Читать «S-T-I-K-S. «А» — значит атомиты!» — Алексей Елисеев онлайн
Страница 1 из 3
Алексей Елисеев
S-T-I-K-S. «А» — значит атомиты!
Название: S-T-I-K-S. «А» – значит атомиты!
Автор: Алексей Елисеев
01. Хищник
Бежать, бежать, бежать! Эта мысль… Не мысль даже… Побуждение, словно молот, стучало в висках, вытесняя всё остальное из разума. Ноги горели огнём, мышцы дрожали от напряжения, грозя отказать в любой момент. Сколько я уже мчусь, не разбирая дороги? Час? Два? Или всего несколько минут, которые растянулись в вечность под гнётом страха? В голове крутился лишь один панический вопль, не мысль даже, а звериный импульс: «Спасайте меня, ноги! Вытаскивайте!» Ещё этой ночью я чувствовал себя прекрасно. Я был сыт, я грелся в тепле, я был охотником. Я рвал плоть, вгрызаясь в неё с жадностью дикого зверя, и кровь стекала по подбородку горячими струями. Но всё изменилось в единый миг. То, что было уютным фоном, превратилось в угрозу, в стену ядовитого ужаса, гнавшего меня сейчас прочь. Мой инстинкт самосохранения, точно раненый зверь, выл на грани сознания: «Беги! Спасайся! Не оглядывайся!»
Я выскочил из зоны, где воздух был пропитан невидимой, но ощутимой опасностью, и тут же рухнул на потрескавшийся асфальт. Дыхание вырывалось из груди хриплыми рывками, лёгкие жгло. Я лежал, точно загнанный волк, не в силах пошевелиться. Но долго так валяться нельзя. Найдут. Сожрут. Если не такие, как я, то другие твари, что рыщут в этом проклятом месте. С трудом отполз за угол ближайшего здания, укрывшись в тени облезлой стены. Холодный бетон под спиной казался единственным приятным ощущением за последние часы.
Солнце ещё не показалось над крышами заброшенных домов, но я уже чувствовал, как его грядущие лучи обожгут мою кожу. Что со мной? Кем я стал? Я поднёс руки к лицу, вглядываясь в них с нарастающим ужасом. Кожа выглядела больной, сморщенной, покрытой мелкими язвочками, словно после сильной аллергической реакции или ожога. Хотелось завопить, завыть в голос от отвращения и страха перед самим собой, но я сжал зубы, чтобы не выдать своё местоположение.«Что со мной?!» – кричало всё внутри. Я ведь не такой… или такой? Каким я был раньше? Каким должен быть? Философские размышления о своей природе были беспощадно прерваны первыми лучами рассвета. Они полоснули по глазам, точно ножи, и я инстинктивно вжался в стену, озираясь по сторонам в поисках укрытия.
В узком переулке, где я укрывался, громоздились старые металлические мусорные баки, источающие вонь гниющих отходов. Забраться в один из них? Зарыться в кучу отбросов, чтобы смертоносный свет не добрался до моей чувствительной кожи? Нет. Я ещё не скатился в такую пучину отчаяния, чтобы прятаться среди мусора, как крыса. Взгляд метнулся к противоположной стене. Там виднелась задняя дверь какого-то здания – массивная, металлическая, выглядящая неприступной. Но, приглядевшись, я заметил, что она чуть приоткрыта, на ширину пары пальцев. Не раздумывая, я рванул к ней, чувствуя, как сердце колотится в груди. Дёрнул за ручку. Заперто!
Однако створка слегка поддалась под натиском, и изнутри донёсся слабый звон цепи. Цепь? Это был шанс! Я снова оглянулся. Солнце неумолимо поднималось, его свет уже золотил края переулка. Кажется, это называлось «рассветом» – слово всплыло из глубин памяти, как обломок прошлого. Не теряя времени, я просунул руку в щель и нащупал крюк, державший цепь, которая не позволяла двери полностью открыться. Несколько минут лихорадочной возни – пальцы скользили, пот заливал глаза, – и крюк наконец поддался. Цепь с громким лязгом упала на пол, а створка с душераздирающим скрипом распахнулась. Я замер, парализованный страхом, не в силах сделать шаг внутрь.Я не знал, что ждёт меня за порогом, но внутренний голос, тот самый инстинкт самосохранения, орал во всю мощь: «Бойся! Здесь опасно!»
И я боялся. Как оказалось, не зря.
За спиной раздалось урчание. Нет, не то уютное мурлыканье, которое издают домашние коты. Это был низкий, гортанный звук, рождённый не в горле, а где-то глубже, в недрах того, что едва ли можно назвать человеком. Такого я не слышал никогда в жизни. Если люди говорят на выдохе, то это урчание раздавалось на вдохе, и голосовые связки тут явно ни при чём – звук казался чисто механическим, почти неживым. Я медленно обернулся, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине.
Передо мной стоял мужчина – или то, что когда-то было мужчиной. Не богатырского телосложения, обычного, даже щуплого. Но кожа его была неестественного мертвенно-серого цвета, а голые ноги переплетали узлы асимметричных, вздувшихся мышц, словно вылепленных из сырой глины. На первый взгляд, он походил на бомжа – из тех, что роются в помойках. Ниже пояса одежды не было вовсе, а верхнюю часть тела прикрывала замызганная, истрепавшаяся до состояния тряпки майка-алкоголичка, больше напоминающая рваный топ.
Но глаза… Глаза не принадлежали человеку. Ни радужки, ни белков – только чёрная, блестящая пустота, как у насекомого. И всё же, несмотря на мутацию, в этом взгляде читались две вещи: неутолимый голод и полное отсутствие разума. На осознание этого ушла секунда. А в следующую понял, что охотник уже не я – это за мной охотились.
Тварь, лишь отдалённо напоминающая человека, бросилась ко мне с нечеловеческой скоростью. Единственное, что я успел, – нырнуть внутрь помещения. Но захлопнуть дверь не получилось. В щель просунулась рука – грубая, с грязными, заскорузлыми ногтями, больше похожими на когти. Пальцы вцепились в воротник моего пиджака и с неимоверной силой потянули на себя. Я, ошалевший от ужаса, полуобернулся, вцепился в ручку двери и изо всех сил дёрнул её обратно. Урчание повторилось, на этот раз громче, как раскат грома, заставив меня вздрогнуть. Но теперь это был не соло – это был жуткий дуэт. Где-то неподалёку отвечали другие твари, их зов был сигналом к охоте, обещанием боли и смерти.
Минута – и я заметил, что рядом с дверью притулилась метла. Обычная, из связанных прутьев, с потёртой деревянной ручкой. Кто такими сейчас вообще пользуется? А за ней, за оцинкованным ведром, притаился ржавый топор. Грязный, с выщербленным лезвием, но всё же это оружие. Продолжая удерживать дверь одной рукой, я потянулся к топору. Это оказалось не так просто – голодная тварь снаружи дёргала меня за воротник, не давая дотянуться. Один раз пальцы соскользнули, второй – тоже. Но на третий я всё-таки ухватил тяжёлое орудие. Не раздумывая, рубанул по запястью мертвяка изо всех сил.
Первый удар, смазанный и неуверенный, ожидаемого результата не принёс. Рука твари даже не дрогнула, продолжая цепко держать меня. Но внезапно страх, который сковывал меня с того момента, как я осознал себя бегущим по этим мёртвым улицам, отступил. На его место хлынул гнев – чистый, обжигающий, придающий решимости.
Второй удар я нанёс с яростью, вложив в него всю накопившуюся злость. Но и это не заставило мертвяка отпустить. Хотя рана, судя по всему, была серьёзной – из неё тут же хлынула тёмная, густая, почти чёрная кровь, заливая дверной косяк. Третий удар оказался решающим. Я саданул так, что по пустому помещению разнёсся гулкий звук, будто топор врезался в сырую кость. Цель была достигнута – рука твари отлетела, а я вытолкнул её обладателя наружу и захлопнул дверь. Тут же, тяжело дыша, зафиксировал створку цепью, как было до того.
Для верности я задвинул ещё и мощную самодельную задвижку из листовой стали. И в тот же момент в дверь врезались с неимоверной силой. Створка задрожала, с косяка отвалилась штукатурка, но преграда выдержала. За первым ударом последовал второй, затем третий. Я сжал губы, чтобы не выкрикнуть что-то саркастичное – вроде «стучи головой, может, мозги вернутся». Но решил воздержаться. Хотя, какой ещё провокацией можно считать отрубление конечности ржавым топором?
Я посмотрел на орудие, зажатое в моей руке, и оценил его вес. Тяжёлое. Сначала хотел отбросить, но передумал. Вдруг снова пригодится? В мире, где выживание – это не выбор, а борьба, любое оружие может стать решающим аргументом между жизнью и смертью.
Стало ясно, что я попал на какое-то предприятие. Передо мной открылся просторный тамбур, ведущий в узкий коридор. Стены до уровня плеч были выкрашены ядовито-зелёной краской, той самой, что обычно используется в казённых учреждениях. Выше шла неровная побелка, местами осыпающаяся. Пол устилала шершавая керамическая плитка неприятного светло-коричневого оттенка – цвета, который в народе называют «детской неожиданностью». Всё вокруг кричало о заброшенности: запах сырости, смешанный с чем-то химическим, царапал ноздри. Но внутри никто не урчал, не скрёбся. Если не считать долбящегося в дверь упыря, в помещении царила гробовая тишина, мрачная и тяжёлая, словно саван.
Тело болело – всё, кроме, пожалуй, ногтей и волос. Хотелось упасть прямо здесь, на этот грязный плиточный пол, и притвориться мёртвым, забыв о мире, полном кошмаров. Но здравый смысл толкал меня вперёд. Надо осмотреть здание. Если есть другие входы, их нужно закрыть. Я не собираюсь становиться обедом для зомби, пока сплю. Пусть это существо снаружи не выглядит достаточно умным, чтобы обойти здание и поискать другую дверь, но рисковать не стоило. Упорства и выносливости у этой твари хоть отбавляй – раз за разом она бросалась на металл, не щадя себя и не теряя сил. И, судя по всему, отступать не собиралась.
Первый сюрприз ждал меня сразу за тамбуром, в большом цеху. Это была химчистка – просторное помещение, утыканное старыми машинами и вешалками для одежды. Но пересидеть здесь сколько-нибудь серьёзную осаду или хотя бы дождаться заката не выйдет. Солнечные лучи, обжигающие для моей кожи, пронизывали цех насквозь через высокие окна, заливая его светом, от которого меня начинало мутить.
Или всё же есть шанс? Я заметил собранные жалюзи и, не теряя времени, принялся опускать их одно за другим. На одном из окон механизм заело, но к тому моменту освещённым остался лишь небольшой участок. Этого более чем достаточно, чтобы протянуть до вечера. Я выдохнул с облегчением, чувствуя, как плечи слегка расслабляются. Проверил парадный вход – закрыт. Снаружи опущены рольставни, закрывающие стеклянную входную группу. Не неприступная крепость, конечно, но безопаснее, чем ничего.
Пройдя дальше, я обследовал все уголки предприятия. Клиентская зона с выцветшими вывесками, кабинеты с казёнными табличками – бухгалтерия, администрация. Склад с химией, где в воздухе висел резкий запах моющих средств. Комната, заваленная грудой грязной одежды, от которой разило потом и старыми пятнами. Каморка механика с инструментами, видимо, чинившего стиральные машины. И, наконец, бытовка рабочих – тёмная, душная, но именно здесь было всё, что мне нужно.
Что мне было нужно? Немного. Полтора литра воды из кулера, которая текла по горлу, как спасительный эликсир, смывая привкус страха. А затем – продавленный диван с облезлой обивкой, пахнущий застарелым табаком. Я рухнул на него, не раздеваясь, не раздумывая. Сон накрыл меня, как чёрная волна, погружая в пустоту. Это была не просто дремота – это была потеря сознания, будто кто-то выключил свет в моей голове. И в этот момент я не думал ни о тварях снаружи, ни о своей изувеченной коже, ни о том, кем я стал. Только темнота. Только тишина.
02. Проблеск
Тёплый июньский ветер, пропитанный летним зноем, ласково шелестел за окнами автомобиля, но не мог пробиться в салон. Кондиционированный воздух, охлаждённый до комфортных двадцати одного градуса, приятно холодил кожу, но был безжизненным, стерильным, лишённым запахов трав и асфальта, прогретого солнцем. Так же безжизненна была и надежда на то, что родители Аркадия примут его избранницу. Это не то чтобы причиняло ему невыносимую внутренюю боль, но и душевного равновесия он также не ощущал. В груди пылала злость – не на родных, а на самого себя. Она выжигала нутро, оставляя после себя пустоту, которая разрасталась с пугающей скоростью, словно злокачественная опухоль, пожирающая всё живое на своём пути.
Ведь был тот телефонный разговор с отцом. Валерий Денисович, глава семьи, холодным, металлическим тоном предупредил, что родительского благословения не будет. Никогда. Но Арк, упрямый, как всегда, решил, что увидев Лию воочию, мать растает, как и он сам в своё время. Да и как можно не влюбиться в Лию? Разве такое возможно?
Он помнил тот день, когда впервые увидел её – эту малышку. На пару минут он лишился дара речи, словно громом поражённый. Она даже принесла ему стакан воды, чтобы привести в чувство, а он всё равно ещё полчаса мог выдавливать из себя только односложные ответы. За эту неуклюжесть Лия до сих пор иногда называла его медвежонком, поддразнивая с ласковой улыбкой.
На следующий день он явился к ней с огромным букетом цветов, словно подросток, впервые влюбившийся по уши. Этот роман вспыхнул как обжигающая вспышка коллапсирующей звезды, как выстрел, пронзивший сердце навылет. Всё дальнейшее тонуло в сладкой пелене, будто он шёл по жизни в облаке розовой сахарной ваты. Он не прилагал усилий – само собой получалось так, что они ходили в театры, которые до знакомства с ней он считал скучным пережитком прошлого. Но с подачи Лии внезапно полюбил этот умирающий вид искусства, начал разбираться в тонкостях постановок. Они посещали выставки живописи, куда он раньше не заглядывал даже случайно. А после, держась за руки, бродили до самого утра по влажному асфальту древней Москвы, пропитанной историей. Арк мало знал стихов, поэзия вообще была для него тёмным лесом, но ради Лии выучил с десяток лирических произведений, чтобы удивить её, чтобы увидеть в её глазах восторг. Она была его противоположностью: обожала поэзию, танцы, театр, живопись и, в отличие от многих, кто лишь громко заявляет о таких увлечениях, прекрасно в этом разбиралась, могла часами рассказывать о нюансах.
В голове, опустошённой внутренним раздраем, висел один вопрос: мог ли он поступить иначе? Когда позвонила мать и попросила познакомить её с «новой девочкой», Арк подумал: «Вот он, наш шанс! Она увидит Лию и полюбит её так же, как я». Наивный идиотизм. Родительница организовала «тихий семейный ужин только для самых близких». На деле это означало присутствие всей семьи Солнечниковых – человек двадцать с хвостиком, от двоюродных тётушек до дальних племянников, каждый из которых считал своим долгом иметь мнение о личной жизни наследника.
Когда Арк и Лия вошли в отчий дом под руку, он заметил, как Кира – старшая сестра, зажала рот руками и выскочила прочь, с трудом сдерживая истерический смех. Остальные оказались более сдержанными, чем эта дура, но их улыбки были натянутыми, фальшивыми, как дешёвые маски, а взгляды – холодными, колючими, точно зимний ветер. Арк чувствовал, как внутри всё сжимается от этого молчаливого осуждения, как подкатывает злость. Но он держался, сцепив зубы.
Лия же, словно не замечая этого ледяного приёма, улыбалась своей неподражаемой, тёплой улыбкой. Она наслаждалась русской кухней, что-то беззаботно рассказывала, даже с удовольствием станцевала под живую музыку. Да, мать зачем-то наняла целый оркестр на этот «тихий семейный ужин». Зачем? Чтобы подчеркнуть разницу, показать, как девушка Арка не вписывается в наш мир? Я видел в этом фарсе лишь насмешку, но молчал, стиснув кулаки под столом.
Под конец вечера отец, Валерий Денисович, отозвал меня в сторону. Его лицо – каменное, непроницаемое, как всегда, – не выражало ничего, кроме холодной решимости. Он фактически повторил своё требование – расстаться с Лией. Арк мог «резвиться» с этой девушкой сколько угодно, но вводить её в семью, делать частью клана – ни за что. Возможно, отцу недоставало такта, но жёсткости и харизмы у него было с избытком. Таким и должен быть глава корпорации «Семаргл Индастрис» – военно-промышленного гиганта, заложенного ещё прадедом Арка. Но как же порой Аркадию хотелось простого человеческого тепла, поддержки, а не этих чёртовых ультиматумов!
Отец смотрел своими стальными глазами, и он чувствовал себя не сыном, а подчинённым, который обязан выполнять приказ. У него всегда было только два мнения: его собственное и неправильное. Сегодня он поставил условие: либо он разрывает отношения с этой, как он выразился, «шлюшкой», либо лишается финансовой помощи, которую привык получать. Это взбесило Арка до дрожи в руках, но он сдержался, не устроил сцены, смолчал. В конце концов, у родителей может быть своё мнение. Он, ведь, и не требовал, чтобы Лию официально приняли в семью. Хотелось просто сделать всё по-человечески, без этого лицемерия, без этого вот всего.
Взяв бокал с минералкой, он отошёл к музыкантам, исполняющим классическую мелодию, так, чтобы оставаться на виду у своей девушки. Лия всё ещё разговаривала с моей матерью один на один. Она была прекрасна – настоящее солнышко, её улыбка сияла, обворожительная, открытая. И даже мать, кажется, о чём-то весело ей рассказывала. На мгновение он поймал себя на мысли, что эти две стильные, красивые женщины нашли общий язык, и всё наладится. Но внутреннее чутьё кричало об обратном. От их пары исходила какая-то неосязаемая напряжённость, словно электрическое поле высокого напряжения, когда стоишь под проводами высоковольтной линии. Вроде и не видно ничего, но волосы встаюст дыбом. В голове всплыла дурацкая шутка: «Сегодня клёво не будет. Клёво было вчера».
Наконец, разговор завершился. Арк глазами показал Лии, что им пора уходить. Простившись со всеми – холодно, формально, – они вышли на улицу и сели в её ярко-жёлтый «Жук». Едва дверь захлопнулась, он не выдержал. Ударил ладонями по рулю, чувствуя, как внутри всё кипит.
– Чёрт! – вырвалось у него, хрипло, злобно.
– Эй, полегче, ковбой, – мягко промурлыкала Лия, касаясь моей руки. – Моему пони может быть больно!
Арк завёл её старенький, но всё ещё бодрый «Фольксваген» и тронулся с места. Доезжая до съезда на трассу, припарковался, наплевав на все правила дорожного движения. Повернулся к Лии. Сердце колотилось, будто после марафона. Порылся в кармане пиджака и достал небольшую коробочку. Протянул её ей, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.
– Подарок…
Она автоматически взяла коробочку и замерла, обомлев. Арк видел, как её глаза расширяются, как дыхание становится прерывистым.
– Хотел представить тебя родителям и сделать это, – сказал он, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски дрогнул. – Выходи за меня.
Лия подняла взгляд – огромные, глубокие глаза, полные смеси чувств. Она открывала рот, словно выброшенная на сушу рыба, не в силах вымолвить ни слова. Верила ли она в происходящее? Слезы, бегущие по её щекам, кричали об этом громче любых слов. Её изящные, длинные пальцы, дрожащие, взяли мою руку, и я ощутил эту дрожь, как ток, пробежавший по телу. Она пыталась подобрать слова, но всё, что выходило из её уст, – это беспомощное бормотание.
– Ты… Ты… Ты… – лепетала она непослушными губами, пока наконец не выдала: – Конечно, я согласна!
Повисла тишина. В её глазах всё ещё блестели слёзы, но губы тронула улыбка – такая тёплая, такая родная.
– Люблю тебя… – прошептала Лия, пытаясь отстраниться, чтобы заглянуть мне в глаза. – Люблю тебя, слышишь? Ты же не обманываешь меня, правда? И что бы ни произошло, мы будем вместе? Что бы ни случилось, обещаешь?
Он кивнул. Это был его план, его выбор, его решение.
– Конечно. Неужели по мне это незаметно? Я тоже люблю тебя, – выдохнул Арк, захлёбываясь эмоциями, едва удерживая себя в рамках приличия.
Он чувствовал себя огромным, неуклюжим, будто медведь, обнимающий хрупкую, нежную фигурку.
– И никогда не оставлю тебя, – добавил он уверенно, целуя в аккуратный, шмыгающий от слёз носик.
В её глубоких карих глазах мелькнуло что-то непонятное, ускользающее. Тогда он не понял, что это было. Но теперь, оглядываясь назад, ясно – она знала. Знала, что нельзя давать такие обещания, нельзя требовать или принимать подобные клятвы. Но ей так хотелось услышать эти слова. И он пообещал. Пообещал то, над чем не имел власти.* * * * *
Я лежал в полной темноте и гробовой тишине, пока не осознал, что уже не сплю. Где я? Что это было – сон или отрывок из моей прошлой жизни, всплывший из глубин памяти? Я был человеком. Мужчиной. Тогда меня звали Аркадий Солнечников, для друзей просто Арк. Теперь же… я не знал, кто я. Но знал, что должен разобраться. Что со мной происходит? Чем я болен – если это вообще болезнь? Разница между тем, как я чувствовал себя тогда, в той жизни, и тем, во что превратился сейчас, была чудовищной, необъяснимой. Я обязан найти помощь, вернуть себе ту жизнь, которая, кажется, у меня была. Работа, любимая женщина, семья… Да, семья не внушала восторгов, но лучше такая, чем полное её отсутствие.
Мои размышления, воспоминания и пока ещё смутные планы на будущее оборвались резким возвращением к реальности. Тишина. Абсолютная, давящая. Я ведь засыпал под ритмичные удары в металлическую дверь – ту, которую таранил тот безумный зверь в человеческом обличье. Ему надоело? Он ушёл? Или… Или он всё-таки сломал преграду и ворвался внутрь? От этой мысли меня прошиб ледяной пот, сердце бешено заколотилось. Вчера я нашёл ржавый топор, которым с трудом отбился от того сумасшедшего, гнавшегося за мной не с дружелюбными намерениями. Больше всего он напоминал… зомби. Да, именно зомби. Но зомби – это мёртвые, а тот был тёплым, даже горячим. Я ощутил это тепло, когда его лапа вцепилась в мой воротник.
Я скосил взгляд в темноту. Топор лежал там же, где я его оставил, – рядом с продавленным диваном в бытовке, где я отключился. Тяжёлое, выщербленное орудие поблёскивало в слабом свете, пробивающемся из-под двери, и я почувствовал, как сжимаю кулаки. Тишина была зловещей, но она же давала надежду. Возможно, тварь действительно ушла. Возможно, у меня есть шанс выбраться из этого кошмара и понять, кем я стал. И ради чего – или ради кого – мне стоит продолжать жить и бороться.
03. Первый рейд
Тягучий, словно смола, мрак окутывал просторные, гулкие помещения промышленного назначения, и абсолютная, почти физически ощутимая тишина давила на барабанные перепонки. Собственное дыхание, хриплое и прерывистое, казалось оглушительным ревом в этом царстве безмолвия, отдавалось эхом от бетонных стен, и я невольно задерживал его, боясь привлечь чье-то нежелательное внимание. Пока я валялся на продавленном, скрипучем диване, погруженный в болезненное, рваное забытье, наполненное обрывками кошмаров и тревогой, снаружи успела воцариться ночь. Ее бархатное, непроницаемое покрывало легло на искалеченный мир, скрывая его уродство и тая в себе новые угрозы.
И тут я сделал еще одно открытие, от которого по спине пробежал холодок, смешанный с каким-то странным, почти звериным удовлетворением. Темнота… она мне никак не мешала. Более того, я видел в ней. Видел превосходно, даже лучше, чем при свете дня. Контуры предметов приобретали неестественную четкость, резкость, будто кто-то выкрутил ручку контрастности на максимум. Правда, мир представал передо мной в монохромной, черно-белой гамме, лишенный привычных красок, но зато детализация поражала. Я мог различить каждую трещинку на полу, каждую пылинку, парящую в неподвижном воздухе. Дальность этого ночного зрения, впрочем, была ограничена. Метров на восемьдесят, может, чуть больше, но уж точно не дальше сотни. За этой невидимой чертой все становилось мутным и расплывчатым и чем дальше тем больше это усугублялось.
Я поднялся с дивана, чувствуя, как ноют затекшие мышцы и гудит голова, и принялся методично обходить предприятие. Каждый шаг отдавался глухо отдавался в мёртовой тишине, каждый скрип двери заставлял вздрагивать и напрягаться. Убедившись, что кроме меня здесь нет ни единой живой души, а все входы и выходы надежно заперты или забаррикадированы, я позволил себе немного расслабиться и уделить внимание насущным потребностям. Тело требовало своего.
Вернулся к кулеру с водой. Пластиковая бутыль почти пуста, но несколько живительных глотков прохладной, чуть отдающей пластиком воды показались мне амброзией. Едва утолив мучительную жажду, я тут же, с новой, ошеломляющей силой, почувствовал себя дьявольски, нестерпимо голодным. Желудок свело спазмом, он заурчал так громко, что, казалось, этот звук способен разбудить мертвых.
Пока шарил по ящикам столов и полкам в поисках хоть чего-нибудь съестного, мысли неумолимо возвращались к тому странному, обрывочному видению, что посетило меня во время болезненного забытья. Сон ли это был? Или нечто большее? Он был таким ярким, стремительным, пугающе правдоподобным… Вспышка образов, калейдоскоп эмоций, чужих воспоминаний, ощущений, которые я не мог объяснить, но которые почему-то казались до боли знакомыми. Там был другой мир, другая жизнь, другой я… или не я? Единственное «но», огромный, жирный вопросительный знак, нависший над всем этим – я не был уверен, что это мои воспоминания. Яркая, почти галлюциногенная вспышка, наполненная цветами, звуками, запахами, эмоциями, которые обрушились на меня, как лавина. Если бы не этот зверский, всепоглощающий голод, не знаю, сколько бы я просидел в потертом, скрипучем директорском кресле, уставившись в одну точку, пытаясь собрать осколки этой мозаики, анализируя происходящее и отчаянно ища ответы на роящиеся в голове вопросы. Какие? Да самые что ни на есть фундаментальные! Самый главный, пожалуй, звучал так: если я – это он, тот самый Арк из видения, преуспевающий, уверенный в себе молодой человек из другого, нормального мира, то как, черт возьми, так получилось, что я превратился… в это? В кого? В существо, напоминающее бомжа, изможденного, больного, потерявшего память и оказавшегося в этом кошмаре. И кто, или что, все эти твари снаружи, эти безмозглые, жаждущие плоти зомби? Что вообще, мать его, случилось с этим миром? Но первобытный голод властно погнал меня дальше на поиски пищи, оттеснив на время экзистенциальные терзания.
Выручила неприметная дверь, ведущая в подсобку. На столе, покрытом слоем липкой грязи, нашлось немного хлеба, уже покрытого живописными пятнами остро пахнущей плесени, и полпачки зачерствевшего, как камень, овсяного печенья. Хлеб я есть не рискнул – только проблем с кишечником мне сейчас не хватало в довесок ко всему остальному дерьму, что на меня свалилось. А вот печенье, с хрустом разгрызая его зубами, я уничтожил все, до последней крошки. Но это жалкое подобие еды не принесло облегчения. Наоборот, живот от голода скрутило таким жестоким спазмом, что я согнулся пополам, чуть было не извергнув все съеденное обратно. Корчась от боли, пытаясь унять резь в желудке, я случайно наткнулся взглядом на старый, пожелтевший от времени холодильник, сиротливо стоявший в углу.
Ну конечно! Идиот! Вот откуда мне следовало бы начать свои поиски!
Это была ошибка. Катастрофическая ошибка. Едва я приоткрыл дверцу, как в нос ударила такая жуткая, омерзительная вонь, смесь гнили, прокисшего молока и еще чего-то неописуемо отвратительного, что желудок не выдержал. Я едва успел отшатнуться, захлопнув дверцу, прежде чем меня вывернуло наизнанку. Горькая, едкая желчь обожгла горло. Не помогло даже то, что я инстинктивно зажал нос и рот. Этот запах, казалось, въелся в кожу, в волосы, в одежду.
Снова мучительно разболелась голова, виски заломило тупой, пульсирующей болью.
Пошатываясь, я добрел обратно к кулеру. Остатками воды умыл лицо, прополоскал рот, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса. Поразмыслив немного, скинул с себя всю одежду – этот деловой костюм, некогда, наверное, стоивший приличных денег, превратился в заскорузлое, вонючее отрепье, которое побрезговал бы нацепить даже самый опустившийся бродяга из подворотни. По-хорошему, все это тряпье следовало бы немедленно сжечь, чтобы избавиться от следов прежней, чужой жизни и той грязи, что налипла на меня в этом новом, враждебном мире.
Как есть, голышом, я принялся методично обследовать помещение, уже не просто в поисках еды, но и в поисках чего-то, во что можно было бы переодеться. В одном из дальних углов просторного цеха, на пыльных металлических вешалках, обнаружилась стопка одежды, аккуратно завернутой в полиэтилен и, судя по едва уловимому химическому запаху смешанному с хвойным ароматизатором, прошедшей химчистку и пропитку каким-то дезодорирующим составом. Среди этой продукции местной химчистки я и нашел то, что искал – несколько комплектов униформы охранного предприятия с гордым названием «Цезарь-Легион». Прочные черные тактические брюки со множеством карманов, идеально подходящие для того, чтобы рассовать по ним всякую полезную мелочь. Несколько черных футболок из плотного хлопка и такие же черные куртки из износостойкого материала. Нашлась даже пара крепких армейских ботинок подходящего размера и теплая толстовка с капюшоном, разумеется, тоже черная. Чтобы не изменять стилю, так сказать. Переодевшись, я критически осмотрел себя. Вроде бы стал похож на человека, а не на оборванца, чудом выжившего после апокалипсиса.
Однако я отчетливо помнил, как немилосердно жгло солнце мою кожу, когда я ненадолго оказался снаружи. Эта новая чувствительность к свету была еще одной странной и тревожной переменой. Нужно было что-то придумать, чтобы защитить лицо. Некоторое время я просто перебирал всякое барахло, скопившееся в цеху – обрывки тканей, старые спецовки, какие-то тряпки. И в итоге мои поиски были вознаграждены. В одном из шкафчиков я наткнулся на комплект черного постельного белья из гладкого, прохладного на ощупь искусственного шелка. Проделав аккуратную прорезь в наволочке, я получил некое подобие балаклавы или импровизированной маски, скрывающей лицо. Посмотрелся в пыльное, треснувшее зеркало, висевшее на стене.
Мда… Зрелище было еще то. Если я в таком виде встречусь с обычным, неподготовленным человеком, то напугаю его до заикания, а то и до сердечного приступа. С топором, который я подобрал ранее и теперь машинально держал на плече, я выглядел как заправский серийный маньяк из второсортного ужастика. Ну, или как ниндзя колхозного разлива, как метко подметил бы кто-нибудь из прошлой жизни. Хорошо бы еще найти солнцезащитные очки, чтобы прикрыть глаза, и перчатки, чтобы защитить руки, но таких полезных предметов мне пока на глаза не попалось. И снова, как набат, заурчал желудок, напоминая о главной, насущной проблеме. Голод вновь неумолимо погнал меня искать еду.
На улицу из спасительного убежища химчистки я выходил с предельной осторожностью, сжимая в руке уже показавший себя топор, готовый в любую секунду отразить нападение. Сердце колотилось где-то в горле. Однако вокруг царила мертвая, зловещая тишина. Спокойствие, которое пугало больше, чем крики и рычание. Никакие зомби, никакие мутировавшие твари меня снаружи не поджидали. Пока первые, робкие лучи восходящего солнца не начали окрашивать небо в свинцово-серые тона, я решил осмотреться, сориентироваться на местности.
Меня окружал типичный городской пейзаж – обычные жилые «свечки», многоэтажки от восьми и до двенадцати этажей, безликие коробки спальных микрорайонов со стандартной инфраструктурой и всем тем, что когда-то считалось «всем необходимым для нормальной жизни». Здание с химчисткой, давшее мне временный приют и ставшее своеобразным убежищем, располагалось на первых двух, очевидно, нежилых этажах одной из таких двенадцатиэтажных башен. В целом, застройка выглядела громоздко, неопрятно, как-то неуютно и неудобно. Серость бетона, монотонность форм, гнетущее ощущение заброшенности и упадка.
Память, или то, что от нее осталось, подсказывала, что я никогда в таких домах не жил… Но эта самая память зияла огромными, черными провалами и досадными пробелами. Например, я прекрасно знал, что такое школа. Вот, за покосившимся забором виднеется типовое здание – это и есть она – школа. В ней учат детей до определенного возраста, дают им знания. Но вот, в какой конкретно школе учился я сам, и учился ли вообще, я сказать не мог. Пустота. А вон то приземистое здание с яркими, облупившимися рисунками на стенах – это детский сад. И… снова та же самая история, что и со школой. Полный провал в личных воспоминаниях. И так обстояло дело практически с любой сферой жизни, бывшей у меня до… до вчерашнего дня? До того момента, как я очнулся в этом кошмаре. Я стал словно новым существом, чистым листом, словно начал отсчет своей жизни только вчера, в этом разрушенном, враждебном мире.
Элементарная логика, однако, не отказала мне. Она подсказывала, что магазин, торгующий едой, какой-нибудь продуктовый, должен найтись где-то неподалеку, в шаговой доступности. И он действительно отыскался на удивление легко. Большой, типичный сетевой супермаркет, витрины которого обещали изобилие всякого съедобного. Прижимаясь к шершавому фасаду здания, передвигаясь короткими перебежками и замирая, словно напуганная крыса, при каждом подозрительном шорохе или непонятном движении где-то в глубине дворов, я добрался до входа. «Магнит», – гласила яркая вывеска. Я на мгновение задумался. Уж не ошибся ли я? Как-то странно, даже немного нелепо, называть продуктовый магазин «Магнитом». Словно он должен притягивать к себе не только покупателей, но и всякую металлическую мелочь.
Опасливо осмотревшись по сторонам, убедившись в отсутствии непосредственной угрозы, я решился и скользнул внутрь. Нет, я не ошибки не было. Полки, ряды стеллажей, кассовые аппараты – все указывало на то, что это действительно продуктовый. Вот только многие товары уже безнадежно испортились, о чем недвусмысленно сообщил мне тяжелый, тошнотворный запах гниения и плесени, ударивший в нос, едва я переступил порог. Взяв несколько пустых пластиковых пакетов, валявшихся на полу, я, не особо перебирая и не обращая внимания на сроки годности (какой в этом смысл теперь?), принялся торопливо наполнять их разнообразными консервами – тушенка, рыбные, овощные, – упаковками хлебцев и галет, шоколадными батончиками, которые могли дать быстрый заряд энергии, и несколькими бутылками с минеральной водой. Чтобы не делать лишней ходки и утолить наконец этот мучительный голод, я решил поесть прямо здесь, в магазине, среди этого царства запустения и разложения.
Я набрал несколько вакуумных упаковок с копченым мясом – к счастью, оно еще не успело испортиться – и, усевшись прямо на пол в одном из проходов, до отвала наелся им, жадно запивая минеральной водой. И сразу, почти мгновенно, полегчало. Прошла дикая, выворачивающая резь в животе, и голова стала болеть заметно меньше; кажется, даже настроение немного улучшилось, если это слово вообще применимо к моему нынешнему состоянию. Быть сытым… Как же это, оказывается, приятно и замечательно! Простое, базовое удовольствие, о котором в прошлой жизни я, наверное, и не задумывался. Сразу же после еды навалилась тяжелая, свинцовая сонливость, захотелось просто лечь и отключиться, но я понимал, что еще рано возвращаться в свое временное убежище. Надо было кое-что еще сделать. А именно, найти темные очки и перчатки. Тогда этот ставший таким невыносимо вредным солнечный свет, возможно, не будет так опасен для моей кожи и глаз. Помня о недавней, мягко говоря, неприятной встрече с теми людоедами, существами, презирающими штаны и нижнее белье, я тихо и предельно осторожно обошел и другие магазины, расположенные на первых и вторых этажах соседних зданий, выискивая что-нибудь полезное.
Дешевые пластиковые и абсолютно черные очки, массивные, закрывающие чуть ли не пол-лица, нашлись на удивление быстро в каком-то заброшенном киоске с прессой и сопутствующими товарами. А вот с нормальными, прочными перчатками возникла проблема. Все, что мне удалось отыскать, – это несколько пар тонких хозяйственных перчаток из латекса, какие обычно используют, чтобы мыть посуду или убираться. Не лучший вариант, конечно, но на первое время, как говорится, сойдет и это. Низкое качество и сомнительную прочность этих тонких перчаток решил компенсировать количеством, прихватив с собой добрых два десятка пар. Лишними точно не будут.
Когда я, закончив свои поиски, вернулся в магазин со смешным и немного неуместным названием «Магнит» за оставленными там пакетами с провизией, то на том месте, где я их оставил, ничего не нашел. Пусто. По спине неприятным холодком пробежался озноб. Те люди, или уже не люди, превратившиеся в тупых, безмозглых, кровожадных зверей, на такое, вроде бы, не способны. У них не должно хватить сообразительности, чтобы украсть что-то, не съев это тут же на месте. Или… или способны? Что я вообще, по большому счету, о них знаю? Вдруг среди них встречаются не только бестолковые, рычащие и мычащие особи, но и достаточно умные, хитрые твари, чтобы…
Чтобы устроить засаду! Эта мысль молнией пронзила мозг.
Мои глаза лихорадочно всматривались в полумрак торгового зала, пытаясь выхватить малейшее движение, а руки уже инстинктивно тянулись к топору, заткнутому за пояс брюк. Сердце заколотилось с новой силой.
– Не балуй…
Тихий, спокойный, но властный голос, раздавшийся откуда-то из-за спины, заставил едва ли не подпрыгнуть на месте от неожиданности. Я замер, как соляной столб.
– Топорик, говорю, не мацай. Не надо, – повторил невидимый собеседник с той же невозмутимой интонацией.
Я послушно, почти машинально, оставил попытки вооружиться, опустив руку. В такой ситуации любое резкое движение могло стоить мне жизни.
– Хороший мальчик… – одобрительно прозвучало сзади.
Раздались тихие шаги. Справа, обходя меня по дуге, появился мужчина. В руках он держал автомат Калашникова, ствол которого был, естественно, направлен прямо на меня. Оружие выглядело потертым, но ухоженным, и было снабжено массивной банкой самопального, но, судя по виду, эффективного глушителя.
Незнакомец, не сводя с меня внимательного, оценивающего взгляда, небрежно уселся на прорезиненную ленту кассового аппарата и, все так же не убирая оружия, спокойно продолжил прерванное общение:
– А теперь давай знакомиться… Ты кто такой?
И что, черт возьми, мне было ему ответить? Вся моя тщательно выстраиваемая легенда, если ее вообще можно было так назвать, рассыпалась в прах. И я решил говорить максимально спокойно и нейтрально, стараясь не выдать своего волнения:
– Человек.
Мой собственный голос поразил меня – он был хриплым, каким-то надтреснутым, чужим. Мужчина напротив лишь весело, но беззлобно хмыкнул.
– Громкое заявление… Просто человек? – уточнил он, чуть склонив голову набок. В его глазах плясали насмешливые искорки.
– Да… – выдавил я, чувствуя, как пересохло во рту.
– И кто ты, «просто человек»? – с легким нажимом, не терпящим возражений, настаивал собеседник.
Пока он говорил, я успел его как следует рассмотреть. Лицо широкое, скуластое, с высоким, умным лбом и упрямым, волевым, чуть выдвинутым вперед подбородком. Небольшая, аккуратно подстриженная борода и короткая, ежиком, стрижка темных волос. Крупный, плечистый, сложен крепко, без лишнего жира. Одет в прочную, видавшую виды походную одежду защитного цвета. За спиной виднелся здоровенный, набитый до отказа туристический рюкзак. На тактическом поясе болталась пара объемных подсумков и кобура с каким-то большим, внушительного вида пистолетом, явно архаичной модели.
– Пытаюсь выжить, – наконец ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Как и ты.
04. Прекрасный новый мир
– Как и все мы, – с тяжелым вздохом, в котором слышалась застарелая усталость и горькое смирение, согласился бородатый мужик. Ствол его «Калашникова» по-прежнему буравил меня холодным, немигающим взглядом. – Рассказывай… Не тяни кота за фаберже, время – ресурс дефицитный. Усёк?
Я на секунду замер, лихорадочно перебирая в голове варианты ответа. Что я мог ему сказать? Правду? Что я очнулся здесь вчера, ничего не помня, с чужими воспоминаниями в голове и телом, которое вело себя странно и пугающе? Он бы счел меня сумасшедшим, и, возможно, был бы прав. Или выдумать какую-нибудь слезливую историю? Вряд ли это произвело бы впечатление на человека, который, судя по всему, уже давно привык к жестокости и угрожает мне автоматом. В итоге выбрал самый простой, самый жалкий, но, как мне показалось, самый безопасный вариант.
– Я… я не сделал тебе ничего плохого, – голос предательски дрогнул, выдавая мой страх. – Отпусти меня… Пожалуйста.
– О как! – бородач удивленно вскинул густые, сросшиеся на переносице брови. На его лице промелькнуло что-то вроде искреннего изумления, смешанного с плохо скрытой насмешкой. – Отпустить? Так просто?
Я судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавило спазмом.
– И тебе, значит, совершенно неинтересно, что происходит вокруг? – он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнул какой-то странный, оценивающий огонек. – Не любопытно, в какой заднице мы все оказались?
– Ничего хорошего? – скорее утвердительно, чем вопросительно, прохрипел я. Оглядываясь на руины цивилизации и вспоминая встреченных мною тварей, трудно было предположить иное.
– Верно подмечено, парень. Ничего хорошего, – подтвердил он с мрачной усмешкой. – А что это у тебя за тряпка на башке намотана? Модное поветрие в этих краях, или особый ритуал?
В этот момент почему-то стало предельно ясно, как дважды два, что я влип. Влип по-крупному, в какие-то очень серьезные неприятности, и просто так меня отсюда уже не отпустят.
– Наволочка… – выдавил я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.
– Снимай, – коротко приказал он, и в его голосе прорезались стальные нотки.
Я стоял, не шевелясь, словно прирос к грязному полу магазина. Исполнять приказы этого здоровенного амбала, вооруженного до зубов, мне совершенно не хотелось, но инстинкт самосохранения вопил, что сопротивление бесполезно. Я был безоружен, напуган и совершенно не понимал, что происходит.
– Снимай-снимай… Не стесняйся, – он «подбодрил» меня тем, что выразительно повел стволом автомата в мою сторону. Движение было едва заметным, но крайне убедительным.
Словно в замедленной съемке, я нехотя стащил с головы ставшую уже привычной прохладную шелковую наволочку и скомкал ее, сунув в карман брюк. Чувствовал себя голым и беззащитным. Стоять под прицелом заряженного и, без сомнения, снятого с предохранителя оружия – удовольствие, мягко говоря, ниже среднего. Холодный пот катился по спине, а сердце стучало так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
– Ща я тебе расскажу, как всё было, – тихо, но с какой-то пугающей бодростью сказал мне мужик, внимательно изучая мое лицо. – Ты, значит, вышел на работу, как обычно. Что-то там охранял, или на смене был, не суть важно. Затем, откуда ни возьмись, сгустился этот мерзкий, кислый туман, от которого глаза слезились и в горле першило. Пропала связь, вырубилось электричество, и мир погрузился во тьму и тишину. А потом окружающие тебя люди начали потихоньку слетать с катушек. Сначала просто ругались, собачились по мелочам, потом драки пошли, мордобой. А после этого и вовсе стали неадекватными, потеряли человеческий облик. Начали кусаться, рычать, бросаться друг на друга, как бешеные псы. А после этой вакханалии пришли они – развитые твари, порождения этого проклятого места. Сейчас ты один, как перст, и выбираешься из своего убежища, где ты забаррикадировался, только по большой нужде, за провизией. Потому что в глубине души ты все еще надеешься пересидеть это нашествие, переждать, пока все само собой рассосется, так?
Я молча, не раздумывая, кивнул. А зачем мне было его разубеждать? Пусть думает, что хочет. Его версия событий, хоть и не имела ничего общего с моей реальностью, звучала достаточно правдоподобно для этого безумного мира. И, главное, она давала мне хоть какую-то легенду, какое-то объяснение моего присутствия здесь.
– А ты уже видел звёздное небо? – неожиданно спросил он, и его голос стал серьезнее. – Чужое звёздное небо?
Я чуть было не покачал отрицательно головой, но вовремя спохватился. Что-то в его тоне подсказало мне, что правильный ответ здесь только один. И я снова кивнул, стараясь придать лицу выражение человека, узревшего нечто невероятное. На самом деле, я видел лишь фрагмент ночного неба, но даже он показался мне странным, незнакомым.
– И что ты думаешь по этому поводу? – продолжал он свой допрос, не сводя с меня испытующего взгляда.
Я неопределенно пожал плечами, изображая растерянность и замешательство. Что я мог думать? Мой мозг отказывался принимать реальность происходящего.
– Это другой мир, парень, – произнес он с какой-то тяжелой, почти фатальной убежденностью. – Не Земля. Мы больше не дома.
Вот что на это можно было ответить? Слова застряли в горле. Пришлось снова промолчать, надеясь, что мое молчание сойдет за шок или ступор.
– Голова болит? – внезапно спросил он, сменив тему. – Подташнивает? Общее состояние паршивое?
Я прислушался к своим ощущениям. Действительно, ощущалось общее недомогание, тупая боль сдавливала виски, и легкая тошнота подкатывала к горлу. Видимо, последствия недавней рвоты и нервного напряжения.
– Да… – признался я.
– Вот, – он отцепил от пояса небольшую металлическую флягу и протянул ее мне. – Сделай три глотка. Не больше, не меньше.
– Что это? – с нескрываемым недоверием поинтересовался я, глядя на потертую флягу. Внутренний голос вопил, что пить неизвестную жидкость из рук вооруженного незнакомца – не самая лучшая идея.
Ствол автомата все еще был демонстративно нацелен мне в живот, а палец незнакомца спокойно и уверенно лежал на спусковом крючке. Это было красноречивее любых слов.
– Лекарство это, – будничным тоном пояснил он. – Только не нюхай, сразу пей. Так надо.
Даже если это было разведенное сильнодействующее слабительное или какая-нибудь отрава замедленного действия, выбора у меня особо не было. Выпить придется. Я не стал кривляться и ломаться, понимая всю бессмысленность сопротивления. Отвинтил крышку и, зажмурившись, сделал три больших глотка. Жидкость оказалась обжигающей, с резким, каким-то травянисто-спиртовым привкусом и отвратительным послевкусием.
– Фу… Ну и бурда!.. – не удержался я от комментария, скривившись.
– Не бурда, а живун, – поправил мужик уже вполне добродушно, но автомат по-прежнему не убрал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – На ноги ставит быстро, если не совсем доходяга.
Он внимательно посмотрел на меня, словно оценивая эффект своего «лекарства».
– Ты, я так понимаю, совсем свежий? – спросил он. – Ни с кем до меня не общался? И Дар в тебе еще не прорезался никакой?
– Нет… – честно ответил я, хотя понятия не имел, о каком «Даре» идет речь.
– Понятно, – он кивнул своим мыслям. – Мне нужно отлежаться пару дней. Восстановиться. Усёк? Пригласишь меня в своё убежище? Предложение прозвучало как приказ, не терпящий возражений.
Я на мгновение задумался. Логика, эта холодная и беспристрастная сволочь, подсказывала, что здание заброшенной химчистки – далеко не лучшее место, чтобы «лечь на дно и не отсвечивать», как он выразился. Да и никакое это, по большому счету, не убежище, а просто временное пристанище. Я такое себе найду и другое, если понадобится, и без особого труда. Но спорить с вооруженным человеком, который только что «угостил» меня какой-то дрянью, было бы верхом глупости.
– Да… – произнес я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более гостеприимно.
– Хорошо. Тогда веди, – он удовлетворенно кивнул. – Не будем здесь задерживаться.
– Надо еды набрать, – напомнил я, вспомнив о своих пакетах.
– Я уже позаботился об этом. Отнес твои пакеты вон за тот прилавок, – он махнул стволом в сторону одного из стеллажей. – Негоже добру пропадать.
– Можно их взять? – на всякий случай уточнил я.
– Конечно, – расплылся в довольной улыбке мужик, видимо, окончательно почувствовавший себя победителем по жизни и хозяином положения. – Еще вот это прихватим… Нам не помешает.
Он ловко сунул по литровой бутылке дорогого, судя по этикетке, коньяка в боковые карманы своих тактических брюк. Запасливый, ничего не скажешь.
Мы покинули магазин через заднюю дверь, вернее, собирались покинуть, но не успели. Потому что во дворе, прямо перед выходом, нас поджидал он. Здоровенный, мать его, монстр. Тварь метра под два с половиной ростом, если не больше, с непропорционально длинными и мощными верхними конечностями, заканчивающимися огромными, лопатообразными лапами, как у гориллы, только покрытыми какой-то бугристой, хитиновой броней.
Мужик мгновенно среагировал. Сделал шаг назад, втянув меня за собой, и тихо, почти бесшумно, прикрыл дверь, оставив лишь узкую щелку для наблюдения.
– Если издашь хоть один, мать твою, звук, я прострелю тебе ногу и выкину из скрыта на съедение этому красавцу. Усёк? – прошипел он мне на ухо, и от его голоса, полного ледяной ярости, у меня волосы на затылке встали дыбом.
– Да… – едва слышно выдохнул я, чувствуя, как по спине струится холодный пот.
Этот здоровенный монстр, не обращая на нас никакого внимания, без видимого усилия разрывал крыши припаркованных, видимо, еще до всеобщего коллапса, в вечной пробке легковых автомобилей, словно те были сделаны из картона. Он вынимал из покореженных салонов оцепеневших от ужаса или уже превратившихся в безмозглых зомбаков бывших водителей и пассажиров, тех, кто не догадался или не смог вовремя вылезти, и с утробным рычанием отправлял их в свою огромную, клыкастую пасть. Я видел эту тварь меньше минуты, но этого времени хватило, чтобы ужас парализовал меня. Однако почему-то особенно отчетливо запомнились именно его клыки – длинные, острые, желтоватые, с одинаковой, пугающей легкостью перемалывающие одежду, человеческое мясо, хрящи и кости. Хруст стоял такой, что кровь стыла в жилах.
– Он нас не увидит, пока мы под действием моего Дара скрытности, – прошептал мой новый знакомый, не отрывая взгляда от чудовища. – Но, если услышит, будет искать, пока не найдет. И поверь, он найдет. Так что смотри, куда ставишь свои ходули, и не дыши громко.
Мы вышли через главный, парадный выход магазина, который, к счастью, выходил на другую сторону улицы. Осторожно, крадучись, как тени, мы добрались до здания химчистки. Вход, однако, оказался с другой стороны, как раз в том направлении, куда медленно, но верно перемещался монстр, продолжая свое кровавое пиршество. Нам пришлось сделать небольшой крюк, но в итоге нам удалось проскользнуть внутрь тихо и не обнаружить себя. Сердце бешено колотилось, а адреналин зашкаливал.
Через несколько минут мы уже сидели в относительно безопасном кабинете бывшего директора химчистки. Незнакомец, скинув с плеч тяжелый рюкзак, с видимым облегчением развалился в директорском кресле и бесцеремонно закинул ноги в грязных ботинках на полированный стол. Распечатав одну из прихваченных бутылок коньяка, он отхлебнул прямо из горлышка, сделав несколько небольших, смакующих глотков.
– Будешь? – спросил он меня, протягивая бутылку.
Голос его звучал уже спокойнее, напряжение понемногу отпускало.
– Нет… – покачал я головой.
Откровенно говоря, мне сейчас было совершенно не до алкоголя. Мир мой, тот, который я смутно помнил, или тот, который мне только казался моим, сломался, рассыпался на миллион осколков. Я не понимал, где я нахожусь, да еще и не помнил толком, кто я такой. Вчера меня чуть не съели какие-то обезумевшие каннибалы. Сегодня мне угрожали автоматом и заставили пить какую-то сомнительную дрянь. Что еще меня ждет в этом проклятом месте? Ах да! Снаружи, совсем рядом, бродит чудовище, которое играючи раздирает металл легковых автомобилей, как будто это оберточная бумага. Для полного, так сказать, «счастья» мне еще осталось накатить литровый снаряд коньяка и…
Стоп. Откуда это слово – «снаряд»? Я только что в своем внутреннем монологе назвал обычную бутылку коньяка «снарядом». Странно. Хотя, какая, к бесам, разница? Не до таких мелочей сейчас.
– Зачем? – неожиданно даже для самого себя спросил я, нарушая тишину.
– Что «зачем»? – он опустил бутылку и посмотрел на меня с недоумением.
– Ты помог мне, – пояснил я. – Дал это… лекарство. Привел сюда. Зачем тебе это надо? Ведь мог просто пристрелить и забрать мои припасы.
Он усмехнулся, и в его глазах снова появился тот самый оценивающий огонек.
– Здесь, в этих краях, считается хорошей приметой помочь свежаку, такому, как ты, – сказал он после небольшой паузы. – Если, конечно, он не свихнулся и не превратился в очередного зараженного. Ты, судя по всему, времени на этом кластере провел уже солидно, раз до сих пор жив и относительно вменяем, и при этом не переродился. А что это значит, а?
– Что? – снова, как попугай, переспросил я, чувствуя себя полным идиотом.
– То, что ты, скорее всего, иммунный, – опять сыграл в Капитана Очевидность мужик, отхлебнув еще коньяка. – Вот что. А иммунные здесь – на вес золота. Ну, или почти.
У меня чуть не вырвался очередной вопрос: «И что с того?», но я вовремя придержал язык за зубами. У него «Калашников» и загадочный «Дар», а у меня – только острый язык и топор за поясом, который против автомата – что зубочистка против лома. Неравноценный обмен.
Мы помолчали некоторое время. Он пил коньяк, я пытался переварить услышанное. Потом он снова хлебнул из бутылки и сообщил, как нечто само собой разумеющееся:
– Этот кластер, где мы сейчас находимся, скоро пойдет на перезагрузку. Так что у нас не так много времени. Спим три-четыре часа, восстанавливаем силы, и уходим отсюда. Дальше будет видно. Усёк?
– Я… я ничего не понимаю, – признался я. – Кластеры, перезагрузки… Не понимаю.
– Сейчас… – мужик поставил бутылку на стол, порылся в многочисленных кармашках своего туристического рюкзака и вытащил из него небольшую, потрепанную брошюрку. – Вот, держи.
– Я спать, – сказал он, зевнув. – Устал, как собака. А ты, если хочешь разобраться, что к чему, почитай пока. Может, что и прояснится в твоей голове.
– Дай, пожалуйста, еще своего лекарства хлебнуть, – попросил я.
Живун, или как он там его назвал, действительно придал мне сил, и головная боль почти прошла.
– Держи, – он без колебаний протянул мне флягу. – Но частить с живуном не советую. Могут быть побочки не самые приятные, если переборщить. Всего хорошего в меру. Усёк?
– Спасибо, – я сделал еще пару глотков и вернул ему флягу. – Я буду в бытовке, если что.
– Давай… Отдыхай, – он снова приложился к коньяку и откинулся в кресле, прикрыв глаза.
Мои тихие шаги отдавались гулким эхом под высоким потолком цеха. Бытовку для сотрудников, где я провел предыдущую ночь, я, честно говоря, знатно загадил. Меня там стошнило после неудачной попытки поесть из холодильника, да еще на полу валялся мой бывший деловой костюм, превратившийся в вонючие лохмотья, и он ощутимо добавлял своих «ароматов» в общее амбре помещения. Потоптавшись пару секунд на пороге, я брезгливо посмотрел на продавленный, воняющий всеми запахами мира диван, сгреб на него все тряпки, чтобы не спотыкаться о них в темноте, и отправился в небольшую каморку механика, которую обнаружил ранее. Там стояло вполне сносное, хоть и старое, кожаное кресло, на котором можно было немного подремать, не рискуя подцепить какую-нибудь заразу.
Усевшись поудобнее, я принялся разглядывать оказавшуюся у меня в руках небольшую книжицу. Она была собрана из обычных листов белой бумаги формата А4, разрезанных пополам и по-простецки, кустарно, скрепленных несколькими скобами из обычного офисного степлера. Как он там сказал? «Другой мир»? Так вот, на какой-нибудь таинственный иномирный артефакт или древний гримуар эта самоделка совершенно не тянула – выглядела она донельзя несолидно и вызывала скорее мысли о чьем-то неумелом розыгрыше или студенческой методичке.
Я открыл ее. Пошелестел тонкими, чуть пожелтевшими по краям страницами. Шрифт был мелкий, убористый, почти без полей, а язык изложения – сухой, казенный, лишенный каких-либо эмоций, как в технической инструкции. Но вся информация, изложенная в этой неказистой брошюре, вошла в меня на удивление быстро, легко, как вода в сухую, иссохшую землю. Я даже забыл о том, что читать в такой темноте должно быть проблематично – мои новые, улучшенные глаза прекрасно видели каждую букву, каждый знак препинания.
Минут двадцать, не больше, у меня ушло на то, чтобы проглотить всю теорию о видах зараженных существ, населяющих этот мир, о структуре и свойствах этих самых «кластеров», о загадочных «Дарах», которые могли проявиться у некоторых выживших, и даже о способе приготовления того самого «живуна», которым меня угостил незнакомец, и какой-то «гороховки» – видимо, еще одного местного «энергетика» или лекарства. Но в этой книжечке, при всей ее информативности, не было главного – ответов на мои личные, самые мучительные вопросы. Что, черт возьми, случилось со мной? Почему я потерял память о своей прошлой жизни? Почему моя кожа стала так болезненно реагировать на солнечный свет? Что это за странная, пульсирующая энергия, которую я иногда чувствую внутри себя? Почему я стал так хорошо видеть в темноте, что с легкостью смог прочесть этот мелкий, убористый шрифт в подсобке без окон, где темно, должно быть, даже в самый ясный солнечный день?
Поверил ли я тому, что было написано в этой самодельной, кустарной книжице? А какой у меня, собственно, был выбор? Отрицать очевидное?
По дороге назад, когда мы шли от магазина к химчистке, я мельком видел ночное небо. И оно действительно отличалось от того, земного неба, которое я смутно помнил. Созвездия были другими, незнакомыми, и луна… лун было две. Монстры, зомби, которых я видел собственными глазами, и этот самый «живун», который действительно помог мне, наполнил мое тело энергией, а мышцы – неожиданной силой. Головная боль окончательно прошла, и меня больше не тошнило. Есть, правда, снова захотелось, но это как раз пока не было проблемой. Я достал из пакета спасенную нарезку бекона и сыра, пошелестел вакуумной упаковкой обезвоженных хлебцев и соорудил себе два десятка импровизированных бутербродов. Запил все это остатками минеральной воды.
Пока я ел, сосредоточенно пережевывая пищу, даже не сразу почувствовал, как у меня изо рта вывалились два зуба. Просто ощутил что-то твердое на языке. Поначалу я, конечно, испугался и порядком опечалился – перспектива остаться беззубым в этом и без того недружелюбном мире не радовала. Но потом, осторожно потрогав языком десны, я нащупал, что на смену выпавшим зубам уже активно растут новые – твердые, острые, как маленькие гребешки. Об один из них я даже больно уколол подушечку пальца. Надо будет обязательно спросить у этого мужика… Странно: он ведь так и не представился, да и моего имени мой незваный гость тоже не спросил. Впрочем, это, наверное, не так уж и важно сейчас. Все равно надо будет у него уточнить, что, черт возьми, со мной происходит. Вдруг он знает больше, чем говорит, или хотя бы сможет что-то предположить.
За всеми этими занятиями – едой, размышлениями и изучением своих новых зубов – я и не заметил, как за окном начал заниматься рассвет. Небо на востоке медленно светлело, окрашиваясь в грязно-розовые и фиолетовые тона. Снова натянул наволочку на голову, просто на всякий случай, чтобы первые, еще слабые солнечные лучи даже случайно не коснулись моей ставшей такой болезненно чувствительной кожи.
Я сидел в старом кожаном кресле, погрузившись в полное, почти медитативное безмолвие, и наблюдал за причудливой игрой теней, отбрасываемых на стену колышущимися на легком утреннем ветерке листьями деревьев за окном, которое я, при всем желании, так и не смог закрыть – оно было намертво заклинено.
Вот и всё. Приехали! Конечная станция.
Я в другом мире. В чужом, враждебном, безумном мире. И никакой надежды на возвращение к прежней, нормальной жизни, похоже, нет. От этой мысли стало невыразимо, до тошноты горько, но вместе с тем… вместе с тем, того себя, из прошлой жизни, я с собой нынешним, сидящим здесь, в этой заброшенной каморке, уже почти не ассоциировал. Вот он я. Я здесь. И это – моя новая реальность. Может быть, я и был когда-то тем самым Арком – Аркадием Солнечниковым, преуспевающим молодым человеком, самой большой проблемой которого была невеста не того цвета кожи, как ему казалось. Но теперь… теперь я не чувствую себя им. Я больше не он. Совершенно точно – больше не он.
Под тихий, едва слышный шёпот этих нехитрых, но почему-то приносящих странное успокоение мыслей, мои веки сами собой сомкнулись, отяжелели, и ко мне снова пришла она – его Лия, девушка из чужих, но таких ярких и пронзительных снов… Или всё же воспоминаний?
05. Лия
Бессонная ночь, проведенная в этом промозглом, пахнущем плесенью и отчаянием убежище, оставила после себя тяжелую голову и свинцовую усталость во всем теле. Но сон, тот самый обрывочный, но навязчивый сон, или, скорее, видение, снова вернул меня в прошлое, в чужую жизнь, которая с каждой такой вспышкой становилась все более реальной, почти осязаемой. И снова Лия… Ее смех, ее глаза, ее прикосновения…
Строить из себя кого-то другого, натягивать на лицо тщательно придуманную маску, показывать себя только с лучшей, выигрышной стороны, подстраиваться под какой-то мифический, навязанный обществом «идеал»… Этом бессмыслица и самообман… Ведь рано или поздно, как бы искусно ни была скроена маска, она неизбежно сползет, обнажая истинное лицо, и эта правда, скрывавшаяся под ней, далеко не всегда будет приятной, удобной или «правильной» для окружающих. Чаще всего она оказывается колючей, неудобной, а порой и отталкивающей.
Лия… Моя Лия… Она всей своей солнечной, неукротимой натурой стремилась разорвать этот порочный круг лицемерия и фальши, показать другим, своим соплеменникам, измученным вековыми предрассудками и нищетой, выход из этой тугой, удушающей петли, что веками затягивалась вокруг африканских народов. Она мечтала о свободе, о равенстве, о мире, где цвет кожи не будет определять твою судьбу. Но сейчас… сейчас, в этом ярком, пронзительном воспоминании, она могла лишь улыбаться, как беззаботная, счастливая девчонка, смотря широко раскрытыми, сияющими глазами в глаза любимому человеку – мне. Тому мне, Аркадию Солнечникову, которым я когда-то был.
Мы стояли у подъезда обычного многоквартирного дома, в одном из бесчисленных спальных районов огромного, шумного мегаполиса. И мы, без сомнения, отлично смотрелись вместе – высокий, светловолосый, белокожий парень европейской внешности и стройная, грациозная, как пантера, темнокожая девушка с копной иссиня-черных кудрей. Контраст, который притягивал взгляды, вызывал любопытство, а порой и откровенное осуждение. И сейчас за этой необычной парой, за нашей маленькой, интимной сценой признания, с нескрываемым интересом наблюдали из окон и с балконов немногочисленные жители дома. Люди в нашей необъятной северной стране до сих пор не привыкли к иностранцам на улицах своих городов, тем более к таким ярким, экзотическим, как моя Лия. Их взгляды были смесью любопытства, настороженности и чего-то еще, трудноуловимого, но неприятного.
Но привычную хмурость, почти въевшуюся в лица незнакомцев, словно трещина на льду, ломала ее солнечная, обезоруживающая улыбка. Она улыбалась так искренне, так открыто, что ответная улыбка невольно появлялась даже у самых суровых.
– Отец категорически против нашего брака, – с тяжелым вздохом ответил я, на ее невысказанный вопрос. Голос мой звучал глухо, и я чувствовал, как внутри все сжимается от неприятного предчувствия. – Меня, скорее всего, лишат доступа ко всем ресурсам нашей семьи. Возможно, даже вычеркнут из завещания. Он всегда был человеком старой закалки, консерватором до мозга костей. Но…
Я взял ее тонкие, изящные руки в свои.
– Мы оба уже взрослые люди. У тебя есть работа, у меня – тоже. Мы справимся, слышишь? Обязательно справимся. Вместе. И… И у меня есть еще один небольшой сюрприз для тебя. Идем!
Я осторожно увлек ее за собой, стараясь не замечать любопытных взглядов. Моя машина, послушно пискнув, встала на сигнализацию, подмигнув напоследок оранжевыми габаритами. Приветливо, почти по-дружески, пискнул кодовый замок на тяжелой металлической двери подъезда. Старый, дребезжащий лифт, вздыхая и кряхтя, словно древний, уставший от жизни старик, с натугой поднял нашу пару на тринадцатый этаж. Цифра «13» на кнопке вызова почему-то показалась мне тогда зловещим предзнаменованием, но я отогнал эту мысль.
– Ну вот… Мы на месте, – немного смущенно, но с плохо скрываемой гордостью сообщил я, открывая ключом дверь в квартиру. – Тут мы и будем начинать вить наше маленькое семейное гнездышко.
Я не знал, как моя не избалованная, и не привыкшая к роскоши эфиопская принцесса отреагирует на более чем скромные размеры этой жилплощади, поэтому, чтобы не дать ей опомниться и вставить хоть слово, затараторил, как заведенный:
– Это «двушка», общая площадь – восемьдесят квадратных метров. Небольшая, но уютная лоджия с видом во двор. Раздельные ванна и туалет, что, согласись, очень удобно. Кухня полностью упакована всей необходимой техникой – холодильник, плита, микроволновка, даже посудомоечная машина есть. Остальной мебели, правда, пока нет, только самое необходимое. Аренда – всего тысяча юаней в месяц, по нынешним временам – почти даром.
Мое внешнее, напускное спокойствие не могло обмануть Лию. Она слишком хорошо меня знала. Мои льдисто-голубые глаза, я это чувствовал, смотрели на нее с плохо скрываемым ожиданием, напряженно, почти умоляюще. Понравится ли ей? Примет ли она этот мой скромный дар, этот мой шаг навстречу нашей совместной жизни?
– И еще, – я решил зайти с козырей, зная ее страсть, – отсюда всего пятнадцать минут неспешным шагом до станции метро и каких-то десять минут до набережной. Сможешь там заниматься своей йогой хоть каждое утро, на свежем воздухе, любуясь восходом солнца.
Я замолчал, а потом с отчаянной надеждой в голосе спросил: