Читать «Небо ближе к крышам. Рассказы и повести» — Михаил Касоев онлайн
Страница 2 из 3
Керо тогда очень понравился чарующий термин, которым Элис характеризовала темп исполняемой сонаты – allegro non mоlto. «Вот-вот, быстро, но не очень!»
Быстро, но не очень шли её золотые, зажиточные годы. Осенью 1973 года Керо уже принимала клиенток в дефицитных итальянских сапожках. Цвета cappuccino. Лакированные, они при ходьбе, правда, умоляюще скрипели, словно хотели вернуться на родину.
«Я тебе так скажу…» – вертя в руках выпитую чашку и зорко вглядываясь в её дно и стенки, начинала Керо кофейное колдовство на языке своих ещё догородских предков.
Тут многие клиентки, за глаза говорившие о ней как о неотёсанной, неравной себе женщине, начинали заискивать перед Керо, как покупатель перед продавцом, рассчитывая, что уж им-то гадалка вылепит из кофейной гущи жениха получше. За то и платили.
По статистике, сто процентов молоденьких барышень, сидя напротив Керо, как голубки на насестах, капризно требовали детали встречи с возлюбленным. Керо, используя базовый стандарт: «Широко раскинув руки в стороны, вы бежите навстречу друг другу», – вдохновенно импровизировала на заданную тему.
Хрупкие, невинно сжатые коленные чашки прелестниц и девушек с изъянами начинали почтительно потеть.
Восемьдесят процентов из них при этом волновались, «а что на мне одето?» Выяснялось, что недавно в гардероб по заказу провидения поступило как раз нужное платьице. Оно волнующе накроет комплект подходящего нижнего белья, которое даже на бегу будет пробиваться из-под ткани пастельных (многих барышень почему-то смущало это слово) тонов рельефом потаённых бретелек, косточек и креплений, магнетически притягивающих взгляд восхищённого избранника.
Двадцать процентов барышень, преимущественно те, кто носили очки, как правило, переживали «а как ОН выглядит?» Керо ничего не слышала о такой науке, как физиогномика, но в строгом соответствии с ней описывала голливудского актёра Грегори Пека в ковбойском галстуке-боло. Его образ «шёл на ура» ещё и потому, что Гуджарати, влюблённый в слухи, безоговорочно верил: папа Грегори (Георгия) – родом «отсюда». До Октябрьской революции на Малой Татьянинской он держал аптеку, «ту самую, в которой в поздние советские годы можно было купить из-под прилавка импортные презервативы».
В начале перестроечного переполоха Керо даже подумывала съездить в Лос-Анджелес, познакомиться с актёром, сравнить его живого со своим кофейным описанием. О том, что учтивость мистера Пека может ограничиться только обращением, она не подозревала: «Мэм! Yob вашу мать! Я четырежды оббежал землю. Широко раскинув руки, держа на весу в одной из них увесистый венок флёрдоранжа. У меня болят ноги, не помогают лучшие мази моего папы. Да, он был аптекарем, но не в Гуджарати (Glory to God!) И папа никогда (never!) не торговал из-под полы презервативами. Он делал это открыто и свободно».
Вплоть до 1983 года Керо, сама томимая той самой «силой желания», регулярно смотрела на выбранную в небе звезду и чувствовала, что кто-то один-единственный сейчас также смотрит на неё.
Это мог быть метранпаж городской типографии Орба с жёстким волосяным жабо, карабкающимся из-под вымазанной краской сорочки к самому кадыку. Или страдающий эмоциональными перепадами настроения исполнитель свадебной и похоронной музыки, душевно известный в городе как «Ай, джана». А может, никогда не разжимающий кулаков «вор в законе» Панчи, с его привычкой двусмысленно приветствовать всех встречных: «Целую ваши души!»
Кто?
Она была «в одной чашке кофе» от ответа на этот вопрос, но оправдывала себя тем, что основной принцип Устава Службы Предсказании строго запрещал ей гадать «на себя».
Настоящие профессионалы не могут быть беспринципными.
В трудные времена, в период пандемии Гражданской войны, охватившей город, Керо, забыв о специализации, попыталась расширить меню своих гаданий, включив в него финансовую, медицинскую и даже военную навигацию. Безуспешно! У большинства клиентов не было ни денег, ни даже сумбурных надежд на будущее.
Последним к ней обращался командующий артиллерией, состоящей из единственного орудия, одной из противоборствующих в войне сторон. Человек цели, рыжей щетине на лице которого было столько же зимних дней, сколько войне, он пришёл к Керо в декабре прямо с фронта, располагавшегося в городских условиях на улице под окнами её кухни, и одержимо проорал своё требование: доложить ему точно «по кофею», в какой из комнат осаждаемого правительственного здания отсиживается свергаемый вождь противника! Для выстрела прямой наводкой снарядом с выведенным на нём по-малярски белой краской кричащим пожеланием «Умри, бл*дь!»
«В Сальвадора Альенде хотя бы можно было попасть. Он на балконе стоял. А этот прячется».
Нужные координаты командир мятежников, тепло помянувший президента Чили, готов был оплатить сухими сигаретами.
Кофе у Керо давно закончился. Разухабистая, по-ночному без меры наглая свита артиллериста, заварив остатки найденного чёрного чая на керосинке, принялась уничтожать крохи съестных запасов Керо.
Артиллерист стал жаловаться Керо на то, что в редких перерывах между перестрелками он, как в тихую воду, ныряет от грохота распри в свои короткие сны, надеясь, что они будут спокойными. Но в них к нему навязчиво приплывает одна и та же огромная, в два человеческих роста, рыбина. Одноглазая, она ожидающе округляет усатый рот, в глубине которого мутнеет жидкая чернота. Её немая просьба проста и понятна:
– За тобой я. Полезай. Сам.
– Не хочу, – упирается командир.
– Никто не хочет, – настаивает рыбина, тяжко дыша ржавыми жабрами. – Будь человеком! Устала я. Самой бы умереть, так надоело вас таскать…
– Керо, к чему этот сон, который я уж запомнил наизусть? – спросил не попивший кофе артиллерист.
– Ты испугался до горячих коликов в голове? – уточнила она. – Тогда – к долголетию!
Она не решилась сказать «к бессмертию». Чересчур красиво.
Командир доверчиво улыбнулся неоспоримости безыскусного объяснения.
Керо же, пережив мгновенный соблазн, устало подумала о том, что, возможно, пришло время заняться толкованием снов. Разумнее в условиях отсутствия хорошего кофе. Да и плохого тоже.
Настоящие профессионалы преуспеют в любом деле.
Чаепитие закончилось. Гости шумно, с ужимками выкурили до последней затяжки и все гонорарные сигареты. Пара оплывших свечей освещала и желтила их неумытые, грубые, казавшиеся пьяными лица.
Когда они с посвистом ближе к рассвету ушли, Керо вдруг почувствовала жалость к безвинным девицам, которым когда-то предсказывала судьбу, блондинкам, не любимым мамой с тяжёлым характером, метранпажу Орбе, изгоняемому президенту, объявленному тираном, оскорблённым мятежникам. И к себе.
Она безнадёжно слушала, как по пустынному, непривычно мрачному, пахнущему холодом Гуджарати, в котором притихли даже бродячие собаки, метался напуганный выстрелами ветер и, прогоняя свой страх, нарочито громко стучал оставшимися без хозяев дверьми. Ветер бился в редкие уцелевшие окна и о чём-то отчаянно сипел в щелях холодной веранды Керо.
А ей слышалось непонятное: «Yo soy… Yo soy…»10 Ветер любит преграды, они позволяют ему быть услышанным.
Спать Керо которую ночь не хотелось. Широко раскинув руки, стараясь немного согреться, она быстро, но не очень принялась ходить по скрипящему полу комнаты, вокруг пока ещё не пущенного на топку полированного обеденного стола-крепыша, над которым, остывая и зябко сворачиваясь, обречённо опадали завитки выцветающего белёсого дыма табака.
Высот лазурных аромат
Сегодня мало кто вспомнит, что загадочная, как блондинка в деревне, которой обеспечен успех и грех, вечная домохозяйка Хидеши предприимчиво решила стать практикующей знахаркой, когда, привычно расставив в непогоду лохань под протёки в своей ненадёжной крыше, наблюдала из окна с деформированным стеклом, прижатым к облезлой раме стёсанным штапиком с прячущимися в нём, как червяки в яблоке, мелкими чёрными гвоздиками, за возвращением домой после «гастрольной», как она её называла, попойки своего соседа – униформиста городского цирка Берду.
Одиноко бредущий под шквальным дождём, мокрый «до скелета», Берду внезапно напряжённо застыл в центре улицы и, плюща лицо, уткнулся им в мокрые ладони, как в холодное зеркало, безотрадно бубня что-то про свой… нос клоунский, красный как помидор.
Он трижды с хлюпающими охами-вздохами спросил себя:
– Ворчишь? Ворчишь? Ворчишь?
И сам же ответил:
– Значит, тебе, фигляр, есть о чём сожалеть!
Потом, явно веселея, Берду, как бесстрашный флибустьер, бросающий вызов бушующей стихии, открыто подняв видимое на расстоянии мыльно-размытым лицо, подставил его остро колющим каплям воды, стремительно падающим сверху.
Не испытывая унижения, униформист незаметно – в ливень это легко – обмочился и, разоравшись, громко убеждал спрессованную жидко-серую пустоту вокруг в том, что «эта вода – солёная как в море!»
В бьющем свете фар объезжающих его с бранными сигналами редких машин капли – инвентарь дождя – на мгновение вспыхивали со сдавленным, если уметь слышать цвет, криком, как крупные сколы оранжевого янтаря.
Показалось, под беспощадно секущим его дождём на улице он раскололся на… двух Берду.
Первый застыл призраком на месте.
Второй, бросив взгляд сквозь дождь и мокрое стекло в направлении Хидеши, резко сорвался с точки старта и побежал во двор. Бег его был отважен!
– О, ожил малахольный! – подумала, вслушиваясь в раскаты-подсказки грома Хидеши, время которой в грозу – такую каждый с годами считает неповторимой – складывалось из срывающихся с протекающего потолка крупных капель, тяжело тонущих в жестяной лохани-ловушке.
Именно в тот ненастный вечер наблюдений за Берду ей в голову пришла оригинальная идея по-знахарски объявить «Сбор» воды последнего дождя ноября 1971 года с лёгким ароматом лазурных чистейших высот сначала средством профилактически целебным (эффективно заменяющим уксусный налобный компресс при головных и глазных, «изнутри», болях), а позже – и гарантированно излечивающим от любых заболеваний. В том числе неизученных медициной того времени.
Первым и благодарным ассистентом Хидеши «по розливу и отпуску» стал насупленный после изнурительного, ради прибыли, воздержания от алкоголя Берду, «излечившийся» после трёхдневного курса регулярного питья дождевой воды от хронической боли в поджелудочной железе: pancreaticum dolor.
Терминами на латыни Хидеши согласилась снабжать педиатр районной поликлиники, недоучка Бэнда Иани, с ошибками выписывавшая их на пыльно-серых обрывках обёрточной бумаги.
Фармацевты всех близлежащих аптек люто ненавидели её! Нет, не за почерк. За таинственные, нечитаемые рецепты.
Кстати, спасаясь именно от их – фармацевтов – ненависти, она скоро и счастливо вышла замуж за лысого крепыша, без труда в первых же мощных объятиях убедившего её в том, что медицина – «это, птичка, совсем не твоё».
Он ещё шумно с сопением в интимной темноте повторял, как кирпичи укладывал:
– Ты – любовь! Ты – жизнь! Ты… Ты… Ты…
Пока, наконец, недоумевая, не дождался девственно ча-ча-чарующих откликов на латыни:
– In aeternum… In aeternum…11
Все тогда, как принято, пожелали Бэнде счастья!
Все. Кроме детей, фармацевтов и Хидеши.
«Сбор», разлитый по первой дюжине литровых банок, «размашистая» аферистка Хидеши, как её называла ростовщица Аули (некоторые исследователи сходятся во мнении, что гениальный Гомер зашифровал особенности психотипов именно двух таких женщин в описании Харибды и Сциллы), вначале «от души» бесплатно раздала горожанам не из своего квартала – истинная слава уверенно приходит только из-за чужого угла! – умело подсаживая их на «уникальное мочегонное средство, обеспечивающее абсолютное здоровье». На годы. Впрок.
«Сбор» быстро закончился, но непостижимым образом успел зародить и укрепить веру в «лекарство», которого нет даже в Израиле, но «есть» у Хидеши.
Проведя мучительно-бессонную ночь, оценив наедине с собой на РАЗ-ДВА-ТРИ все дальнейшие деловые риски, Хидеши решила продолжить «служить» людям и дальше, за небольшое заслуженное вознаграждение выдавая простую воду из-под крана за «врачевательную».
Годы ведь иссушают людей. Это – РАЗ!
Она вспомнила, что соседи: то ли старик Ломбрэ, то ли дедушка Дво – рассказывали ей, как их кто-то ещё более древний мудро учил: «По вере вашей да будет вам!» Это – ДВА!
Вот и пусть, когда настанет пора болезни, долгой как последняя зима, верят! Это – ТРИ!
После этого всю мебель в её доме, кроме железной кровати, опирающейся в изножье и в изголовье на четыре ножки, блестящими наконечниками походившими на шлемы-шапель средневековых пехотинцев, быстро вытеснил неисчерпаемый запас единственного средства магической медицины, хранящийся во вместительных вёдрах бутылочно-зелёного цвета, в молочно-белых кувшинах, а также в полных прозрачных графинах, бутылях и банках: обнаруженные сквозь стёкла окон с утра редеющими в ноябре солнечными лучами, они открыто и тепло «переглядывались» со стенами в песочных обоях и, придавая загадочную текучесть оплётке кружев на них, делали «ощутимым» сам безмолвный воздух.
«Сборы» мгновенно появившихся конкурентов она и подавляющее большинство наивных горожан признавали подделкой зпт никаких лечебных свойств не имеющих тчк
Неверующим – смотреть компетентное заключение, находящееся в камере хранения морвокзала ласкового портового города Поти. Код 1939 – год рождения Хидеши.
Некоторые из конкурентов по-деловому просили «Сбор» взаймы: «Мы же свои люди! Вернём. С благодарностью! Двойной!»
Получив упрямый отказ, соперники, изводя себя бессильной завистью и намекая на неявность лечебного эффекта, который они называли «ни-ни: ни лучше, ни хуже», начинали зло распространять небылицы о целебных свойствах воды Хидеши.
Предпоследней была та, что утверждала: оригинальный «Сбор» «того» дождя был воздушен и, честно насыщенный газом, шипел, как знаменитый тут «Спецлимонад» в бутылках с фольгированным горлышком, дефицитно-подотчётно выставляемых на свадебных столах.
Последнюю небылицу, заправляя прозрачную зажигалку-чиркалку бензином на Витринном проспекте, публике гогоча представил кляузник Раули Анда. Самоуверенный Раули не знал, что его, в отличие от Хидеши, ждёт разорительная неудача. И побои, безобразно размётывающие волосы на голове. Он кричал во всё горло:
– У Хидеши – дурная вода!
– Да?
– Нет!
В Верхнем квартале по улицам, которые вначале кажутся тупиковыми, но всегда к кому-нибудь да приводят, уже с декабря плотной габардиновой нитью для зимней пряжи трепетала, ведя к замшелым дверям подъезда дома Хидеши, очередь нервно обтирающих другу друга телами, враждебных ко всему внешнему, бесполых, потерявших всякую личную интонацию паломников, терпящих лёгкий морозец и нехватку воздуха в сжатой груди, но страждущих получить «Сбор». И – исцеление.
Будь эта нить боевым построением, то оно могло бы стать единственным во всей военной истории, в котором arrière-garde так открыто ненавидел свой же avant-garde.
Не жалующийся на здоровье и ставший «не за дорого» на правах друга детства Хидеши контролёром – организация со структурой! – посетителей художник Мераб в поношенном оливково-зелёном пальто вечерами взвинчено пенял Хидеши, что из этой очереди к ним приходят люди, не способные принять достойную его кисти портретную позу:
– Хотя бы как у дюреровских курфюрстов Саксонии!
– Эй, эти люди для счёта, а не для твоих «рисулек», – невежественно отвечала одетая в шафрановое, успокаивающе укрепляющее доверие «пациентов» платье Хидеши и, суетясь как жужжащая пчела, спешила удалиться от него, нудного, на покой.
Мераб лыбился вслед. У него, занятого, была уважительная причина «не рисовать» этой – она потом станет «той» – зимой.
Он щедрыми ложками ссыпал сахар-песок в чашку с обжигающим чаем и всё реже видел при этом, как обречённые растаять бессчётные снежинки валят и валят над торфяным, охваченным рваным туманом, озером.
Когда, спустя пять (!!!) лет, в 1976-м у участкового капитана милиции Сору, потерявшего в один год отца и тестя, тяжело – диагноз деликатно опустим – заболела любимая за покорность официальная жена, он по скорбной просьбе отчаявшихся родственников «по её линии», забывших, что между милиционером и знахаркой был молодой, всем в квартале известный, грех, нехотя пошёл к Хидеши.
Родственники, беспомощно выкричав свой страх в её мятую бессменную ночнушку и сжившись в тишине с предрассветным отчаянием, подгоняли его в спину онемевшими указательными пальцами: поспеши, чтобы не пришлось тебе опять горевать: «я снова вспоминаю наших мёртвых»12.
Нет, подозрения – профессия! – его не отпускали: одно средство лечения от всех болезней как одна отмычка от разных дверей? Разве так бывает?
Любой домушник бесстрашно, на «ты», посмеялся бы сейчас над ним.
Да и Хидеши, какая она, к чёрту, знахарка?
Он же её хорошо знал.
Капитан помнил, как они – ух, духи, помада, фрукты! – целовались.
Он помнил, как когда-то с подачи Хидеши весь Верхний квартал, язвительно сравнивая капитана Сору с одной крупной, не очень смышлёной птицей, за глаза, побаиваясь его нешуточной угрозы пропустить «каждого любого» как мясо сквозь тюремную решётку, прозвал его на местный манер Баклана.
Только бабушка Аджи в глаза смела безнаказанно говорить ему, что он, mirovе bi pistole – «мужчина с пистолетом», и вправду похож на баклана.
В потёртой кобуре капитана Сору пистолет лежал редко.
Ни один из многочисленных богов Гуджарати, допроси их ночью в отделении сам пытливый капитан, не признался бы, почему всякий его нечастый приход во двор Хидеши, где жила и бабушка, совпадал с тем, что Аджи тщательно и, как ему казалось, демонстративно мыла и чистила старую мясорубку с изогнутой ручкой-вертушкой.
Выплёвывая крошки зубов, они (Боги!) кричали бы, что ничего об этом не знают, а случайности в твоём, «собака-капитано!», городе упрямы и бесконечно-вечны!
Пощади!
Капитан Сору, дьявольски издеваясь, послал бы их, как и всех смертных, к портному Ашику: тот мастерски использует швейную машинку с ножным приводом, так что с бормашиной – гр-гр-гр – с таким же ножным приводом справится не хуже лучшего стоматолога из поликлиники напротив его отделения милиции.
Слышите крики?
Уберите за собой зубную пыль!
А бабушка Аджи просто не терпела, когда железный шнековый вал её мясорубки и, особенно, мрачная, быстро забивающаяся унылым фаршем решётка жирно пахли сырым провёрнутым мясом.
Ну и что, что мясо в её доме ели редко.
Крупный мужчина с кобурой, широкие, «под погоны», плечи которого идеально воспроизводили физически безупречную чёрно-синюю, по цвету формы, горизонтальную прямую, в очередь, конечно, не встал.
Никто не возражал. Естественно.
Бабушка Аджи возилась с мясорубкой. Естественно.
Изрядно измученная просительница на затоптанной лестнице в восьми телах от заветной двери Хидеши, завидев форменную фуражку, начала «признавательным» шёпотом, вроде как ни с кем, делиться выстраданным сомнением:
– В городе говорят, эта вода тоже пахнет хлоркой…
Публичное сомнение должно быть публично же развеяно – местное представление о симметричном ответе! Оправдываться здесь не принято. Ни перед кем.
Сообразительный Мераб, поклонник симметрии в живописи, предъявил «подлюке» аргументированный ответ:
– Глупая, думаешь «ОН» «ТАМ» воду не очищает?!
Мераб и не подозревал, что таким образом дополнил ещё одним доказательством существования Бога пять предыдущих, принадлежавших Фоме Аквинскому.
Очередь, ещё более почернев осунувшимися лицами, поддержала художника-«богослова» резко суженными глазами.
Вышла – барабанная дробь! – и сама когда-то так ловко себя придумавшая Хидеши, ныне занятая мыслями о целебных свойствах талого, редкого тут снега.
Потопталась на месте: топ-топ – показывая, как зябко её, знахарке, ногам.
Она вкусно объедала сваренную в «Сборе» – смотрите, люди, его у меня много, хватает даже на приготовление пищи – розовую тёплую сосиску.
Встретившись взглядами с капитаном Сору – а, табак, водка, пот! – мстительно изобразила презрительное удивление. Вроде, по отношению к сомневающейся.
Желчная и кичливая Хидеши насмешливо-громко, чтобы слышали «всиэ», послала её к «шарлатанам-травникам»:
– Иди к ним! Иди… У них чёртополох мёдом пахнет. Густо, дешёво. Как говном!
– Ом! Ом! Ом! – гулко отвечал Хидеши мраморным эхом столетний стылый подъезд, привычный к отсутствию логики в словах и действиях, как своих жителей, так и их посетителей.
Герои погибают худыми
В Верхнем квартале Гуджарати серьёзные пожары с пламенем, злобно и без разбора рвущим один за другим стены, перекрытия и крыши домов малой этажности, с чёрной гарью и сажей, ужасающими всегда беспечное тут солнце, и невыдуманной угрозой людям случались крайне редко.
Разве может здесь какой-то захолустный пожар, поставив всех на уши, изменить привычный ход «однообразной вечности»13, утверждённый ещё в самом Начале, на самом Верху?
Славься, Святой Иэсо, нет!
Поэтому в самом центре квартала, несмотря на энергичный красный и бодрый белый цвета, в которые были окрашены выходящие на улицу широкие деревянные ворота, и день и ночь тихо дремала с перерывами на еду и пиво пожарная часть №6. С бесполезной карликовой каланчой и неухоженной, тронутой плесенью, ленинской комнатой, где начальник-гедонист периодически, голосом, разведённым скукой, вынужденно и по-быстрому проводил отвлекающие от небогатых радостей жизни 1979 года тоскливые отчётные мероприятия. Чуть оживляли их только «непротокольные» замечания «товарищей» участников:
1. Задымление в индивидуальном подвале старьёвщика Мирзы К. Устранено, несмотря на противодействие хозяина, мешавшего работе пожарного расчёта вызывающей песенкой «Меня зовут Мирза, работать мне нельзя…»
(Старый хрыч полностью охренел. – Замеч. участника.)
2. Возгорание чердака на ул. Жертв Интервенции в результате запуска малолетками так называемых «ракет» – туго скрученной старой фотоплёнки, завёрнутой в серебристую фольгированную бумагу и подожжённую с одного края.
(Чёрт, пробовал, у меня ракета не взлетает. – Замеч. участника.)
3. Два возгорания мусорных урн на Витринном проспекте. Ликвидированы в кратчайшие сроки. Отличился пожарный Гирэ А.
(Поймать бы урода, который бросается непотушенными окурками. – Замеч. Гирэ А.)
Одних людей природа выковывает. Других – выдувает. Гирэ был из вторых.
Женщины, видевшие в тот по протоколу день Гирэ на Витринном проспекте, рассказывали о нём как о «щекастом пожарнике».
Мужчины и школьники-озорники, отмечая его убедительную неуклюжесть, рассказывали о нём как о самом «жопастом пожарнике».
Две правды. В Гуджарати их бывало и значительно больше.
К объёму тела увальня Гирэ, похожего на экзотического борца сумо, окружающие, пространство и потенциальный противник – огонь относились с нескрываемым любопытством.
В карауле Гирэ неустанно поддерживал свою форму, выбирая питание в каталогизированном, устоявшемся за много лет меню.
В день зарплаты это был предпочитаемый ассортимент расположенного неподалёку ресторана «Алхино».
В иные дни это был приевшийся, но обильный рацион: яйца всмятку и щедро обваленные в муке маломясные котлеты, завёрнутые в газету «Гуджаратский коммунист» – из буфета театра юного зрителя, заходя в который Гирэ, как будущий отец, всегда успевал дать себе слово, что воспитает будущих детей культурными людьми.
Неизменной была лишь точка покупки пива с территории левобережного завода, который Гирэ вместе с боевым расчётом посещал согласно правительственному постановлению «Об укреплении мер противопожарной безопасности» не только в населённых пунктах, но и – о, мудрость вождей! – на объектах промышленности.
Разливая бурливое пиво по наполняющимся янтарным светом прозрачным поллитровым банкам из-под «закруток», заменявшим объёмистые кружки, пожарные выглядели как искушённые алхимики, добывающие элексир здоровья, который, как только им было известно, несостоятелен без оказывающего очищающее воздействие на органы пищеварения, печень и кожу жёлтого цвета, придававшего к тому же определённый уют обшарпанной обстановке комнаты политпросвещения.
По-иному, но так же профессионально пожарные относились к водке. Она нейтрально бесцветна. Значит, никакого воздействия на организм не оказывает. И всегда «чуток» доливается в пиво как лучшее «фармакологически» связующее вещество.
Когда Гирэ и его закадычные друзья Рамо, Пивич, Юза и Васка в бурном застолье под настенными часами, стрелками походившими на карающие мечи, с чеканным тиканьем рубившими воздух, напитанный разящим запахом ног, разутых после августовской носки «дежурным» днём сапог-кирзачей, и потёртым портретом вождя мирового пролетариата плохого печатного качества, сплочённо, после затянувшегося глотка, отлипали губами от прохладного стекла банок, их переполняла смысловая общность:
– Счастье – это «нечто, которое постоянно ускользает!»
Они и не подозревали, что эмпирически приходили к выводу, который француз Мишель Фуко сделал в своей интеллектуальной книге «Археология знания» лет этак за десять до них.
В день той зарплаты, когда полный пьяного духа пустословный мужской гомон «обо всём» начал было устало увядать, говорун Рамо, необъяснимо разнервничавшись, задал застолью высокую драматическую ноту:
– Опасная у нас работа, братья! Героическая!
Гирэ, Пивич и Юза вежливо застыли в ожидании продолжения то ли тоста, то ли размышлений тощего, как рыба-игла, Рамо.
Только Васка, пытаясь заполнить показавшуюся ему неуместно скорбной паузу, ткнул крепким указательным пальцем, пахнущим табаком, в мякоть подсохшей бледно-сливочной дольки дыньки со следами утренних надкусов и неловко предложил Рамо занюхать ею пиво с водкой после того, как тот всосёт в себя очередную банку.
– В любую минуту можем погибнуть… – продолжил Рамо, сконцентрировавшись взглядом почему-то именно на Гирэ.
«Если вдруг погибнешь ты, „хоз“ – толстяк, как мы одни – а больше некому доверить! – со всеми заслуженными последними почестями герою пронесём по всему городу гроб с твоим тяжеленным телом?»
Было очевидно, что обескураженный Гирэ всерьёз задумался.
Всхлипывая и ещё сильнее пьянея от невольно, по подсказке, нахлынувшей печали, он представил, как друзья с согбенными, как у носильщиков мебели, спинами, шатаясь, вчетвером, сжав челюсти и искажая от напряжения лица в гримасах нечеловеческого страдания, на ноющих от боли братских плечах, изнеможенной шаговой процессией несут его гроб: широченный, пахнущий свежей необструганной древесиной, которую не успели ни покрасить, ни отлакировать. Настоящий подвиг всегда внезапен!
Гирэ, как в доспехах, лежит в нём в доблестной, из грубого полотна, парадной форме пожарного.
И ничего, что кажется, будто из неё он вырос ещё при жизни.
Торжественно застывшее октябрьское (оно не такое жаркое), сияющее как правильно выложенный «синий кафель» небо, украшенное белой виньеткой облаков, «из высока» любуется элегическим мужеством (Гирэ примерил пару шрамов-штрихов, выбрал поблагороднее) его чуть опавшего после смерти лица и ищет золотой отсвет блестящей пряхи широкого, как трюмный обруч дубовой бочки, ремня. С заткнутыми за него огромными шершавыми крагами, Рамо, Пивичем, Юзой и Ваской бесшабашно признанными «при пожаре» бесполезными.
Незнакомые покойному люди клянутся на крови быть вечно благодарными за то, что сошёлся ради них Гирэ-воин в последней беспощадной сече с испепеляющим всё живое яростным огнём…
Двести тысяч искренне зарёванных глаз, включая и застенчивые глаза трепетной рыженькой «Карамельки» – несмелой страсти-муки Гирэ! – обильно проливают прощальные, ранящие кожу кристаллами соли слезы.
Они текут по невидимым в завешенных тканью зеркалах, расцарапанным в кровь лицам.
До искусанных в кровь губ.
И отстаиваются в подставленных, дрожащих от душевной боли, побелевших ладонях, сложенных крепкими и утлыми – разными – лодочками, мимо которых величественно плывёт ногами вперёд Гирэ.
Истинный траур на вкус – солёный.
Свежий красный – его второй, после чёрного, цвет.
Что-что, а оплакивать-причитать в Гуджарати всегда умели отменно!
Старики, расчувствовавшись, убеждали друг друга, что только ради этого стоило умирать именно здесь.
Вопрос Рамо вызвал каверзную заинтересованность на лицах друзей Гирэ:
– А, действительно, как?
Теперь уже и Васка, и Пивич, и Юза с весёлой безжалостностью оценивающе всматривались в лежащий на массивных коленях огромный, в плотных жировых складках, спрессованный живот насторожившегося Гирэ.
Что-то случилось со смысловой общностью!
– Может, его кремировать? – безрассудно предложил Васка и, сделав последнюю затяжку, стряхнул на пол дымящийся пепел с выкуренной «под корень» сигареты.
– Остолоп! Кого?! – вспыхнул Рамо. – Пожарного?! Morior invictus!
Гирэ некстати вспомнил, как его добрейшая бабушка, очищая к отвару в бульоне от остатков волосяного покрова ощипанную вручную безголовую курицу, слегка поджаривала её, осторожно придерживая за лапку, на сине-жёлтом, бьющем из-под прицела чугунной конфорки пламени газовой плиты. Чёрные волоски на жухлой выпотрошенной тушке в пупырях кротко, с быстрым треском и беглым жжённым запахом плоти выгорали до самых сизых пор.
«Отыметь мне самого себя. Не сможем!» – Рамо окончательно впал в неожиданную панику.
«Пошли!» – всех за собой увлёк стремительный Васка, привычный, как водитель пожарной машины, решительно разматывать узкие улочки и вихрем носиться по ним.
Друзья бездумно потащились за ним на задний двор дежурной части, где ещё днём, в самое пекло, забавлялись тем, что, «перекидывая» струю воды через невысокую крошащуюся кирпичом стену, поливали из брандспойта «погорельцев»: спасавшегося от зноя старика Ломбрэ с высохшим лицом в дряблой майке и окружавшую его вернувшуюся из деревень малышню в трусах. Вместе, как летние опята – большой и малые – на опушке прогретого солнцем затерянного леса, они наигранно замирали в ожидании «дождя», который накрывал их серебрящимися спелыми брызгами воды и общим, полным жизни смехом.
Пока босые, по пояс голые (полулюди-полупожарные), возбуждённые друзья, пьяно толкаясь, шлёпали к выходу, скрипя расшатанными половицами, Пивич, горланя так неистово, как будто оглушённый и тронутый вибрацией Гирэ в самый благовест стоит под звонницей колокольни беленой с небесными маковками церкви в двух трамвайных перегонах от пожарной части, клятвенно обещал ему, когда «ЭТО» случится (Пивич и до этой ночи бессознательно верил в предначертание), он сам, лично, выберет и купит для приготовления «шилаплави» – поминального блюда самого дорогого, из бесцеремонно, для отличия в цене, меченных по грязной нестриженной шерсти над курдюком набрызганным пятном договорного цвета малярной краски, жертвенного барана с Лачавского скотного рынка.
Гирэ, преодолевая безотчётную тревогу, нехотя вышел за ними в темноту ночи, которую уже пару секунд как тщательно изучал Васка.
– Надо уметь смотреть во мрак. Неправда, что в нём ничего не видно, – сообщил Васка и, не дожидаясь, пока глаза к нему попривыкнут, щёлкнул выключателем наружного фонаря капсулевидной формы в железной, напоминающей каторжную, оплётке.
В разжиженной чахлым освещением по-летнему сухой полутьме, чуть прикрытый сорняком таинственно и зловеще, как любые останки, хмуро лежал и ощущаемо пах собачьей мочой и карбидом полуразобранный ржавый рамный остов некогда бывшего на боевом вооружении пожарного автомобиля на базе ГАЗ-53. Со «скелетом» кабины и четырьмя покорёженными с изжёванной резиной дисками, основательно ушедшими в дёрн. Подробная техническая иллюстрация явления, известного как «усталость металла».
«Веса в нём – до хрена! Подымем его – справимся и с похоронами Гирэ!» – Васка, проявляя завидную способность к действию, метнулся к инвентарному щиту.
Снял с него пару лопат. С деревянными черенками. Подумал. Ругнулся. Отбросил.
Затем схватил и притащил два цельнометаллических багра без наконечников, примерил их к ширине шасси, всё-таки попробовал поддеть ими, короткими, передний и задний мосты остова.
Подумал, чертыхнулся и расставил по концам рамы себя, Рамо, Пивича и Юзу, показав всем хват руками.
Гирэ, остро чувствуя незащищённость, ошеломлённо глазел на друзей и тяжело, трагически лежащий мост.
– Вира!
Команда Васки, несмотря на коллективный затяжной стон, сопровождающий искреннюю попытку осуществить технически сложный синхронный рывок, выполнена не была.
Мост издевательски продолжал лежать на земле, непочтительно и образно демонстрируя Гирэ вероятное развитие неизбежных в любом (героическом ли, естественном ли) случае ритуальных событий.
«А ещё гроб с крышкой веса добавит…» – Васка, смиряясь с арифметическим фактом, калькулировал вслух и в итоге, обращаясь к скованному первобытным страхом Гирэ в третьем лице, простодушно подытожил:
– Он не готов!
Мгновенно огрузневшие мужчины на вялых ногах с изнурённо, плетьми обвисшими руками, скрутив грудь и обильно сипло оплёвывая сухостой и мусор, в изнеможении шумно пытались продышаться.
Продышались. Застыли как робкие пилигримы на перепутье – где мы? – залитых тишиной неизведанных троп под матовым, словно заштрихованным в тетрадном листе школяром кружка рисования Дома пионеров по соседству (ни разу не горел) липкой чёрной гуашью трёхчасовым ночным небом, в августе низким настолько, что в него легко впечаталась невидимая каланча.
Казалось, ещё чуть-чуть и они, обречённо сделав выбор, прощальной трусцой поплетутся обходить раму списанного автомобиля, как гроб на панихиде, против хода часов, чтобы угнетёнными трагической вестью голосами принести искренние соболезнования выглядевшему тут потусторонним Гирэ в связи с… его же кончиной.
Распалённый Гирэ орал в полный рост, горлом, как лужёной трубой, кверху! В мгновение почернел, возможно, даже стал ядовитым, язык его зияющего рта.
Жертвенность сменилась уничтожающим гневом!
Он крыл друзей коренными откровенными ругательствами так изощренно, что казалось, они сначала тяжело взлетают вверх, а затем стремительно и сокрушительно падают на беззащитную горстку растерянных пожарных убойными бомбами, попадание каждой из которых он, мститель, торжествующе, отмечал боевым кличем:
– Ткан! Ткан! Ткан!
Почему «ткан»? Город такой, фонетически – вольный! Кто как хочет, так и «звучит».
Даже по железному мосту ГАЗ-53 прокатилась заметная детонация.
– Су! Су!!! – Рамо после первого же «матюка» припрятался в тени и из неё, имитируя шелест мятной травы, в очевидном смятении по-детски пытался успокоить разбуянившегося сверх ожидаемого всегда такого безобидного Гирэ.
Пытаясь как-то спастись от ора Гирэ, напуганные угрызениями совести Васка и Пивич, трезвеющие лица которых демонстрировали запоздалое раскаяние в содеянном, пятились назад и тщетно закрывали кулаками уши. Друг другу.
Юза, чокнутый, вдруг вспомнил и громко известил друзей, что «у Ван Гога вон там» – на себе не показывают, и он, почесав нос, как будто затачивая его, пьяно-нагло ткнул им в направлении бьющейся правой скуловой дуги Гирэ – «ухо было отрЭзано».
– Ткан-ткан! – мощно «прилетело» Юзе.
Стало очевидно, разлад требовал примирения! Через соответствующие тосты, корректирующие действительность. Тут ведь даже меж врагами норма преломить выпечной хлеб, солёный от пота своих создателей, с теми, с кем ещё недавно бесшабашно ругался в подлый мат, рассекая тягучую плоть аж до крови.