем… Я затянул их на совесть.

Пока мои руки, все так же привычно и уверенно, чистили и смазывали пистолет, на боку которого было грубо, кустарно выдавлено название «S.T.A.L.K.E.R.», я снова погрузился в свои безрадостные мысли. Это название… «Сталкер»… Оно не вызывало у меня ровным счетом никаких ассоциаций, никаких воспоминаний или хотя бы смутных догадок. В голове было по-прежнему пусто, как в хорошо вычищенном барабане револьвера.

Получается, что помню я из своей прошлой, доамнезийной жизни, на самом деле, очень и очень многое. Особенно то, что связано с моторикой, с мышечной памятью и двигательными рефлексами. Ведь мне не пришлось заново учиться ходить, говорить, пользоваться столовыми приборами или, вот как сейчас, разбирать и собирать оружие. Вместе с тем, в моей памяти зияли колоссальные, просто чудовищные провалы. И касались они, в первую очередь, самых базовых, фундаментальных вопросов обо мне самом – кто я, откуда, чем занимался, были ли у меня родные, друзья, любимые…

Я снова обратил внимание на мужика. Пленник по-прежнему неотрывно, с какой-то мрачной обреченностью, пялился на меня своим единственным здоровым глазом – второй уже полностью заплыл огромным, эпического размера синяком багрово-фиолетового цвета. Бровь над этим глазом была глубоко рассечена, и из раны, а также из его разбитого и заметно смещенного в сторону носа, уже натекла на пыльный линолеум приличная лужа темной, запекшейся крови. Хорошо же я его отделал! С каким-то мстительным удовлетворением подумал я. И в тот же миг волна холодной, черной злости снова всколыхнулась во мне. Я поступил с ним правильно, абсолютно правильно. Нечего было покушаться на мою жизнь. Ведь не сделал я ему ничего плохого, просто защищался от вероломного убийцы. Самооборона, чистой воды. Хотя… если бы не проснулся вовремя, сейчас бы на этом полу валялся уже мой труп, изрешеченный пулями. Так что, да, я был прав. В этом новом, жестоком мире, похоже, действует только один закон – убей или будь убитым.

– Убьёшь? – неожиданно хрипло спросил он меня, словно прочитав мои недобрые мысли.

Его голос был слабым и надтреснутым. Я не ответил, продолжая сосредоточенно заниматься сборкой «Сталкера». Пистолет этот, надо сказать, был чертовски тяжелым, неудобным и каким-то несбалансированным. Из-за этого он мне сразу не понравился. Но выбирать сейчас особо не из чего, так что, как говорится, на безптичьи и жопа – соловей. Пойдет и такое оружие на первое время, пока не раздобуду что-нибудь получше. С минуту или около того я молча возился со «Сталкером», щелкая затвором и проверяя работу предохранителя. Вопрос пленника так и повис в напряженном воздухе. Наконец, вбив до упора тяжелый магазин на место и поставив оружие на предохранитель, я снова поднял взгляд на пленника.

– Восможно, – ответил я, и только тут понял, насколько сильно пострадала моя дикция из-за выбитых, выпавших и просто переломанных зубов. Слова получались какими-то шепелявыми, невнятными, и эффект от моей угрозы вышел совсем не тем, на который я рассчитывал. – Восмошно, и нет. Фсе сависит от того, што и как ты будишь отвечать на мои вопросы.

– А какой мне смысл тебе отвечать, если ты меня так и так кокнешь? – с отчаянием в голосе возразил он.

– Умереть мошно тоше по-расному, – спокойно, почти равнодушно ответил я, стараясь говорить как можно четче. – Мошно быстро – от пули в сатылок. А можшно долго и мучительно – подвешенным са руки, пошираемым сашиво этими… пустышами. Выбор са тобой.

Я секунд двадцать холодно, без всякого выражения, пристально изучал лицо пленника, давая ему время осознать всю серьезность своего положения.

А затем добавил, как бы невзначай:

– А мошно и вовсе не умирать. А попробовать дойти туда, откуда ты пришёл… Если, конечно, у тебя хватит на это сил и удачи.

Мужик болезненно поморщился, то ли от моих слов, то ли от усиливающейся боли во всем теле. А я, воспользовавшись паузой, достал из его же кармана флягу с живуном и сделал пару больших глотков. Обжигающая жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось приятное тепло, и боль от полученного удара прикладом в лицо немного отступила. Она все еще была, эта боль, но уже не такая острая, скорее, как неприятные, но вполне терпимые ощущения. Да, прикладом в лицо я тоже получил от этого ублюдка знатно. Мы, так сказать, квиты.

– Ты… ты отпустишь меня? – в голосе связанного бородача проскользнула едва уловимая, слабая, но отчаянная нотка надежды.

Вот оно! Тоненький, едва заметный мостик между нами – его инстинктивное, всепоглощающее желание жить. И на этом желании я собирался сыграть.

– Откуда ты? – коротко спросил я, не меняя тона.

– Да пошёл ты!.. К черту! – злобно выплюнул он.

Мужик для большей убедительности попытался плюнуть в мою сторону, но густая, кровавая харча лишь позорно повисла на его же собственной спутанной бороде. Нет, так дело не пойдет. Терпение мое было не безграничным. Я молча взял со стола его же собственный тесак, подошел к пленнику и одним быстрым, отработанным движением отрезал ему левое ухо. Кровь с запозданием хлынула на его плечо и на пол. Он закричал, дико, пронзительно, извиваясь в своих путах. Когда он, наконец, проорался и немного успокоился, я, вытирая лезвие тесака о его же грязную куртку, снова спокойно задал тот же самый вопрос:

– Следующей я отрублю тебе ступню на ноге. Неважно, правую или левую. Посмотрим, как ты без нее потом поковыляешь назад. Так откуда ты?

– Я… Я… Я не… – он задыхался от боли и страха.

– Головка от часов «Заря», – со скучающим видом перебил я его, снова медленно вставая со скрипучего стула и делая вид, что собираюсь продолжить экзекуцию.

Этот простой психологический прием должен был сработать.

– Я из Приморского! Из Приморского я! – наконец, сломался он, выкрикнув это почти в истерике.

– Что это такое – Приморский? – уточнил я, останавливаясь.

– Стаб… Это крупный стаб… Поселение…

– Где он находится? Конкретнее.

– Далеко… Больше трёхсот километров отсюда… На северо-запад…

– И что же ты так далеко делаешь от своего стаба?

– Я… я трейсер…

– Кто-кто? Повтори, не расслышал.

– Трейсер! Тут так называют… охотников… Охотников на заражённых и… и…

Он снова замялся, колебался несколько долгих, тягучих десятков секунд, и мне это откровенно надоело. Я молча подхватил с пола свой ржавый топор и демонстративно подался вперед, к нему. Стул под моей тяжестью опять устрашающе, протяжно заскрипел.

– Левая или правая? – с ленивым любопытством поинтересовался я.

– Что… что левая или правая? – не понял он, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

– Какая ступня тебе менее дорога? Левую или правую будем рубить? Выбирай.

– Стой! Стой! Стой… Да стой же ты, ублюдок! Я… я простой трейсер! Обычный! Валю этих заражённых тварей за спораны! Только за них!

– Сарашённых и… кого еще? – настойчиво повторил я, не опуская топора.

– И… и атомитов, – наконец, выдавил он из себя упавшим, почти неслышным голосом.

Ну вот. Вот мы и подошли к самому главному, к тому, ради чего, собственно, и затевался весь этот неприятный разговор.

– Так ты назвал меня вчера, когда думал, что я уже мёртв, – напомнил я ему. – Так кто же такие эти «атомиты»? Рассказывай. Подробно.

– Атомиты… Обычно так здесь называют иммунных, тех, кто не превращается в обычных зараженных, но… но мутировавших под сильным действием радиации…

Мужик снова запнулся, подбирая слова. А я, чтобы не давить на него и дать ему возможность собраться с мыслями, медленно сел обратно на стул и даже картинно откинулся на его скрипучую спинку, стараясь не висеть над ним с топором и не нервировать его еще больше.

– И каким же таким образом они мутируют? – спросил я, изо всех сил стараясь сохранять на лице беспристрастное, почти скучающее выражение.

Хотя внутри у меня все похолодело от дурных предчувствий.

Что такое эти самые мутации, я, как ни странно, помнил. Еще в школе, на уроках биологии, нам показывали картинки этих несчастных мушек-дрозофил с измененными крыльями или глазами. И на их примере популярно объяснялось, что мутации – это, как правило, ни разу не благо. Они редко кому-то идут на пользу. Настолько редко, что этим ничтожным процентом «успешных» мутаций можно было смело пренебречь, как величиной, стремящейся к бесконечно малым, практически нулевым значениям.

– Да по-разному бывает, – неохотно продолжил он, избегая моего взгляда. – Но в основном… в основном они сильно деградируют башкой. Теряют человеческий облик, становятся похожими на… на зверей. Но это, как оказывается, не так уж и важно для многих. Я знаю нескольких торговцев, которые вполне успешно ведут дела с некоторыми… ну, относительно нормальными атомитами. Среди обычных иммунных тоже есть такие, квазы их называют, они тоже на лицо ужасные, страшные, как смертный грех, но внутри, в башке, у них все в порядке. Они почти как обычные люди, только выглядят… специфически. А вот у атомитов часто внешний облик может почти не измениться, или измениться незначительно, но вот внутренне… внутренне вы, ребята, полностью перерождаетесь.

– Поясни… – потребовал я, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

– Атомиты… они становятся как дикие звери в человеческом обличье. Или как какие-то умственно отсталые, недоразвитые дети. Света солнечного начинают бояться в большинстве своём, панически. Из-за этого постоянно одеваются во всё чёрное и желательно с глубоким капюшоном. Лица прячут, закрывают масками или тряпками.

– А насколько сильно у них проседают когнитивные способности?

– Когни… Чего-чего? – мужик непонимающе выпучился на меня своим единственным здоровым глазом.

– Насколько сильно глупеют эти самые атомиты? – пришлось упростить вопрос.

– А-а… Вон ты о чём… Ну, тут тоже очень по-разному бывает. Но, как правило, да, у них башка сильно течёт, крыша едет конкретно. Некоторые из них по поведению очень напоминают обычных заражённых, только атомиты, как правило, физически слабее. Другие, те, что поумнее, способны освоить примитивное оружие – дубину, копьё, пращу, иногда даже лук или арбалет. А самые продвинутые «умники» среди них могут даже с огнестрельным оружием обращаться, гранатами пользоваться и всяким таким разным. Но из-за почти полной потери памяти и нарушения логического мышления дерутся они обычно очень прямолинейно, без всяких хитростей. Но зато компенсируют это своей невероятной живучестью, почти полной невосприимчивостью к боли и совершенно звериной, иррациональной жестокостью. Пощады от них ждать точно не приходится, но, справедливости ради, и сами они о ней никогда не просят…

– А атомитам вообще имеет смысл просить о пощаде? – жестко осадил я этого разговорившегося мужика.

– Нет, – немного подумав, честно ответил он. – Пожалуй, что нет… Атомиты – они сами по себе и всегда против всех. Они неудобны для остальных. Даже для других атомитов, если таковые встречаются. Их либо убивают на месте, либо стараются держаться от них подальше…

Я молча кивнул своим собственным, невеселым мыслям. Картина вырисовывалась все более мрачная. Дела обстоят хуже чем даже я думал.

– Так почему же ты тогда принял меня за одного из… атомитов? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

– Ну… всё как-то сразу сошлось, – он снова замялся, но под моим тяжелым взглядом продолжил: – Кластер этот, где мы сейчас находимся, он ведь граничит с радиоактивным кластером. Тут иногда могут появляться эти… рад-заражённые, а они, скажу я тебе, поопаснее обычных тварей будут, намного. А ты… ты вчера вел себя как-то странно, отстраненно, словно тебе до всего этого вообще нет никакого дела… Язвочки еще эти непонятные у тебя на лице, взгляд какой-то дикий, безумный, мешок этот дурацкий на голове… Даже на руках перчатки… Все признаки, как говорится, налицо.

– И только из-за этого ты решил меня убить? – спокойно, почти равнодушно, спросил я, хотя внутри у меня все клокотало от ярости. – Я ведь, повторяю, не сделал тебе ничего плохого. Наоборот, ты сам ко мне навязался. Почему?

Мужик выглядел откровенно растерянным, но потом его взгляд упал на стоящий у моих ног топор, и он ответил так, словно нырнул с головой в ледяной омут:

– Атомиты… они ведь людоеды. Почти все. Мне что, ждать надо было, когда ты проголодаешься и попытаешься меня съесть, а? Я из-за тебя всю ночь не спал, как дурак, сидел с «Сайгой» наготове, караулил тебя. Боялся глаза сомкнуть.

– А почему сразу не убил, раз так боялся? – с неподдельным интересом спросил я.

– Так… нельзя же свежаков сразу обижать, примета плохая, – он неловко усмехнулся. – Да и не был я уверен на все сто. Нужно было сначала убедиться… понаблюдать.

– Ну и что, убедился? – я чуть склонил голову набок.

– Да, – неожиданно твердо ответил он. – Теперь убедился. Ты – точно атомит. Стопроцентный.

– Это еще почему? – искренне стало любопытно мне. Что еще такого я сделал, что окончательно убедило его в моей «атомитности»?

– А ты вспомни, как ты по репе сегодня получил прикладом от моего «Калаша». Обычный человек после такого как минимум в глубоком нокауте бы валялся, а то и вовсе бы коньки отбросил. А ты… ты не только остался в сознании, но еще и вполне себе боеспособен оказался… Такое только атомитам под силу… Ну, теперь-то я, конечно, вижу, что ты нормальный, братан, свой в доску! – неожиданно зачастил он, пытаясь изобразить на своем разбитом лице подобие дружелюбной улыбки. – Давай, может, миром как-нибудь решим, а? Я тут знаю кое-какие темы интересные, можем споранчиков немного поднять, если хочешь…

– Ты трейсер, – не спрашивая, а утверждая, произнес я. – Ты всегда охотишься один?

– Нет, – после короткой паузы ответил он.

– А где же остальные члены твоей охотничьей группы?

– Мертвы… Все мертвы… – его голос снова стал глухим и безжизненным.

– И почему же ты один выжил? – спросил я, хотя, кажется, уже и сам знал ответ на этот вопрос.

– Ну… так получилось… – он отвел взгляд.

Хищная, злая ухмылка сама собой изогнула мои разбитые, окровавленные губы. Но с выбитыми и переломанными зубами это зрелище, наверное, получилось донельзя жалким и отталкивающим. Однако моего пленника, кажется, это все равно проняло до самых печенок. В его единственном глазу на мгновение мелькнул неподдельный, животный страх.

– Хороший у тебя Дар… Ты способен выжить там, где все гибнут, да? – вкрадчиво уточнил я. – Но из-за него я не могу тебя отпустить. Ты стрелял в меня, когда думал, что я сплю. Что тебе стоит применить Дар, обойти квартал кругом и вернуться, чтобы под скрытом прикончить меня? Зря ты пришёл на землю атомитов… братан…

Я выхватил пистолет из кобуры и выстрелил пленнику в голову. Тяжёлая пуля ружейного калибра разнесла череп неудачливого трейсера. Фейерверк из брызг крови и ошметков мозгов мужика получился впечатляющим и жутким.

08. Неожиданный вызов

Пробуждение Лии всегда было похоже на маленькое чудо, на плавный, почти неуловимый переход из мира снов в зыбкую реальность. Она потянулась с ленивой грацией дикой кошки, нежащейся на солнце, улыбнулась каким-то своим, только ей ведомым утренним мыслям, и вот она уже здесь, бодрая, свежая, полная энергии. Коротко и легко, словно перепорхнув с цветка на цветок, она перешла ото сна к яви, как делала это всегда, каждое утро. За эту ее удивительную способность я, часто в шутку называл ее своей маленькой черной ведьмой. Но Лия, дитя южного солнца, привыкла вставать с первыми, еще робкими лучами, едва забрезжившими на горизонте. Это не доставляло ей ровным счетом никаких неудобств, а вот я, мужчина северных широт, точно не принадлежал к породе жаворонков. Нет, при необходимости я, мог встать и до рассвета, и посреди глухой ночи, если того требовали обстоятельства. Но если мне не удавалось как следует выспаться, то весь последующий день я обычно пребывал в самом мрачном, почти депрессивном расположении духа, готовый взорваться от любой мелочи.

Мое личное, чернокожее, улыбчивое солнце сейчас приветственно улыбалось солнцу небесному, желтому, хотя, если быть совсем точным, то по земному небосводу в это время года обычно плавало огромное, наливающееся багрянцем красное солнце. Но все по какой-то странной, устоявшейся привычке продолжали называть его желтым. Так уж исторически сложилось, и никто не собирался эту традицию менять.

Слегка пританцовывая на ходу, словно исполняя какой-то древний, ритуальный танец, Лия босиком прошлепала по гладкому, прохладному ламинату из спальни на кухню. Что-то негромко мурлыкая себе под нос, какую-то незатейливую, одному ей известную мелодию, она, в конце концов, осела там, среди кастрюль, сковородок и баночек со специями. И тут же на кухне что-то зазывно зашкварчало на плите, забулькало в кастрюльке и начало аппетитно жариться на сковороде. По всей квартире, наполняя ее уютом и теплом, поплыли волшебные, дразнящие ароматы и запахи, настойчиво предвещая скорое появление на столе какой-то невероятно вкусной еды. Завтрак от Лии – это всегда было маленьким гастрономическим праздником.

Вот только эту утреннюю, почти пасторальную идиллию безжалостно, самым наглым образом, нарушил резкий, требовательный звонок. Пронзительно, на одной высокой ноте, запищал и назойливо завибрировал на тумбочке мой… Или всё же этого парня, Арка, коммуникатор, требуя к себе немедленного внимания всеми возможными и доступными ему способами.

Настойчиво, безапелляционно, словно сигнал воздушной тревоги, этот бездушный разрушитель утреннего спокойствия трезвонил и трезвонил, не умолкая ни на секунду. Лия недовольно нахмурилась, смешно сморщив свой маленький, точеный носик. Задумчиво накрутила на тонкий палец свой непослушный, иссиня-черный локон и, тяжело вздохнув, отправилась на поиск и поимку этого электронного нарушителя тишины.

Вскоре настырный коммуникатор нашелся в небрежно брошенной у входа в гостиную куче моей одежды, там, где мы вчера, обнявшись, слушали музыку и танцевали. Приятные, теплые воспоминания о вчерашнем вечере заставили девушку невольно улыбнуться. Она нежно погладила кончиком пальца гладкий, холодный сенсорный экран, и на это простое прикосновение коммуникатор неожиданно для самой Лии ответил разблокировкой и разрешением на просмотр входящего вызова. Увидев на экране знакомую иконку с логотипом компании, в которой я, ее возлюбленный, трудился, она недоуменно мотнула головой и, как испуганная лань, метнулась в спальню, где все еще безмятежно спал Солнечников, не подозревая о надвигающейся буре.

– Эй, Арк, милый, проснись! Тебе, кажется, твой босс звонит. Видимо, что-то очень срочное, раз так ни свет ни заря! – она принялась энергично расталкивать меня, упорно не желавшего расставаться с объятиями Морфея. – Или, может, мне ему самой ответить и сообщить, что его драгоценный начальник отдела продаж сейчас крепко спит и отдыхает после очень бурной и насыщенной ночи? А?

Эта недвусмысленная угроза, похоже, возымела должный эффект: мои глаза под веками беспокойно задвигались, и уже через пару мучительных мгновений я с трудом, но все же открыл их, пытаясь сфокусировать взгляд на встревоженном лице Лии.

Но моя любимая немного ошиблась. Это был не мой непосредственный босс, хотя звонили действительно с работы.

Контактом «Адамос Inc» в телефонной книге моего коммуникатора была подписана некая Катя Ремор – одна из влиятельных фигур в топ-менеджменте нашей компании, начальник департамента по работе с персоналом. Я мельком с неудовольствием отметил, что на часах всего лишь 5:54 утра. Не рановато ли для звонков с работы, даже по очень срочным делам?

– Солнечников. Слушаю, – буркнул я в трубку, стараясь, чтобы голос звучал как можно более бодро и официально.

– Аркадий, доброе, доброе утро! Как спалось? – преувеличенно жизнерадостным, почти восторженным тоном зачастила женщина на том конце линии.

Ее голос звенел, как натянутая струна.

– Доброе утро, Катя! – с трудом подавив зевок, ответил я.

В компании «Адамос», в которой Арк, трудился уже почти год на довольно ответственной должности, было почему-то не принято обращаться друг к другу по имени-отчеству, даже к вышестоящему руководству. Все, от курьера до генерального директора, были на «ты» и по именам. Из-за этого я, воспитанный в несколько иных, более консервативных традициях, иногда чувствовал себя немного не в своей тарелке, словно попал на какую-то молодежную тусовку, а не в серьезную коммерческую организацию.

Катя… Катя Ремор была весьма примечательной особой. Спортивная, всегда подтянутая, стильная, нарочито, почти демонстративно, ненатуральная блондинка с короткой, модной, асимметричной стрижкой и очень выразительными, темно-карими, почти черными, умными глазами. Несмотря на то, что эта начальница департамента персонала каким-то непостижимым образом умудрялась всегда выглядеть максимум на двадцать пять, эта крепкозадая, как говорили про нее за глаза некоторые злоязычные сотрудники, любительница фитнеса и здорового образа жизни уже давно разменяла третий десяток и уверенно, семимильными шагами, приближалась к четвертому, если уже не успела перешагнуть через этот возрастной порог. Вечно моложавая, энергичная женщина, которая была почти в два раза старше меня, девятнадцатилетнего Арка, почему-то навязчиво, почти агрессивно, просила всех называть ее просто «Катей». Не «Екатериной Львовной», как полагалось бы по статусу и возрасту, и даже не «Екатериной», а именно так – по-свойски, по-дружески, «Катей»!

С одной стороны, такие неформальные порядки, безусловно, действительно сокращали социальную дистанцию между сотрудниками разных рангов и способствовали созданию более теплой, дружеской атмосферы в коллективе. Но с другой – из-за этого было очень просто, почти незаметно, пересечь ту тонкую, невидимую черту, которая отделяет нормальное рабочее общение от недопустимого панибратства. А что, скажите на милость, может быть хуже панибратства с твоими непосредственными подчиненными? Как потом с них строго требовать выполнения твоих распоряжений и соблюдения трудовой дисциплины, если вы вчера вместе пили пиво и обсуждали последний футбольный матч? Конечно, может быть, я еще слишком молод и неопытен для таких глобальных выводов… да и на руководящей должности я всего лишь меньше года, но такие вот «демократичные» способы управления персоналом мне категорически не нравились. Они казались мне какими-то фальшивыми, неискренними.

Я вдруг с раздражением поймал себя на мысли, что, погрузившись в эти свои невеселые размышления о корпоративной этике, совершенно упустил несколько первых фраз из ее тирады. Я тупо разглядывал свое сонное, слегка помятое и небритое лицо в большом зеркале на дверце шкафа-купе, совершенно не слушая, что она там говорит.

– Простите, Катя, что вы сказали? Я немного не расслышал, – пришлось переспросить мне, стараясь скрыть свое замешательство.

– Ой, Аркадий, вы что, еще не проснулись? – картинно захихикала Катя в трубку. – Ну и любитель же вы поспать, однако! Прямо как медведь в берлоге!

Раздражение от этого слишком раннего и совершенно неуместного звонка, смешанное с ее этой наигранной, фальшивой бодростью, чуть было не заставило меня сказать ей какую-нибудь откровенную гадость в ответ. Но я, Арк, стоически, с огромным трудом, сдержался. Раньше эта Ремор в пустой, бессмысленной болтовне как-то замечена не была. Она всегда была предельно конкретна и деловита. Значит, у нее ко мне какое-то действительно важное и срочное дело, требующее моего немедленного вмешательства. Именно поэтому Катя, видимо, и не испытывала никакого морального неудобства, названивая мне в такую рань, в пять с лишним утра субботы. Фоном для нашего разговора служили приглушенное автомобильное гудение и чей-то далекий, но отчетливый отборный мат. Все ясно: она уже за рулем своей машины и куда-то на полной скорости мчит. Скорее всего, не из дома, а прямиком из своего круглосуточного фитнес-клуба, где она, наверное, уже успела отпахать пару часов на тренажерах. Я тоже любил спорт и старался регулярно посещать спортзал. Но вставать ради этого в такую несусветную рань… Блин… А во сколько же эта Катя вообще встает каждый день, чтобы все успевать? В три ночи, что ли?

– Я спросила, Аркадий, дорогой, в котором часу вы сегодня планируете осчастливить нас своим появлением в офисе? – бодрым, хорошо поставленным, почти командным голосом повторила эта блондинка свой вопрос.

– Как и всегда по субботам, Катя, часам к восьми утра, – немного устало ответил я.

– О, это просто отлично! Замечательно! Давайте тогда встретимся с самого утра, пока офисная суета вас не засосала. Вы сможете подойти ко мне в кабинет примерно в восемь десять – восемь пятнадцать? С меня самый лучший кофе в городе! – радостно прощебетала эта неутомимая фитнес-няша.

Эти непрерывные заряды какой-то преувеличенной, почти истеричной бодрости и неуместного жизнелюбия, исходящие от моей собеседницы, уже изрядно утомили меня, Арка. Поэтому я произнес довольно сухо, без всякого энтузиазма:

– Ловлю вас на слове, Катя. Насчет кофе.

И даже не посчитав нужным попрощаться, как того требуют элементарные правила приличия, просто завершил звонок, нажав на красную кнопку на экране коммуникатора. Настроение было окончательно испорчено.

*****

Монументальное, двадцатиэтажное здание нашего бизнес-центра, как и всегда, встретило меня, Арка, своим привычным холодным, бездушным и каким-то неживым блеском хромированной стали, отполированного до зеркального блеска гранита и огромных, панорамных окон из сверкающего, тонированного стекла. Стерильный, прохладный, кондиционированный воздух, полностью лишенный каких-либо естественных запахов, и повсюду расставленные уродливые, безжизненные муляжи каких-то экзотических растений в массивных кадках. Наверняка тот неизвестный, но, без сомнения, очень дорогой дизайнер интерьеров, когда творил свой очередной «шедевр», эскиз дизайна этих внутренних помещений, подразумевал, что все эти пальмы и фикусы будут живыми, настоящими. Но его возвышенная идея, как это часто бывает, столкнулась с суровой, прозаической реальностью и банальной экономией.

«Капитализм, счастье, зашибись!» и «Экономика должна быть экономной, а еще лучше – бесплатной!» – это были далеко не единственные цитаты из классиков, которые назойливо напрашивались мне на ум, пока я, Аркадий Солнечников, пришедший на эту деловую встречу на целых пять минут раньше назначенного времени, бесцельно топтался у дверей кабинета Кати Ремор и с нескрываемым отвращением созерцал пластиковые листья ненастоящих тропических растений. Не то чтобы я был каким-то ярым фанатом ботаники или гринписовцем, но это унылое зрелище было все же лучше, чем разглядывать преувеличенно бодрые, фальшиво-улыбчивые лица многочисленных кадровиков, которые уже начали потихоньку набиваться в это огромное, эргономичное рабочее пространство, организованное в модном нынче стиле «опенспейс». Один только мимолетный взгляд на этот бурлящий офисный планктон, на вечно спешащих, суетящихся людей с горящими, немного безумными глазами, почему-то сразу навевал на мысли о кокаине, словно его снова, как в старые добрые времена, начали свободно продавать в аптеках без рецепта. Других, более приличных, ассоциаций у меня попросту не рождалось. Ну не может же так сильно «штырить» обычных людей от простого утреннего кофе, даже если он очень крепкий!

Я, Арк, сначала услышал ее, Катю. Характерный, мерный, уверенный цокот ее высоких металлических набоек на тонких шпильках по мраморному полу коридора говорил о непоколебимой уверенности в себе ее обладательницы. Она буквально впечатывала каждый свой шаг в пол, словно методично, одного за другим, заколачивала последние гвозди в крышку очередного гроба.

«Какие-то не самые радужные, прямо скажем, ассоциации лезут мне в голову с самого утра!» – я невесело ухмыльнулся своему собственному мрачному ассоциативному ряду. Нужно было, конечно, сегодня получше выспаться, а не… Но моя Лия вчера была просто неутомима. При воспоминании о ней улыбка на моем лице невольно стала теплее и шире. Сколько же мне в итоге удалось поспать этой ночью? Часа три, не больше? Да уж… Но я все равно был абсолютно удовлетворен, полностью доволен собой и сложившейся ситуацией, как сытый лев, только что получивший свой законный, честно добытый в бою трофей.

Катя Ремор выглядела… ну, как всегда, впрочем, эффектно и безупречно выглядела Катя Ремор: стильная, идеально уложенная короткая стрижка, живой, выразительный, чуть насмешливый взгляд темных глаз, строгий, идеально сидящий на ее точеной фигуре черный юбочный костюм и контрастирующая с ним какая-то легкомысленная, почти фривольная, полупрозрачная блузка под ним. Почти не скрывавшая кружевной лифчик и аппетитные полушария груди. Весь этот безупречный, тщательно продуманный образ деловой женщины завершала неизменная, намертво натянутая на лицо профессиональная улыбка, ярко декорированная безупречно накрашенными алой помадой губами. Когда только эта фальшивая, пластмассовая ухмылка, так похожая на эти искусственные офисные растения, успела так прочно приклеиться к лицу Кати? Хороший вопрос, однако… Вероятно, это случилось уже довольно давно, так давно, что она уже успела стать неотъемлемой частью ее обязательного дресс-кода, превратив живого человека в какого-то бездушного, запрограммированного на успех киборга.

В нашей процветающей компании «Адамос» добрая половина всех директоров и начальников отделов были, что называется, «блатными»: чьи-то многочисленные родственники родственников, близкие друзья друзей, родственники этих друзей, любовницы, любовники, любовники этих друзей и так далее, до бесконечности. Прямо как на Ноевом Ковчеге, каждой твари по паре, а то и по три. Чего уж греха таить, я и сам, был одним из этих так называемых «блатных». Генеральный директор «Адамоса» был старым, закадычным другом моего отца – они вместе ходили на рыбалку, парились в бане, охотились на кабанов, играли в гольф и занимались еще бог знает чем непотребным. А как еще я, при другом, менее удачном раскладе, смог бы отхватить себе такое теплое и денежное место руководителя целого отдела продаж в свои неполные девятнадцать лет от роду? Однако, в отличие от многих других таких же «блатных» лентяев и бездельников, я, по крайней мере, получал свои немаленькие деньги не зря. Под моим чутким руководством наш отдел за последний год начал работать намного эффективнее и приносить компании гораздо больше прибыли, чем до моего прихода.

Насколько мне, Арку, было известно из слухов и сплетен, эта самая Катя Ремор добилась всего в этой жизни сама, своим собственным умом и упорным трудом. Никакого блата, никаких влиятельных покровителей, никакого продвижения по службе через постель с вышестоящими коллегами – только упорная, изматывающая работа на результат, только хард-кор, как говорится. Катя была одной из очень немногих здесь дам, кто был действительно достоин искреннего уважения, и в чьих высоких профессиональных качествах и компетенциях сотрудники компании уж точно никогда не сомневались.

– Доброе утро, Аркадий, – первой, как и полагается хозяйке кабинета, поприветствовала она меня, протягивая мне два больших картонных стакана с обжигающе горячим, ароматным кофе на специальной бумажной подставке.

Я заставил себя изобразить на лице ответную, максимально дружелюбную улыбку, широко растягивая губы и обнажая свои крепкие, белые зубы, и произнес с наигранной бодростью:

– Здравствуйте, Катя. Как прошел утренний фитнес? Все рекорды побиты?

Мысленно я поморщился от своего собственного, преувеличенно бодрого и какого-то неестественно веселого голоса. Неужели я уже успел заразиться этой отвратительной манерой поведения от Ремор, что ли? Может быть, пока я сегодня спокойненько пускал слюни на подушку и видел десятый сон, мир поразил какой-то новый, неизвестный науке вирус тотального лицемерия, а эти фальшивые, натянутые улыбки – это только самый первый, безобидный его симптом? А дальше что? Всеобщая деградация и превращение в бездушных офисных зомби? Мрачная перспектива, однако.

09. Маяк

Я очнулся, и несколько долгих, тягучих минут просто слепо, без всякой мысли, смотрел в обшарпанный, покрытый трещинами потолок этого заброшенного цеха. Сны… Опять эти проклятые сны, или, скорее, видения. Такие яркие, такие невероятно подробные и реалистичные, что дух захватывало. Они просто не могли быть обычными снами, порождением уставшего, измученного мозга. Это было даже не воспоминание в чистом виде, а какое-то странное, почти физическое ощущение, словно я действительно был там, в том другом, солнечном мире, рядом с Лией. Присутствовал незримо, как наблюдатель, но все, что происходило, случалось не со мной, а с кем-то другим, с тем Арком, которым я когда-то был, но которого уже почти не помнил. Две личности, два мира, переплетенные в тугой, болезненный узел в моей черепной коробке.

Весь остаток этого бесконечного, серого дня прошел для меня будто в густом, вязком тумане. Я с трудом заставлял себя двигаться, что-то делать, но мысли мои были далеко. Мне все еще отчаянно не верилось в то, что я теперь – один из них. Злобный, кровожадный и, судя по описаниям того трейсера, тупой, как пробка, атомит, который в любой, абсолютно любой момент может окончательно деградировать и полностью утратить способность к осмысленному мышлению. В моем нынешнем положении, это было практически равнозначно неминуемой, и, скорее всего, очень мучительной смерти. Перспектива не из приятных.

С другой, чисто физиологической, стороны, я чувствовал себя на удивление сносно, даже почти нормально, если это слово вообще применимо к моей текущей ситуации. Если, конечно, не брать в расчет тот весьма неприятный факт, что все мои оставшиеся зубы к этому времени начали угрожающе шататься, а добрая половина из них уже бесславно выпала к ночи, оставив после себя кровоточащие, болезненные дыры в деснах. Как и в случае с тем первым, предательски вывалившимся моляром, я осторожно, с некоторой опаской, потрогал языком воспаленные десны и на ощупь, с каким-то смешанным чувством отвращения и любопытства, определил, что намечается очередное, уже привычное, обновление зубного ряда. Вот только на месте старых, человеческих моляров и резцов теперь, похоже, прорастали какие-то новые, острые, как бритва, клыки или резцы, больше подобающие хищному зверю, чем человеку. Что ж, по крайней мере, жевать скоро снова будет чем.

Добравшись до какой-то относительно чистой бытовки с уцелевшим зеркалом на стене, я разделся догола и придирчиво, с некоторым опасением, оглядел себя со всех сторон. Никаких тебе новомодных тентаклей, лишних пальцев на руках или ногах, дополнительных глаз на затылке, мерзких щупалец или, не дай бог, дополнительных половых органов в каких-нибудь совершенно неожиданных местах, к счастью, не отросло. А все прежние, родные, части тела были на своих законных, природой предусмотренных местах и, кажется, функционировали в пределах нормы. Те странные язвочки, которые так напугали вчера трейсера, за прошедший день практически полностью зажили и почти незаметно отвалились с меня мелкими, сухими чешуйками, пока я кое-как обтирался мокрым, заскорузлым полотенцем, найденным в одном из шкафчиков. Какой-то особой, сверхчеловеческой силы или невероятной выносливости в себе я также пока не чувствовал. Тело все еще ощутимо болело после вчерашней стычки, но особых проблем мне это уже не доставляло. Боль стала какой-то привычной, фоновой, почти незаметной.

Из неожиданных и не слишком приятных открытий – мне постоянно, просто до мути, хотелось есть. Жрать, если называть вещи своими именами. Непрекращающийся, сосущий голод стал моим верным спутником. Но, может быть, это и нормально, ведь значительная часть моих воспоминаний, та, что содержала мое таинственное попадание в этот Улей, или как его там, бесследно исчезла. Я совершенно не помнил, сколько времени я провел без еды до этого. Возможно, мой измученный организм сейчас просто отчаянно пытался восполнить острый недостаток питательных веществ и калорий.

Старый, потрепанный брезентовый туристический рюкзак убитого мной трейсера оказался настоящим кладезем всевозможных полезных для выживания в этих нечеловеческих условиях вещей. В нем я, к своему немалому удивлению и радости, обнаружил теплый спальный мешок, легкий туристический коврик-каремат, несколько совершенно нулевых, еще в заводской упаковке, смен нижнего белья и пар носков, предусмотрительно «запаянных» в плотный полиэтилен, армейскую плащ-палатку, литровую, почти полную, бутылку какой-то подозрительно прозрачной водки, несколько банок добротной говяжьей тушенки, целую палку сырокопченой колбасы и, самое главное, патроны. Много патронов. Нашлись также и весьма специфические вещи: сменный ствол для его пистолета «Сталкер» с уже интегрированным, то есть несъемным, глушителем, полный набор для чистки и ухода за оружием, включая специальное масло и шомполы, и, что меня особенно порадовало, небольшая ручная пулелейка и все необходимые компоненты для самостоятельного снаряжения патронов этого самого четыреста десятого калибра – капсюли, порох, гильзы.

В отдельном прорезиненном пакете, найденном на самом дне рюкзака, россыпью валялись разноцветные дробовые патроны, судя по маркировке, предназначенные для охоты на какую-нибудь мелкую дичь, типа утки или зайца. Они были в дешевых пластиковых гильзах и, очевидно, со скромной, экономичной навеской пороха. В небольшой, плотно закрытой жестяной банке из-под леденцов обнаружился и сам порох – мелкозернистый, темно-серого цвета. Насколько я смог понять, этот запасливый трейсер своими собственными руками мастерил себе из этих дробовых патронов более мощные боеприпасы с цельнолитой свинцовой пулей.

Качеством эти самодельные патроны, конечно, были явно похуже тех заводских «Магнумов», которыми была заряжена его «Сайга», однако трейсер их, судя по всему, и не для «Сайги» мастерил, а для своего архаичного, но, как оказалось, довольно эффективного тяжелого пистолета. С одной стороны, это было вполне разумно и практично – все свое ношу с собой, полная автономность. А с другой… Постоянно таскать при себе пистолет, который весит килограмм, а то и чуть больше… Да и все это его хитроумное рукоделие по переснаряжению патронов тоже имеет свой, и немалый, вес. Хотя, именно эта его невероятная запасливость и стремление к полной независимости от внешних источников снабжения окончательно убедили меня в том, что этот мужик, действительно, был настоящим охотником, профессионалом своего дела. Да, пусть он охотился на весьма специфическую и опасную дичь, однако вся эта его предусмотрительность и дотошность теперь играли мне только на пользу.

С наступлением прозрачных сумерек я снова, соблюдая все возможные меры предосторожности, посетил тот самый продуктовый магазин, в котором уже успел побывать накануне. Провизия, добытая у трейсера, у меня, конечно, еще оставалась, но она убывала с какой-то прямо-таки пугающей скоростью. Мой организм, похоже, решил наверстать все упущенное за время голодовки. На этот раз предпочтение я отдал мясным и рыбным консервам, как наиболее калорийным и питательным. Напихав их почти под самую завязку в свой трофейный рюкзак, я, наконец, отправился на поиски выхода на другой, более безопасный кластер. По неосторожной обмолвке того самого трейсера, этот кластер, в котором я сейчас находился, должен был в самое ближайшее время пойти на так называемую «перезагрузку». А в той самой брошюрке, которую я теперь знал почти наизусть, попадать под эту самую «перезагрузку» категорически не рекомендовалось, если, конечно, ты не горишь желанием безвременно погибнуть или, в лучшем случае, превратиться в безмозглый, слюнявый овощ.

Наличие при себе оружия, безусловно, придавало мне некоторой уверенности в своих силах, но из довольно подробного описания различных видов местных зараженных, которое я нашел в той же брошюрке, я вынес только одно, но очень важное правило: с ними вообще лучше никогда не встречаться, особенно с теми из них, кто уже успел эволюционировать и развиться выше примитивного уровня «бегуна» или «маятника».

Я повесил тяжелый автомат на шею, а на «Сталкер» установил тот самый сменный ствол с интегрированным глушителем. В такой необычной сборке у этого пистолета, правда, выявился один существенный недостаток – он перестал помещаться в свою штатную, формованную кобуру. Поразмыслив немного, я просто плюнул на это досадное неудобство и закинул бесполезную теперь кобуру в рюкзак. Сам же «Сталкер» я повесил себе через плечо на обычную ременную петлю, так, чтобы он всегда был под рукой. В какой-то момент я с неприятным удивлением осознал, что мне просто страшно идти дальше, в неизвестность. Я неосознанно, всеми силами, оттягивал момент своего отправления в этот опасный путь. Сделав над собой огромное усилие воли, я крепко стиснул зубы, проклиная свою трусость, и решительно шагнул за порог разрушенного цеха, словно выходя в открытый, враждебный космос.

Характерным запахом кислятины, который, по словам трейсера, обычно появляется в кластере перед самой его «перезагрузкой», здесь еще даже не пахло. Может быть, этот трейсер мне попросту соврал, чтобы запугать? Или время еще не пришло? Я с трудом задавил в себе предательское желание вернуться обратно, в относительную безопасность заброшенного цеха, и упрямо, как баран, побрел вперед, стараясь не отсвечивать на открытых, хорошо просматриваемых участках местности и двигаться как можно тише и незаметнее. Этот новый, чужой мир был населен такими монстрами, встречаться с которыми я не горел ни малейшим желанием. Да, оружие у меня теперь было, и даже с некоторым запасом патронов, но это была далеко не панацея от всех бед. И да… встреча с этими самыми монстрами мне, так или иначе, была практически уготована, рано или поздно. Но уж лучше поздно, чем рано. Внутри меня жила какая-то иррациональная, но очень стойкая уверенность в том, что я еще совершенно не готов к таким серьезным испытаниям. Нужно было время, чтобы прийти в себя, освоиться, приспособиться, научиться выживать.