И едва он продвинулся на этот шаг вперед, как вновь услышал их. Барабаны! Те самые туземные барабаны, что он слышал в туннелях, выбираясь из Подземелья. Кай едва заметил этот звук, он был где-то на периферии слышимости, он скорее додумывал ритм, чем слышал звуки, и, если бы вокруг не царила абсолютная тишина, он никогда бы его не заметил.
Разум быстро создал лабиринт темных туннелей, прорезающих земную твердь. Ровные ходы из сырой земли, теплые и сухие.
Кай, не задумываясь, двинулся на звук. Так вот оно что! Этот ритм был в его сознании, он слышал его не в коридорах, он блуждал по туннелям, следуя звукам внутри себя. Выходит, путешествуя по Подземелью, он потерял связь с реальностью? Но куда он попал в тот момент? Как это могло произойти?
Кай двигался за ритмом по туннелям, поворот за поворотом, но звук нарастал очень медленно, оставаясь все так же невероятно далеким, практически неслышимым. Зато, чем дальше шел Кай, тем дальше оставлял позади все свои терзания, они словно не успевали цепляться за него, вынужденные плестись где-то позади. Он переступал через чувства, получив теперь какую-то цель… но ведь это не выход, это бегство!
Эта мысль разрезала всю создавшуюся картину, стирая прочь туннели, разравнивая их. Эта простая логичная мысль разрушала такую яркую надежду, превращая ее в руины. Вокруг теперь лежали лишь древние расколотые камни, уходя куда-то вниз, заросшие зелеными лианами каменные лестницы спускались в бездну, внезапно обрываясь. Ветви деревьев оплетали остатки колонн. Ровные каменные блоки лежали на краю бездны, выточенные кем-то тысячелетия назад. Кай опустился на один из них.
По ветвям и переходам, уходящим в глубину, бегали рыжие обезьяны, не рискуя опускаться достаточно глубоко, они постоянно кричали и оборачивались на Кая. А из глубины веяло мертвенным холодом, там царил страх… его страх, и этот страх тонкими струйками дыма, в который превратил его сам Кай, тянулся к его стопам, стараясь обвить их, но не способный затащить его вниз в бездну.
Он пытается сбежать от своего страха, просто слепо прорываясь к какой-то эфемерной цели? Но ведь он не знает, что ждет его там! – Эта мысль возникла сама по себе. Словно у нее была какая-то своя отдельная жизнь и вот теперь она решила зайти к нему, разрушив его путь.
Взгляд Кая скользнул по каменной стене руин, увитой лианами, крошащими каменные стены, он взглянул на колоннаду, таившую за собой уцелевшую часть галереи, тенью скрывающую все происходящее в ней. И вдруг ему показалось, что он увидел что-то! Фрагмент маски, или это часть барельефа, похожая на маску, ту самую маску, что он видел тогда в туннелях!
Мгновенно видение растворилось. Его словно смыли, выплеснув на невысохшие краски воду. Словно на скоростном лифте Кая выбросило прочь, вытолкнуло наружу. Очертания апартаментов Ребекки за считанные секунды обрели фокус, полностью возвращая ощущение присутствия в квартире.
Телевизор тихо ворчал в углу, экран через линзу освещал синим светом полутемную комнату, окно было на три четверти закрыто ставнями, ярко желтая полоса пробивалась из-под них, прорисовывая очертания мебели.
Кай ошарашенный сидел, не двигаясь. Еще никогда он не выходил из медитативного состояния так быстро. «Словно пинком под зад», – подумал он про себя. Какие-то мгновения он еще возвращался к реальности, стараясь осознать, где находится в данный момент. Он посмотрел на свои руки, они немного тряслись, в попытке сбросить оцепенение и успокоиться, Кай глубоко вздохнул, вдох получился судорожным, сердце часто било его изнутри.
Кай наклонился вперед, черные волосы свесились, скрывая его лицо, он закрыл глаза. Мысли и видения быстро покидали память, многие детали уже ускользнули из головы, как частицы даже самого запоминающегося сна не всегда остаются в воспоминаниях.
Что же, страх держит его в тумане неведения; дезориентированного, потерянного… И кто эти Маски? Что они скрывают за собой?…
Маски. За маской всегда скрывают что-то, прячут истинную сущность, пытаясь утаить за яркими чертами искусственного лица… За маской всегда прячут истинное лицо!
Избавиться от страха ему не суждено, разве что лишившись разума или потеряв память. Его страх – это плоды того что он из себя представляет, того что он пережил; страх вырос на тех деяниях, что совершил он сам. Отказаться от всего этого – означает отречься от ответственности, отдать этот мир.
Тогда он пойдет вслепую. Если его окутал мрак, то он пойдет на ощупь. Так – как он делал это в туннелях, так – как научило его Подземелье.
Ну́жно было двигаться вперед.
*
Зной. Люди на улицах стараются избавиться от лишней одежды. Жара всегда позволяет обнажать все больше те́ла, выбирать все более откровенные наряды. Девушки остаются лишь в мягких корсетах, украшая плечи и выступающую из-под одежды грудь рисунками серебрящейся краской или драгоценными камнями от Van Winters, фиксирующимися прямо на кожу. Женщины постарше предпочитают кружева или классическую бижутерию. Высокие каблуки заставляют прекрасных дам ступать величественно и надменно, оставляя на себе множество мужских взглядов.
Люди еще не понимают, но все чувства их уже напряжены, ощущая присутствие угрозы. Они пока не осознают, что это адреналин в малых дозах поднимает их тонус, бодрит, держит в напряжении. Он заставляет их следить за своим стилем, тщательнее выбирать наряд, стараться быть изысканнее. Это стресс и напряжение встряхивают, вынуждают проявлять свою сексуальность, обнажаться так, чтобы привлекать к себе окружающих. Девушки бросают искрящиеся взгляды на совершенно незнакомых мужчин, движения их манящи, они неосознанно соблазняют их, придавая даже обычной походке изящество и страсть.
Кай шел сквозь поток прохожих, большинство даже не замечали его, обходя как очередное препятствие. Все спешат по своим делам, здесь никому нет дела ни до кого, и даже праздно шатающиеся бездельники, занятые только собой, игнорируют все вокруг, не считаясь с многочисленными окружающими. Кай разбил группу студентов, пройдя прямо насквозь, они расступились, словно стая птиц, ни на секунду не прерывая свой разговор, и вновь собрались в тесную компанию, движущуюся в своем направлении.
Он остановился возле уличного бара в составе концерна Nublar Foods, заказав холодный напиток. Какая-то девушка с ярким ошейником из искусственных цветов и такими же цветами, вплетенными в волосы, уже стояла возле бара. Едва поймав на себе взгляд Кая, она искренне улыбнулась, сказала «Привет» и тут же упорхнула прочь, как только бармен протянул ей запотевшую стеклянную бутылку Melo с торчащей из нее соломинкой.
Кай облокотился на стойку бара, запрокинув голову, навстречу палящему солнцу. Пара корпоративных ховеров, исчерченных полосами, рекламой и знаками отличия, рассекли небо и скрылись за крышами стоящих вокруг зданий, оттуда в противоположную сторону пополз червяк поезда монорельсовой дороги.
Сейчас Кай искал кое-что старинное. Это была совершенно незначительная вещь, которой вряд ли кто-то дорожил, так что искать ее в антикварном магазине или в подобном заведении было бы бесполезно. Где найти в этом городе древний мусор? Первое, что пришло ему в голову – это Восточный Квартал. Кроме того, что в том дистрикте существовал свой закон, порядки и жизненный уклад, а концентрация жителей – преимущественно иноземных – была сравнима с карнавалом, район этот еще и являлся самой крупной барахолкой забытого хлама, от которого просто не было желающих избавляться.
Попросив у бармена сигарету, Кай вновь погрузился в толпу прохожих, неспешно направляясь к своей цели. Город гремел дневной жизнью, Кай щурился под оранжевым солнцем, разглядывая улицы на которых происходили бесчисленные события, вершились судьбы, разыгрывались драмы.
Восточный Квартал был совсем близко, сигарета едва догорела наполовину. Кай остановился перед массивными «золотыми» воротами, украшенными резьбой в виде извивающихся драконов и неизменным красным фонариком, висящим на них строго по центру. Эти ворота, створки которых по традиции закрывались на ночь, не смотря на множество других путей внутрь Квартала, обозначали границу «Нефритовой Империи». Стоит отметить, что с этой границей считались и власти – внутри были свои управление и полиция, полицейские же не принадлежавшие к департаменту Восточного Квартала сюда не совались, по крайней мере по долгу службы. Сколько же раз Каю приходилось побывать в этих местах со всевозможными делами. Кажется, он видел здесь все, от народных мстителей до мафиози, от умирающих детей до бессмертных долгожителей, от разрушения всех надежд до выстроенных великих незримых империй. Ему здесь не нравилось. Он плохо чувствовал себя в месте, где все события мира сосредоточились на маленьком клочке земли, в месте, которое, как электрическим разрядом, давало почувствовать всю кровожадность и бескомпромиссность жизни, неизменно давящей своей тяжестью. Несмотря на то, что Кай любил наблюдать разнообразие проявлений жизни, было что-то неправильное в том, что эта жизнь концентрировалась в столь тесном пространстве, доходя до гниения и разложения, коллапсируя и преобразовываясь в нечто иное – в отражение себя самой, в продукт распада.
Центральная улица была залита алым светом. Эти улицы скрывались под бесконечными тентами, навесами, шторами и прочими отрезками материи, перемешивающимися в сплошной свод, заменивший местным жителям синеву неба. Под этим пестрым пологом были подвешены разноцветные ленты, вымпелы, таблички и бумажные полоски с иероглифами. Иероглифы были повсюду, они перемешивались, переплетались, путаясь в один цельный каллиграфический лабиринт. И конечно же повсюду висели бумажные фонарики, яркие, пестрящие от узоров, исписанные иероглифами или просто одноцветные, они одновременно вспыхивали, едва солнце переставало давать достаточно света. Вместе с ними загорались и неисчислимые неоновые лампы, огни разнообразных вывесок, реклама, витрины, электрические гирлянды и мониторы. Восточный Квартал тонул в красном мареве, сверкающем и мигающим всеми цветами электрических огней.
Кай шел прямо посередине улицы, рассекая ровно пополам лососевый поток бесконечно движущихся прохожих. Все они куда-то спешили, каждый из них был занят своим личным крайне необходимым делом. Все они смешались в единой суете, в одном кишащем муравейнике; грязные рыночные торгаши толкали солдат мафии, одетых в безукоризненные костюмы ифу, чрезвычайно пестро одетые фрики покупали сигареты с пожелтевших лотков молчаливых старух, цвет лица которых имел тот же оттенок, что и одежда. Улицы наполнял гвалт, из открытых дверей лавок разносилась музыка, уличные торговцы старались перекричать эту музыку, тыча своим товаром прямо в нос потенциальному покупателю, уличная брань разносилась от каждого, кто обсуждал со своим партнером детали сделки; крики, гомон, шипение кипящего масла на каждом углу, бьющееся стекло, звон металла и самый разнообразный стук, треск и хруст. Здесь было все абсолютно так же, как и на улицах любого города, только весь город умещался в единственном квартале.
Гомон погружал Кая в какое-то ощущение нереальности, дезориентировал, он словно наблюдал за всем откуда-то извне. Яркие огни вспыхивали на периферии зрения, мерцание неоновых ламп оставляло после себя блики на сетчатке глаз. Звук барабанов бил откуда-то со стороны, нет, не те барабаны, что он слышал в видении, эти самые обычные восточные барабаны, совершенно реальные. Искры в глазах начали сливаться друг с другом, расплываясь и меняя цвет на обычный белый. Кай вдруг ощутил, что его разум тонет, теряет трезвость и погружается в помутнение. Кай терял контроль, видя окружающий его Восточный Квартал сквозь дымку, он словно оказался в какой-то оболочке, невидимой и плотной, едва пропускающей нити реальности сквозь себя. Это препарат Джамала вернул свое действие флешбеком, неоконченный сеанс возобновился, напоминая, что нельзя недооценивать эффекты его смесей, закономерности воздействия которых просто не существует.
Кай погрузился в оцепенение, наблюдая за всем сквозь пелену. Он не мог позволить себе погрузится в транс посреди переполненной улицы, поэтому разум его был опустошен от мыслей и растворялся в пространстве, пропитываясь окружающими событиями. Он выхватывал из толпы отдельные образы, мгновенные события, различные детали, никак не связанные между собой, и все они крепко отпечатывались в памяти, оставались там, как ненужные снимки, разложенные под стеклом.
Кай старался контролировать тело и продолжал неспешно двигаться вперед. Красный свет окутал окружающее пространство плотным туманом, вся обстановка начала меняться, объекты теперь становились чем-то иным, каждое событие можно было оценить с самых разных точек зрения, теперь покупатель пачки сигарет с лотка казался и малолетней девочкой, нарушающей закон и сенатским чиновником, получающим взятку и даже солдатом синдиката, заряжающим свое оружие. Лица постоянно менялись, преображаясь прямо на глазах, едва менялся угол зрения или иначе падала тень, любой из этих людей становился другим, гладкая кожа делалась морщинистой, суровые подбородки обращались утонченными женскими чертами, притягательная и симпатичная мимика сменялась уродливой и пугающей гримасой, взгляды из хладнокровных превращались в зовущие. Границы реального размылись, Кай не мог разобрать, где он видит настоящее, а где начинаются видения: он видел, как из открытого окна руки бросают стоящему рядом человеку кисет с драгоценностями – но, возможно, это просто его воображение, галлюцинация.
Залитое красным светом, видение окружающего пространства пульсировало, сдавливая его сознание. Пелена застилала глаза, исключая из видимого целые области, теряющиеся, словно забытые обрывки сна.
Внезапно раздался женский крик. Это был даже не крик, а какой-то визг, резкий, разрывающий пространство, он выражал не то восторг, не то ярость. Он отразился в глазах Кая синими сполохами, рассеивающими пелену помутнения, возвращающими пространству его натуральные краски и реальность происходящего. Кай тут же посмотрел туда, откуда раздался этот звук. Молодая девушка в чрезмерно короткой плиссированной юбке что-то громко говорила противным голосом стоящей рядом подруге. Через мгновение они уже растворились в толпе, и в Кая впился пронизывающий взгляд старца. Три старика в кимоно сидели возле стены в позе лотоса, головы их были гладко выбриты, а с подбородка к скрещенным стопам струились тонкие седые полоски бороды и усов. Старцы курили кальян, один на всех. Это были опиумные курильщики. Восточный Квартал – единственное место, где они могли вот так беспрепятственно употреблять продукт снотворного мака прямо на улице. Они считали это своим неотъемлемым правом, традицией, запрет которой был неприемлем. И мафия Нефритовой Империи – Триада – встала на защиту этой «традиции», не отступая даже перед Орденом, благодаря чему в Восточном Квартале это оставалось дозволенным особенной касте людей – не законно, но и не пресекалось.
Двое из старцев общались друг с другом, глядя в пустоту перед собой, но третий смотрел прямо в глаза Каю. Два выпученных замутненных морфином глаза пытались проникнуть в его сознание. Старец медленно поднес мундштук кальяна к губам, всасывая синеватый дым и выпустил из носа два густых облака, окутавших его лицо, скрывающих выражение и черты.
Кай почувствовал, как его собственное помутнение уходит прочь, разум освобождается, окружающая пелена рассеивается, возвращая реальности ее истинный вид. Спустя несколько долгих мгновений осталось лишь легкое опьянение, которое обещало выветриться в ближайшие часы. Кай продолжал смотреть на старика, а тот повернул голову налево и устремил свой взор в чернеющий между зданиями переулок. Кай не раздумывая направился туда.
Переулок уходил куда-то в темноту. Наверху между зданий на многих этажах были переброшены деревянные мостки – переходы – которые между собой так же соединили настилами, отчего вниз свет почти не проникал, и подворотню освещали только красные сполохи, попадающие сюда с улицы. Вход в переулок был завален каким-то хламом, оставляющим лишь узкий проход, так что он был как бы отгорожен от гудящей рядом толпы, будто находился совсем в другом измерении. В глубине тоже мрачнела гора рухляди, и было непонятно, можно ли вообще пройти дальше. А еще там стояла телефонная будка почившего в забытьи Empyre Telecom. Старая ржавая будка с остатками облупившейся красной краски, она, казалось, вросла в землю. Эта кабина, похоже, стояла здесь задолго до образования Восточного Квартала, она была каким-то потусторонним предметом в этом районе, совершенно не вписывающимся в общую обстановку, несмотря на то, что находилась на этом месте с незапамятных времен. Теперь, когда средства беспроводной связи наполнили этот мир, а коммуникационный магнат Empyre Telecom обанкротился и развалился, телефонная будка стала просто бесполезным хламом, до которого никому нет дела, тем более в подворотне Восточного Квартала.
В будке работала лампочка накаливания, она давала очень тусклый мерцающий свет, вокруг которого кружилась моль и мошкара, выстраиваясь в очередь перед раскаленной смертью. Кай открыл дверь, та на удивление легко поддалась, практически без скрипа. Он не удивится, если таксофон еще работает. Кай протянул руку, чтобы снять трубку и проверить, но так и замер, не завершив движение. Пусть все остается как есть, пусть он остается в неведении, он пришел сюда не за этим. Почему-то ему не хотелось тревожить этот старый аппарат, а вдруг, если он снимет трубку, где-нибудь какой-нибудь робот на телефонной станции обнаружит, что ненужный таксофон до сих пор функционирует, потребляя энергию города, и оборвет его жизнь мгновенным отключающим сигналом. Незнание того факта – работает ли этот антиквариат или нет – было каким-то приятным, словно он оставил нерушимой некую тайну, не предназначенную человечеству.
То, что нужно было Каю лежало в будке прямо под телефонным аппаратом.
*
Кай хлопнул толстым желтым справочником о стол в темном жилище Бальтазара, больше напоминавшем пещеру, нежели дом.
– У тебя неважно с восприятием обычного человеческого юмора, мой друг. – Усмехнулся Мустафа. – Боюсь этот хлам будет совершенно бесполезен и в нашей ситуации так и останется просто хламом.
Втроем они склонились в полумраке над одиноко лежащим на пустом столе старым и грязным телефонным справочником Empyre Telecom. Выглядел он воистину мусором – мятые и рваные страницы были частично вырваны, на обложке, да и внутри, полно заметок, записей или просто каракулей.
– Отнюдь! – Улыбнулся в ответ Кай. – В этот раз я сотворил чудо и создал из ртути золото.
– Объясни мне, как тебе это поможет? – Мустафа протянул руку указывая на толстую книгу с желтыми страницами. – Я понимаю, что ты подразумеваешь. По имени в нем можно найти адрес, где, возможно, был зарегистрирован кто-то из нас. Но ведь очевидно, что все мы скрываемся от любого архива или бюрократической машины так, чтобы никогда не быть обнаруженными во плоти. И любые наши данные окажутся в общедоступных документах в последнюю очередь. Ты даже не представляешь, какая запутанная схема регистрации моих учреждений в системе! А я сам так вообще держу при себе только фальшивые ID, они куда убедительнее настоящих. Даже если ты сможешь найти здесь оригинальную запись с именем одного из нас, то по номеру телефона и адресу тебя ждет исключительно пустое ничто, если они вообще существуют. Можешь спросить меня, я назову тебе любой настоящий адрес в этом городе, и ты можешь прокатиться туда – результат будет тот же, что и из справочника.
– Давай ка посмотрим. – Кай открыл первую страницу. – Это не просто справочник из газетной лавки. Этому справочнику лет сорок, сорок пять, может быть больше. Ага, вот, – Кай указал пальцем на надпись внизу страницы, – взгляни на дату. На тот момент справочник печатался из архива Empyre Telecom, куда попадали первичные сведения о регистрации поселенцев, никто не обновлял его в соответствии с поправками и изменениями, телефонная компания просто игнорировала эту заботу. Это точно – потому что потом, как раз для того, чтобы постоянно не перепечатывать все изменения и поправки, печатные справочники просто перестали выпускать, сразу запустили цифровую базу данных. Помните, были такие ударопрочные терминалы? Это позже их вернули в продажу в печатном виде, чтобы компенсировать недостатки цифровой системы. Так вот в этом справочнике первичные адреса, по которым вас регистрировали работники эмиграционной службы, когда вы заселялись в Вавилоне. Даже ты на тот момент, я уверен, был зарегистрирован там, где тебе предоставили жилье. Просто теперь все используют мобильную связь, и никто не придает этим записям значения, оставаясь уверенными, что те утратили свою актуальность. Но Майлз сам покупал себе дом тогда, отказавшись от помощи беженцам, даже в той ситуации у него оставались на это средства. Он тщательно выбирал такое место, где сможет оставаться долгие годы… и о котором не будет знать никто из нас. Я уверен, что найду здесь настоящий адрес Мозеса Майлза, где он живет и по сей день, даже если сейчас по всем остальным документам он вообще не из этого города. Майлз такой человек – я уверен, что он не отключил телефон, сохранив его, как винтажный аксессуар, и ответит на звонок, если мы застанем его дома. Возможно, он даже ждет этого. Думаю, в справочнике найдутся и еще какие-нибудь ниточки, вряд ли, конечно, мне попадется чей-то прямой адрес, но, может быть, по каким-то координатам можно будет проследить связь.
– Но это ведь займет слишком много времени, у нас его нет. С прослеживанием адресов нам не обойтись без…
– Бишопа. – Перебил его Кай. – Верно. Найти его – наша первоочередная задача, но такого, как он не вычислить по телефонному справочнику. Пока что у меня нет никаких идей на его счет, поэтому начнем решать ту задачу, которую мы можем выполнить. А именно – поищем Мозеса Майлза. А где Майлз, там и Сонни.
– При всем уважении, – прогремел до того молчавший Бальтазар, – зачем тебе мальчишка?
– Я соберу всех, как я и говорил раньше. – Не глядя на Бальтазара, спокойно ответил Кай.
– Зачем его в это втягивать? Оставь его, ему и без того не просто.
– Вы все были там. – Теперь Кай поднял глаза. – Со всех вас это началось, всем вместе и завершать.
Глаза Бальтазара сверкали из-под насупившихся бровей, сложив руки на мерно вздымающейся груди, он смотрел с вызовом на Кая сверху вниз, всем видом давая понять, что не согласен с этим решением.
– Дай-ка лучше телефон. – Отмахнулся Кай, отворачиваясь от него обратно к желтой бумаге справочника, и перелистывая страницы на букву «М».
Бальтазар развернулся и скрылся в темноте комнатки. Мустафа же протянул Каю старый дисковый аппарат с жирным черным названием Glöckner на корпусе. Длинный провод, уходил куда-то туда, где скрылся в темноте Бальтазар.
Палец Кая медленно скользил по строчкам в справочнике, выискивая при свете тусклой старой настольной лампы фамилию Майлз. Наконец, рука его застыла. Под пальцем вниз простиралась целая простыня Мозесов Майлзов с адресами и телефонами.
– Нам облегчит поиск то, что кого-то из них уже нет в живых, да и некоторых из этих адресов уже не существует. Бальтазар, mon ami, у тебя не найдется карандаша?
Карандаш Бальтазар бросил на стол рядом со справочником, ничего не произнося, и навис над Каем в ожидании. Кай знал, что ему тоже любопытно, сработает ли идея со справочником, но он будет еще долго сердит из-за Сонни, тем не менее, решение Кай менять не собирался.
Он обвел порядка пары дюжин имен «Майлз, Мозес», имени по отцу он не знал, так что поиск оставался довольно обширным.
– Может у тебя и карта найдется, Бальтазар? – Вновь обратился к нему Кай.
– У него тут на полке много древней макулатуры найдется, – ответил Мустафа и протянул Каю небольшой карманный компьютер в металлическом корпусе, – но пора уже научится пользоваться технологиями. Как заявляют синдикаты, они облегчают нашу жизнь. – Он усмехнулся. – Это Pathfinder от Prometheus – промышленный вариант, и программное обеспечение на нем для соответствующих нужд. Так что ближайшую кафешку найти не получится, но если тебе нужна настоящая карта, то это – то, что нужно.
Устройство было довольно тяжелым, но при этом совсем тонким, казалось, компьютер состоит из одного лишь дисплея и двух инкрустированных филигранью панелей, за которые можно было ухватиться. Кай открыл карту города. Экран расчертила тонкая зеленая сетка, разделяющая город на квадраты, в некоторых местах стояли разноцветные маркеры. Быстро сообразив, как работает программное обеспечение, Кай вывел все адреса, по которым были зарегистрированы Мозесы Майлзы. Практически сразу, глядя на карту, он вычеркнул несколько имен из списка в справочнике. Просмотрев информацию еще по некоторым адресам, он избавился и от них. Все же еще оставалось много номеров. Немного подумав и покрутив карту, Кай проставил цифры рядом с десятком записей в справочнике.
– Обзвоню их в таком порядке, эти дома́ были бы по вкусу Майлзу. Если промахнемся, что ж, пойдем просто по списку.
Кай поднял тяжелую пластиковую трубку и принялся крутить диск на Glöckner’е, едва попадая широким пальцем в отверстия с цифрами.
– Из-за твоей рухляди, – обратился к Бальтазару Мустафа с усмешкой, – мир утонет в огне, пока он наберет номер.
В трубке раздались гудки, довольно долго никто не отвечал, но в конце концов на другом конце раздался хриплый женский голос.
– Доброго дня. – Сказал Кай. – Это дом мистера Майлза?
– Он в тюрьме, ты че. Достали вы меня сюда звонить! Набирайте ему в тюрьму Морского Дистрикта, хватит с меня его дружков!
Короткие гудки известили Кая о том, что разговор окончен. С удивлением, написанным на лице он положил трубку обратно на аппарат.
– Ты ведь не думал, что с первого же звонка сорвешь куш? – Развел руками Мустафа.
– Видимо, тот район уже не такой тихий, как мне казалось.
Кай вычеркнул запись и принялся набирать следующий номер.
– Слушаю вас? – Трубку взял пожилой человек.
– Мистер Майлз?
– Да, кто интересуется?
– Подскажите, вы не участвовали ранее в экспедиции по восточному побережью, где стали свидетелем ритуала по прочтению старинных мантр?
– Экспедиции куда?
– Простите, должно быть мне дали неверные контакты.
Кай повесил трубку, не дожидаясь ответа. Устроившись поудобнее на стуле перед телефоном, он принялся совершать звонки. Если абонент отвечал на звонок, и мистер Майлз на том конце оказывался жив и проживал по адресу, то Кай спрашивал что-нибудь вроде: «Вы не принимали участие в восточной кампании китобоев?» или «Вы не связаны с экспертами по античным заклинаниям?», и в большинстве случаев люди переспрашивали его, произнося те же слова, что и он.
Мустафа рассмеялся, когда Кай в очередной раз повесил трубку:
– В этом есть что-то неестественное. В этом зрелище. Ты, при всем своем могуществе, обзваниваешь с дискового телефона номера́ из рассыпающегося в руках справочника, тогда как цифровые технологии перешагнули воображение фантастов.
Кай ничего не ответил. Занятие оказалось довольно муторным. «Трррр-т-т-т-т», – трещал телефон, когда диск возвращался в исходное положение. Дальше в трубке можно было услышать, как происходит соединение на цифровой телефонной станции, чего не услышать в более современных аппаратах, затем раздавались длинные гудки. Если абонент не брал трубку или линия была занята, и телефонный робот не сообщал, что абонент отключен, то Кай ставил в справочнике пометку, чтобы позже перезвонить еще раз.
Порядок телефонов, отмеченных цифрами, быстро закончился, и Кай стал набирать номера подряд, без особого разбора. Он потратил довольно много времени, обзванивая весь список, затем позволил себе выйти из комнаты в ангар и выкурить сигарету, разглядывая покрытые густой пылью мотоциклы. После он вернулся и обзвонил еще раз те номера, по которым не было ответа. Но тщетно.
Бальтазар задремал, сидя в темноте комнаты. Мустафа развалился в кресле, закинув ногу на подлокотник, его вид сейчас совсем не сочетался с его образом изысканного «хищника» и готового ко всему в любое мгновение, натянутого, как струна, убийцы. Рука его свешивалась через подлокотник и покачивалась, поблескивая перстнями в слабом свете камина.
Кай положил трубку на аппарат и отодвинул от себя телефон:
– Похоже, это оказалась не такая блестящая идея. Я даже не знаю, звоню ли я куда-то! Быть может телефон со сломанным динамиком валяется в груде хлама в заброшенном доме, принимая вызов и не издавая ни звука.
– Тебе нужно попробовать позже. Вечером, когда жители начнут возвращаться домой со своих рабочих мест. – Подсказал Мустафа. – К Мозесу Майлзу это вряд ли относится, но ты хотя бы вычислишь, где его нет. А по оставшимся адресам можно съездить, много их там?
– Порядочно. Даже если убрать половину, то, все равно, придется потратить не меньше дня, если просто посмотреть на здания снаружи. Да и в целом, теперь мне не кажется, что я двигаюсь в правильном направлении, остается ощущение, что затея оказалась глупой, и я делаю бесполезную работу.
– Послушай, – Мустафа выпрямился в кресле, – если ты готов бросить это, то не тяни… У меня есть кое-что для тебя. Я дам тебе другую нить, и ты не потеряешь время в поисках нового источника информации. Но это как-то не похоже на тебя – бросать начатое на середине, я привык видеть, что ты используешь средства до конца, либо пока не получишь желаемое, либо пока не убедишься в их бесполезности.
– Что за нить? – Кай сверкнул глазами.
– Нет, ты не должен так поступать. Либо доводи до конца, либо бросай: только тогда я укажу тебе путь. Моя подсказка никак не связана с Мозесом Майлзом, поэтому она спокойно дождется своего часа, ничего от тебя не утаивая.
Кай отвернулся, он сполз на край сиденья, уперев спину в жесткую неудобную спинку стула и опустил взгляд, раздумывая. Бросить эту затею просто потому что ничего не удается – действительно не в его манере. До вечерних часов, когда рабочие возвращаются в свои дома, осталось не так много времени, чтобы он мог потратить его на другие поиски. Но эта идея с каждой минутой казалась все менее стоящей – Майлз имел миллион причин не взять трубку телефона в своем доме, если он вообще у него там был, и, если Майлз вообще жил по адресу из справочника.
Ничего не говоря, Кай придвинул телефон обратно, снял трубку, бросил взгляд в справочник и начал набирать номер. Для себя он еще не решил, бросает это дело или нет, но Мустафа немного расслабился в кресле, увидев, что он вернулся к Glöckner’у, хотя наемник и продолжал пристально следить за его действиями.
В трубке что-то пощелкало, похрипело и раздался длинный гудок. Кай остановил в себе желание немедленно бросить трубку и выйти из комнаты. Еще один длинный гудок.
– Да, алло. – Голос ответившего человека был немного запыхавшимся, как будто он подбежал к телефону, только войдя в дом или услышав его откуда-нибудь из ванной.
И это был тот самый голос. Кай узнал каждую его ноту. Этот голос произносил для него очень много мудрых речей и часто помогал ему принять сложное решение, этот голос поддерживал его и этот же голос мог пристыдить его, дотягиваясь до самых укромных уголков его души. К этому голосу он бы обратился в первую очередь, когда ему хотелось с кем-то поговорить. И этот голос произносил слова проклятия, озвучивая его приговор… Никто не знал, какие чувства вызывал у него этот голос, но этот голос был для него, словно голос отца. Это был Мозес Майлз.
– Слушаю? – Повторил абонент, поскольку Кай молчал.
Кай медленно опустил трубку на рычаги.
– Я нашел его. – Произнес он, обводя в справочнике адрес.
Довольно долго комнату заполняло молчание. Мустафа встал и посмотрел в справочник.
– Если у него есть определитель номера – он может перезвонить. – Сказал он.
– А может и не перезвонить, – поспешно ответил Кай, – а может, как и мы, пробить адрес по номеру и просто приехать сюда. Именно поэтому я и решил использовать устаревший аппарат в этой лачуге. Но вряд ли он станет так делать. Думаю, он ждет меня, и догадывается, кто ему позвонил, но ничего не будет предпринимать. Я сам поеду к нему. Не сейчас… вначале мне надо подумать, что я ему скажу.
Мустафа кивнул и произнес:
– Что ж, ты все-таки оказался прав, хотя и сам почти потерял веру в себя. Я же, в таком случае, сделаю из своей подсказки вознаграждение, и дарю его тебе за удачу в твоем замысле. Итак, ты выиграл местонахождение братьев Шевалье. Сразу двоих. Я покажу тебе, где можно их найти, хотя ты и сам легко смог бы это выяснить. Все же, я сэкономлю твое время…
*
Был ли то сон? Или просто забытое воспоминание, просочившееся во мрак под плотно закрытые веки? Воспоминание из той поры, когда на земле еще стоял город, улицы которого были усеяны надгробиями могил.
Заходящее солнце золотилось на пшеничных колосьях. Он лег на землю сминая под собой волнующуюся в теряющем силу фёне ниву. Он не двигался, позволяя телу расслабится и утонуть во времени, невидимым среди пшеницы. Теперь он вновь стоит на этом пути в смятении и ветер перемен подгоняет его в спину. Он вновь вспомнил слова:
Когда шторм застилает разум, и пелена затянула взгляд – слушай шепот своих чувств.
Когда же это было?
Глава 5. Башня
Палящее вечернее солнце очередного дня ярко освещало шпили башен и слепило глаза, отражаясь от хромированных панелей на крышах города. Сверху было незаметно, как улицы города кипят, подогреваемые чрезмерной жарой, о которой напоминал диктор информационного канала на мониторе в конце салона.
Дирижабль нес Кая через весь город, пересекая напрямик все маршруты любого другого городского транспорта. Отобранные на кастинге передового среди специальных транспортно-модельных агентств «Entourage svc.», учрежденного крупным HR сегментом синдиката JinMao, по просторному салону между рядов проходили девушки, разнося напитки, закуски по требованию и всевозможные аксессуары, так необходимые в непродолжительном неторопливом полете. Стоит обратить на них особое внимание, поскольку, несмотря на всю изысканность и помпезность убранства этого городского транспорта от Les Syndicat des Aéronautes, единственной корпорации, способной конкурировать с Metropolis Engines, именно сопровождающие сотрудницы являлись символом роскоши и элитарности полета, который могли позволить себе далеко не все жители мегаполиса.
Девушкам, которых допускали к обслуживанию дирижаблей, необходимо было отличаться своим внешним видом от множества других – авиакомпания сформировала строгое правило, по которому претендентки должны обладать не просто красотой, но и выделяться в массе других дам, быть необычными среди всех приходящих на отбор в агентство. Этим Les Syndicat des Aéronautes стремились добиться узнаваемости каждой из своих сотрудниц, и порой для пассажиров в них сосредотачивался образ всей организации, к ним начинали относиться, как к символам авиакомпании, выбирая перелет не по удобству расписания, а по имени бортпроводника, отличая полюбившуюся сопровождающую среди прочих по каким-то особенностям. Стоит ли упоминать, что любой из изъянов во внешнем виде исключал девушку из экипажа до устранения недостатка, с лишением оклада, разумеется. Следующим моментом была одежда – форма девушек, обслуживающих дирижабль, была разработана таким образом, что оказалась на грани между неприкрытой сексуальностью и строгой опрятностью. Сотрудницы авиакомпании, на первый взгляд, выглядели вызывающе откровенно, но не одна деталь их костюма не позволяла возмутиться или вызвать смущение. Невероятным образом их внешний вид удовлетворял всех пассажиров на борту, от детей до стариков, состоятельных мужей и их жен, вспыльчивых молодых людей и беспечных молодых леди. И третье, чем были знамениты хостес дирижаблей – это их манеры. У каждого экипажа был устав, который содержал в себе подробные инструкции, как они должны действовать практически в любой ситуации, которая могла возникнуть на борту. Сотрудницы обязаны были знать его наизусть. И их манеры вызывали приблизительно те же чувства, что и их одежда – эти девушки общались с пассажирами, сочетая в разговоре оттенки обольщения, заботы, ответственности, наивности и сообразительности. Не произнося не единого слова, которое могло бы вызвать стеснение, казалось, они флиртуют с пассажирами и в то же время оберегают каждого, как самого дорогого и единственно значимого клиента. При этом не терялось ощущение, что на них можно положиться и их присутствие исключает любые недоразумения. Конечно же, они нравились всем от мала до велика.
Кай отвернулся в иллюминатор, едва стюардесса направилась грациозной поступью к его столику.
«Когда братья пришли в Вавилон» – начал свой рассказ Мустафа, – «они были полны энергии. Ты ведь знаешь Шевалье, еще когда караван двигался на запад, они срывались за каждой заблудшей душой, что встречалась им на пути. Они были в восторге от того, что получили, и им казалось, что они смогут сделать то, о чем так мечтают такие же идеалисты, как они, и что никому из них еще не удавалось. Они были уверены, что их Энергия позволит им сделать этот мир лучше. Им казалось, что они теперь могут создать, наконец, общество процветания, общество будущего. Они верили, что остановят жестокость, жадность, войны, насилие. Они верили, что, если они смогли отправить тебя в Изгнание, то смогут и создать мир во всем мире.
Конечно, тебе может показаться, что я преувеличиваю. Возможно и так, возможно я слишком строго сужу их наивность, но я видел, что из себя представляет человеческая натура еще до того, как мы все оказались в той квартире. И все чего они пытались добиться, для меня выглядит, как глупое геройство, желание доказать что-то миру вопреки.
Устроившись в Вавилоне, они стали делать то же, что и до Дней Гнева. Они присоединились к спасательной организации, где активно боролись против роботизации спасательных программ. Прошло время, и они основали свою собственную. Я помню тот день, они торжественно разрезали ленточку, а над входом золотилась практически рыцарская эмблема с изображением эфеса шпаги. О, этот символ прославился на весь город! Они работали под видом частного сыскного агентства, но то, чем они занимались, ассоциировалось не с чем иным, как с рыцарскими подвигами. Образ рыцаря в сверкающем доспехе – это первое, что возникает в голове, когда вспоминаешь «частных детективов» Шевалье.
Их деяния прославились, они не раз появлялись на телеэкранах и в газетных статьях. Люди видели, что братья являются кем-то особенным, а символика эфеса переросла из логотипа их фирмы в символ справедливости.»
За стеклом иллюминатора день тягуче плыл к закату. Широкая оболочка своим выпуклым пузом нависала над гондолой, но низкое солнце все равно попадало внутрь и через весь салон заставляло Кая щуриться, пока он сквозь ресницы наблюдал, как тень от дирижабля плывет по крышам зданий, дрожа и ломаясь от изменений рельефа. Дирижабль плыл неторопливо, словно гигантский небесный кит, время полета позволяло отдаться удовольствию от услуг экипажа и устроить из путешествия небольшое событие. Внизу же суетился город, отчего пассажир мог почувствовать себя властительным, никуда не спешащим господином.
Несмотря на свою медлительность и неторопливость, это все равно был самый удобный и короткий маршрут, чтобы добраться из одного края города в другой. Под гондолой проносились ховеры, и скользили черви монорельсов, а между зданий толкалось бесконечное множество автомобилей по улицам и магистралям. Сверху город выглядел мозаикой, конструктором, сложенным из деталей от разных наборов. Никто никогда не следил за стилистикой построек в этом мегаполисе, каждое здание строилось так, как того хотел хозяин. Рядом с готическим собором стоял железобетонный торговый центр, над двухэтажной деревянной лачугой нависал парапет из металла и стекла возвышающегося рядом издательства, а между деловых башен синдикатов, сиявших хромированными плитками и зеркально-тонированным стеклом возлежали сады экзотических растений и зоопарки. Это был город контрастов: даже в самом смелом представлении этого термина, Вавилон без скромности попадал под это определение.
Кай поднял взгляд. Похожее на лоскутное одеяло, полотно города загибалось к горизонту. Вавилон был исполинским! Это был, без преувеличения, самый большой мегаполис в мире – не одна столица не могла соперничать с ним в размерах. Следующий по размерам город намного уступал Вавилону в этой статистике. За многие века он занял столько пространства и вместил в себе столько народностей и форм, что преобразовался в отдельное государство в самом себе. Город просто бурлил от того количества событий и их разнообразия, что наполняли его в любое мгновение времени.
А на горизонте над инфраструктурой клубились дым и испарения, круглосуточно производимые безостановочными процессами перенаселенной урбанистической системы. И где-то в этой мгле почивала граница Вавилона. Городская застройка резко обрывалась, словно обрубленная топором, и начиналась пустыня, которой дали название Пограничной Пустоши. Неестественного, ярко-охряного, почти оранжевого цвета, эта Пустошь являла собой доказательство ошибки, которую может допустить власть, когда гонится на бешеной скорости только за своей наживой. Правительство возжелало захватывать все новые территории, делая это под приправой расширения города, предоставления нового жилья и условий для существования. Но вот только каждый чиновник заботился лишь о своей выгоде, не желая жертвовать своим благом ради осуществления общего проекта. Город все ширился, застраивая пригородные территории одинаковыми непригодными для жилья строениями. Множество клонированных синтетических коробок, соединяющихся в бесконечные кластеры – Сектора, созданные из непригодных для жилья материалов, неподготовленными для строительства работниками, в неподходящих для существования местах. Это называлось Жилищная Реформа.
Людей продолжали выселять в эти лачуги, где они болели и умирали, неспособные, зачастую, даже выбраться оттуда, чтобы найти себе пропитание. Так продолжалось какое-то время, а потом был бунт. Бунт, который записан навсегда во все хронологии. Сектора были стерты с лица земли. Буквально. Люди возвращались назад в город, заселяясь, где только можно, заполняя каждый уголок Вавилона. Правительство едва ли имело какую-то силу в то время, от него очень быстро ничего не осталось, его сменила другая власть – власть народа, в настоящие дни которая и стала властью синдикатов.
А уничтоженные трущобы Секторов устлали землю ядовитой пылью, из-под которой ничего не могло вырасти и на которой не могло быть жизни. Пустошь окружила город широким кольцом, четко обозначив его границы, и Вавилон был вынужден расти ввысь, лишившись возможности расширяться, надстраивая конструкции над надстройками, когда-то надстроенными поверх надстроек.
«Каждый из нас знает историю братьев Шевалье. Поэтому ты без труда нашел бы место, где они прибывают.
Под символом эфеса шпаги, братья брались за самую разнообразную и, иногда, просто невыполнимую работу. Их замечали не только в расследованиях преступлений, но и в уличных войнах, и в качестве спасателей в последствиях разрушительных катастроф, и не только в Вавилоне.
Но потом что-то изменилось. Что-то сломалось. Как будто сострадание закончилось в их душе. Они брались за работу, как будто лишившись эмоций и чувств. Однажды, я видел, как они шли по улице во время беспорядков. Закованные в свои защитные доспехи, они поливали свинцом нападающих без разбора, а в глазах – пустота. Они словно выгорели изнутри.
После беспорядков абсолютное безразличие стало их символом. Сохраняя жизнь, они бросали ее на дороге, избавлялись, как от остаточного материала… Делай что должен и будь что будет. И потому их организацию уничтожили сами же люди. Правительство, репортеры, злые языки, мошенники.
Когда братья уходили из конфискованного у них здания, Сантино бросил туда бутылку с горящей смесью, здание выгорело дотла, и никто не попытался его потушить. А в глазах у них тускнело все то же безразличие.»
Внутри гондола была отделана, разумеется, золоченой лепниной. Деревянная мебель, хромированный металл, мягкие кожаные диваны. Весь салон разделяли три ряда посадочных мест, обозначенных блестящими золотистым цветом номерками с черными цифрами. Каждые два дивана были повернуты друг к другу, заключив между собой просторный стол, таящий в себе множество чудесных технологий для дорожных нужд. Сами по себе диваны были столь мягкими и комфортными, что, казалось, без устали на них можно просидеть вечность – вот уж что не помешало бы колдунам-аскетам, бесконечно медитирующим в их затерянных горных пещерах.
Длинный салон, занимающий большую часть гондолы, был достаточно просторным и организованным так, чтобы передвигающиеся по нему пассажиры не испытывали стеснения и дискомфорта – в проходе между диванами спокойно могли разойтись стюардесса и пузатый мужчина, не беспокоя при этом сидящих рядом людей. Во всем пространстве гондолы с помощью высокотехнологичного климат-контроля от TechnoCorp//Oculus поддерживалась комфортная температура и влажность, на которую никоим образом не влияла погода за бортом. Говоря о погоде, стоит упомянуть, что гондола была оборудована специальной гидравликой, практически полностью гасящей все колебания и тряску от внешнего воздействия, так что даже в ветреную и дождливую погоду в бокалах на столе пассажиров лишь появлялась легкая рябь на поверхности напитков (при особо сильных ветрах и в ураган дирижабли просто не выпускались).
По углам салона были развешаны мониторы, на плоских экранах которых были выбраны нейтральные новостные каналы, без устали вещающие о событиях огромного мегаполиса: «…в борьбе с пожарами. По долгожданному запросу региональной администрации, городские расчеты были направлены в помощь, в точки, где на данный момент сложилась самая чрезвычайная ситуация и пожары наиболее близко подступили к столичному региону. Также в черте города зарегистрированы случаи внезапного…». На посадочных же местах дизайнеры отказались от цифровых мониторов, оборудовав каждое место аналоговым дисплеем в винтажном корпусе с совокупностью высокоточных линз, опускающимся перед пассажиром с потолка на телескопической инсталляции, напоминающей о старинных sci-fi фильмах и литературе. Такой дисплей, безусловно, занимал куда больше пространства, практически поглощая своими габаритами зрителя, но воспроизводил куда более качественное изображение, захватывающее своей зрелищностью.
Кай выкупил для себя все четыре места, полагающиеся на каждый стол, дабы его не побеспокоили подсаживающиеся пассажиры. Хотя салон и оставался не до конца заполнен, все же этим рейсом воспользовалось изрядное количество народа, учитывая стоимость билета и обыденность буднего дня.
Едва стюардесса заметила, что Кай отвернулся от иллюминатора, она вновь направилась к нему, поскольку с начала полета он так и не дал возможности предложить свои услуги, но и в этот раз он остановил ее, пронзив многозначительным взглядом, и для закрепления покачав головой.
Утро выдалось еще жарче, чем предыдущее, но Кай спал, накрывшись широченной белой простыней, на животе, уткнувшись лицом в подушку, и лишь ноги торчали из-под глади полотна. В этот раз цепи остались на его теле, и крест-накрест оплетали торс. Он не хотел, чтобы Ребекка видела их, потому, когда она вышла из ванной и принялась греметь чашками, он не смел пошевелиться и всем видом показывал, что спит, дожидаясь, пока она уйдет по своим делам.
Он прекрасно осознавал, в каком смятении находится девушка от его внезапного появления и неспособности совершенно ничего о нем узнать. Но ему нравилось жить у нее. Ему нравилось то изящество, то женское обаяние, которые она прятала под маской агрессивности, силы и криминальности, он испытывал удовольствие, находясь рядом с ней. Поэтому и продолжал оставаться здесь, у нее, имея при этом множество разных возможностей переселиться и обустроится после возвращения из Подземелья. Он желал, чтобы Ребекка заполнила какое-то пространство в его жизни, на том отрезке времени, что он мог себе позволить. Эта была одна из главных причин, почему ей не стоило ничего знать о нем – он хотел просто жить рядом с ней дальше так, как жил сейчас.
Кай не собирался, да и не имел права, навязывать себя против ее воли, но все же предпринимал все, что было допустимо, чтобы девушка сама пожелала его присутствия. Разумеется, будь он обычным человеком, вряд ли бы она пустила его на порог при первой встрече, когда он стоял там, перед ней, с окровавленной головой, пусть даже в благодарность за избавление от гангстеров. Его вид был весьма угрожающим, никак не вызывая к себе доверия, и сомнительно, что располагал к себе, если бы не его способности притягивать людей.
Даже сейчас она пристально разглядывала его. Ребекка не сознавала этого, но внутри она чувствовала, что он не такой, как все, и присущее ей любопытство заставляло изучать своего нового знакомого. Если бы правила приличия позволяли, она бы сдернула простыню, в порыве разглядеть его в подробностях, рассмотреть каждую татуировку. Ей хотелось узнать его ближе, знать о нем как можно больше. А значит она должна была держать его рядом с собой, для чего самым удобным способом было позволить ему жить здесь.
Так и не дождавшись, что он «проснется», Ребекка собрала различную мелочь и ушла по делам в коротеньких джинсовых рваных шортах и тяжелых высоких ботинках с развязанными особым образом – чтоб не наступить на них – шнурками.
Положив руки на стол, Кай крутил в пальцах ключ от квартиры Реббеки. Мысли перемешивались в его голове, сбивая друг друга, прерывая одна другую на середине.
Нужно найти Бишопа, во что бы то не стало. Тогда их путь будет виден, а пока они бредут сквозь мглу, не понимая, куда сделать следующий шаг. Если найти его, то они смогут успеть, до того, как Она спалит все вокруг.
О да, Она уничтожит все! Не стоит надеяться на что-то иное. Она в ярости, Ее гнев граничит с безумием. В этом можно не сомневаться. И поскольку Она является тем, кто Она есть, Кай знал, что Она обрушит всю свою мощь, которую копила и собирала все эти годы. И никто кроме него не сможет противостоять Ей.
Но даже при постоянных раздумьях он не знал, что делать!
Едва он вспоминал про Нее, вспоминал тот страх, который испытал, увидев Ее, он сразу ощущал себя мальчишкой. Он попытался представить себя на крыше перед Ней – Она тут же выплеснет все свое сконцентрированное неистовство на него и постарается унизить едкими словами, жаждая не просто расправиться, но довести до отчаяния, заставить скулить у Ее ног. Ей будет недостаточно уничтожить его своим пламенем, Она желает собственными пальцами разорвать его плоть, выцарапать из него сердце. А он? Ну, конечно же, он будет защищаться. А дальше? Что бы он не сказал, Она будет стремиться лишь к одному – уничтожить все вокруг. Что он должен делать, чтоб Ее остановить? Неужели уничтожить Ее? И это выход?
Он не перестает задавать себе один и тот же вопрос. Что делать? Вернее, не так: что он должен делать, чтобы это было правильно? И вот – он опять в тупике. Что делать, когда он предстанет перед Ней? Что делать, чтобы к его людям вернулась вера в него? Что делать, чтобы найти Бишопа?
Как увидеть невидимку? Как найти человека, который стер все следы своего существования из системы? Бишоп гениальный хакер и уничтожил все данные о себе во всех реестрах, а также скрыл любые отсылки, любые нити, ведущие к своему местоположению, ликвидировав все потенциальные каналы для контакта. Его не существовало в Вавилоне. Он был лишь призрачной тенью на просторах цифровой сети, наблюдая за событиями мира, как безмолвный созерцатель. Бишоп обладал способностями найти через цифровое пространство кого угодно, не оставляя никаких признаков своего присутствия. Быть может, он и сейчас наблюдает за ним через камеру видеонаблюдения салона дирижабля?
Нужно отправляться к Майлзу. Возможно, у него есть подсказка, как выйти на Бишопа. Но если его мнение схоже со взглядами остальных, то теперь, похоже, Майлз не будет принимать его так же тепло, как прежде. Он сильная и независимая личность, на которую не так-то просто повлиять, и если мысли его расходятся с доводами Кая, то переубедить его вряд ли выпадет возможность. Такого разговора Каю совсем не хотелось.
Обратив взор вновь за иллюминатор, Кай смотрел на проплывающие внизу здания. Дирижабль рассекал небесную твердь, в сонном полете все сокращая расстояние до северо-западных окраин города. Как подсказал ему Мустафа, там Кай и надеялся застать братьев Шевалье.
«Ты найдешь их в старом баре на улицах дистрикта Эриду. Теперь их разум полон безразличия и тумана, они потеряли цель своего существования и просто следят за течением дней. Младший брат топит время в бутылке, зачастую не замечая, что вообще происходит вокруг. Не знаю, что ты собираешься им сказать, но им нет дела до окружающего их мира.
Не думаю, что ты найдешь их там утром или за обеденным столом, теперь они – люди ночи, люди темноты, в которой прячут от себя свои души.»
*
Кай дождался заката, блуждая пешком по переходам и мостам, избрав к бару запутанный маршрут от посадочной площадки дирижабля. В этом дистрикте нижние улицы – те что находились на уровне земли – были по большей части заброшенными и практически не использовались. По переулкам, наполняемым стелящимся густым туманом теплых испарений канализации, скитались только бродяги, сбиваясь в небольшие группы возле разведенного огня, собаки, да вездесущие банды Крыс.
Жители стремились наверх, прокладывая новые улицы на многоэтажной высоте. Это были не просто мостки и переходы, эти кварталы наполняли полноценные дороги, по которым можно было доехать до нужного уровня. Кай, правда, держался в стороне от широких улиц, проходя по тесным переулкам, устланным квадратами бетонной плитки, и отгороженным перилами или забором из сетки от пропасти к нижним уровням. Быстро заползающую между высоких зданий темноту до́лжно было рассеивать фонарям, но уличное освещение блекло позади всевозможных неоновых вывесок, наполняющих покрытые мусором улицы мерцанием самых невероятных цветов. Многие лампы моргали, либо от неисправности, либо по задумке хозяина, в каких-то надписях не горели отдельные буквы, но неоновым огнем светилась почти каждая табличка и реклама. Реклама заполняла собой любой свободный уголок. Каждый сантиметр неиспользуемого пространства занимала надпись, рисунок, адрес или номер телефона, взору хотелось спрятаться от бесконечных предложений товаров и услуг. Ничего удивительного, что прохожие почти не смотрели по сторонам и даже на встречающихся людей, их взоры были заняты своими портативными устройствами, прямо на ходу люди погружались в свои маленькие мирки внутри мобильных гаджетов, электронных очков, моноклей и прочих кибер-примочек. Вдоль разрисованных граффити бетонных стен тянулись толстые кабели, не особо изолированные от доступа случайных прохожих. Запутываясь в тугие пучки возле проржавевших щитков, они устремлялись во всех направлениях, разнося в каждое помещение, в каждую пристройку электричество, связь, телевидение и виртуальное пространство. Многие окна были закрыты автоматическими жалюзи, как внутри, так дополнительно и снаружи, и над многими из них нависали металлические козырьки, защищающие не только от воды, но и от всего, что может упасть сверху, какие-то из этих козырьков закрывались, становясь полноценной ставней. Иногда под этими окнами были установлены пневматические платформы, чтобы поднимать грузы прямо в помещение, минуя все двери и лестницы. Электроники на этих улицах было вообще очень много – чуть ли не каждая дверь была оборудована электронным замком; на углах зданий, рядом с многими дверьми, а иногда и просто на отдельном столбе поблескивали стеклянным глазом камеры слежения. И повсюду, между окон, на балконах, в любом удобном месте находились вездесущие коробки кондиционеров: разрисованные, пыльные, новые и сломанные, на них ставили цветы и напитки, крепили фонари и устраивали в них тайники. На узких улочках, где автомобилю было не пробраться, то тут, то там стояли мотоциклы и скутеры всех мастей, иногда привязанные стальными тросиками, иногда защищенные последней версией охранной системы, а иногда настолько разломанные, что хозяин бы сам доплатил, чтобы избавиться от этого хлама.
Каждый дистрикт Вавилона вызывал в Кае совершенно различные ощущения, они все отличались, оставаясь частями одного целого. Оглядываясь по сторонам, Кай испытывал новые чувства, погружался в иную атмосферу, обновляющую его мысли и восприятие. Столь фантастические, но при этом напоминающие руины, эти улицы приносили Каю раздумья и легкую грусть, в то же время заставляя сосредоточится и быть серьезнее, очищая разум от мелочей и оттенков настроения, как от шелухи.
В воздухе чувствовался легкий запах гари. Перекрываемый уличными запахами, большинство прохожих не замечали его, и, уж конечно, никто не придавал ему значения.
Блуждая по этим техно-лабиринтам улиц, сопровождаемый пучками проводов, несущих самые различные сигналы, переплетающиеся внутри металлических трансформаторов, похожих на подвешенные на столбах ведра, Кай возвращался мыслями к поискам Бишопа.
Бишоп, безусловно, был псевдоним, но истинного его имени Кай никогда не знал. Скорее всего и никто из ныне живущих его никогда не знал. Кай, вообще, имел мало представления о характере, привычках и мыслях этого человека – Епископ был предельно скрытен, даже среди своих близких людей – отчего еще сложнее становились его поиски. Невозможно было предугадать, где он мог бы оказаться или что заставило бы его проявить себя.
Единственная идея, которая посещала на этот счет Кая – это объявить о своем присутствии на всю сеть, на все цифровое пространство. Но эту «блестящую» мысль Кай все время гнал прочь, решив использовать ее только в самый последний момент, когда окажется в абсолютной безысходности. Объяви он о своем присутствии, и вся планета вздрогнет и обратит на него свой взор, Вавилон просто закипит вокруг! Сколько служб начнут его поиски, сколько самых разнообразных личностей устремиться в его сторону. Конечно, основная масса жителей этого мира с ним не знакома и слабо представляет себе кто он такой, но в любом уголке света найдется персона, которой хотя бы отчасти что-то известно о его сущности, и у каждого из них свои мысли на его счет…
Вывеской бару служила подсвеченная надпись: «Схрон» написанная по трафарету прямо на стене рядом со входом в заведение. Под названием, также по трафарету, баллончиком был нарисован символ из пяти темно-красных прямоугольников, выстроенных в башню с небольшим отступом между друг другом. Прямоугольники были практически одинаковыми, лишь становились едва заметно тоньше к верхушке башни.
Дверь бара, обитая железными листами снаружи, но деревянная и резная изнутри, закрылась за спиной Кая, отсекая вечерний зной улиц и обрывая его раздумья, заставляя сосредоточится на происходящем. Внутри бар не давал забыть, в каком дистрикте он находится, но создавал ощущение убежища, отделенного от наружной суеты.
Здесь было довольно темно, отчего через приоткрытые горизонтальные жалюзи внутрь пробивался широкими полосками свет от уличных огней. Из-за такого освещения силуэты и фигуры казались неверными и неправильными. Заведение было не слишком просторным и длинная стойка бара занимала всю его длину напротив небольших столиков под окнами, уместившихся среди одутловатых, но твердых от своей плотности диванов. Для бара тут было весьма тихо, какая-то музыка играла настолько незаметно, что было слышно, как говорит диктор по телевизору за стойкой. Внутри помещение наполнялось прохладой, на потолке медленно вращались два больших хромированных вентилятора, хотя, конечно же, они имели исключительно декоративную функцию, температура, безусловно, контролировалась при помощи кондиционеров. В дальней стене, в качестве дани модным тенденциям декорирования публичных заведений, находился стеллаж, наполненный разнообразными книгами, еще один, для соблюдения стиля, разместился за стойкой бара, прямо между полками с алкоголем. Людей здесь было немного, и все же несколько столиков оставались заняты – кто-то беседовал возле окна на диванах, и у барной стойки устроились несколько человек. Странно было увидеть в самом конце зала двух откровенно одетых девушек в пышных кружевных каркасных юбках с глубоким разрезом спереди, который открывал взгляду кружева высоких чулок с тесемками, поднимающимися к скрытому под одеждой поясу. Стоило чуть пристальнее рассмотреть их и сразу становилось ясно, что они не были проститутками, и, очевидно, пришли сюда не знакомиться или танцевать. Расположившись возле стойки и обмениваясь фразами с барменом, они воспринимались местными, постоянными посетителями, которых хорошо знают. Необычно было видеть, что столь яркие индивидуальности выбрали такое тихое место для посещения, хотя спустя какое-то время Кай понял в чем было дело.
Прямо посередине за стойкой, склонив голову над стаканом, наполненным на два пальца с черным льдом, сидел Сантино. Кай узнал его мгновенно – он практически не изменился с момента их последней встречи, разве что одет теперь был не в строгий стильный костюм, а в простой серый неприметный блейзер, практически сливаясь с обстановкой, и волосы его были растрепаны, словно он не прикасался к ним с того момента, как проснулся. Он совсем не двигался, и так склонился над стаканом, что могло показаться, что он спит, но глаза его безучастно смотрели куда-то сквозь черный лед. Когда щелкнула закрывшаяся за спиной дверь, на Кая взглянули все, кто не сидел к нему спиной – так происходит всегда, когда ты входишь в тихое место, наполненное людьми – но Сантино не повел и бровью, он находился в своих собственных мыслях и окружающие его не интересовали. Прошло несколько секунд, и Сантино поднял взгляд на телевизор, висящий прямо перед ним, руки его – словно сами по себе – достали из кармана мятую пачку сигарет Grim Reaper и вложили ему в губы одну. Так же, не отрывая от экрана взгляда, он зажег сигарету металлической бензиновой зажигалкой, положив ее перед собой на стойку рядом с пачкой и стаканом.
Кай медленно опустился на высокий одноногий стул без спинки рядом с Сантино. Но даже в этот момент тот не взглянул на него, продолжая безучастно смотреть в телевизор, со стаканом в одной руке и сигаретой в другой.
Так они сидели довольно долго. Оба молчали, Кай тоже закурил свои сигареты, поглядывая сквозь дым на телевизор и переводя взгляд на Сантино. Его друг ничуть не постарел, с тех пор, как они виделись в последний раз, а это было очень давно. Суровое узкое лицо с резкими угловатыми чертами выдавало в нем северные корни, откуда братья Шевалье на самом деле Кай не знал, но, наверняка, они были воспитанниками холодных краев. Длинные русые волосы были небрежно собраны на затылке в хвост, зажатый какой-то веревочкой пополам, отдельные локоны торчали из него в разные стороны, напоминая окружающим, что этому человеку нет никакого дела до происходящего вокруг, как и до себя самого. На лице не появилось не единой новой точки, ни оспинки, ни родинки, лишь щетина отросла длиннее, чем Кай привык видеть.
Перед ними остановился бармен.
– Налей мне того же. – Попросил Кай, показывая пальцем на стакан Сантино.
Когда бармен удалился за бутылкой, Кай наконец заговорил:
– Здравствуй, мой друг. Вот мы и встретились вновь.
Сантино так и не повернулся. Он сделал большой глоток, лишенный всякой мимики, будто пил освежающий лимонад, продолжая молчание, в руке его дымилась сигарета, уже практически догорев и приближаясь к пальцам; дым окутывал его лицо, пропитывая одежду запахом табака.
– Да. – Наконец, произнес он. Очень тихо, словно для себя. – Встретились. Здравствуй. Не в лучшее время, как по мне.
Кай не знал, что ответить. Похоже, Сантино возлагал на него определенные надежды, которые Кай не оправдал. Пока что, не совсем понимая, как себя вести, он попробовал с другой стороны:
– Мое изгнание окончено. Теперь я вернулся. Подземелье больше не ждет меня!
Бармен вновь остановился перед ними, поставив перед Каем широкий стакан. Черные кубики льда зазвенели по стеклянным стенкам, облитые темно-коричневой жидкостью они стали выглядеть гладкими и искрящимися. Дверь бара открылась, впуская внутрь новую девушку в длинном изысканном платье с высоким разрезом сбоку вдоль юбки, обнажающим стройность ног. Она, не останавливаясь, прошла мимо сидящих за стойкой людей прямо к двум девушкам в дальнем конце зала.
Сантино молчал, то ли, не желая говорить вообще, то ли, не желая говорить при бармене, но, когда бармен ушел, разговор не возобновился. Молчание становилось все тяжелее, наполняясь табачным дымом дешевых сигарет. Сделав глоток, Кай вновь обратился к Сантино:
– Прошло много времени с нашей последней встречи. Я понимаю, многие вещи изменились, нам стоило бы их обсудить… – У Кая появилось ощущение, что его принцип общения похож на манеру разговаривать с ребенком, и что ему, пожалуй, стоит продолжать в том же ключе. – Но я спешу к тебе, как к брату, за помощью.
Кай остановился на полуслове, повернувшись к Сантино и глядя ему в лицо, но тот никак не реагировал, сверля взглядом свой бокал. Сигарета в его руке уже догорела до фильтра, большой шмат серого пепла, достигнув его пальца, упал прямо на стойку. Не обращая никакого внимания, Сантино положил манжет серого блейзера прямо в рассыпавшийся пепел, сминая окурок в пепельнице, и достал новую сигарету.
Всем своим видом он давал понять Каю, что ему нет никакого дела до него и он не желает общаться.
Не находя больше какой-либо еще возможности обратить на себя внимание Сантино, Кай вздохнул, взял стакан и развернулся на одноногом стуле, облокотившись спиной на стойку и закинув на нее локти. Отчаявшись разговорить друга, он молча стал осматривать зал. За столиком поблизости сидел другой одинокий посетитель, так же, как и Сантино, наблюдавший за искрами в своем стакане. Его лицо было исчерчено глубокими морщинами и мелкими шрамами и создавало впечатление лица военного человека, а в цветастой пляжной рубашке он выглядел так, словно не знал, как одеваться без униформы. У окна сидела парочка из торговой касты, они в пол голоса обменивались какими-то романтическими фразами, окрашивая их интимной улыбкой, на соседнем с ними диване сидела еще одна дама в не менее пикантном, чем у девушек за стойкой, наряде с кофейной чашкой и читала какую-то книгу. Многие курили, но сигаретный дым быстро вытягивался прочь, тихая музыка убаюкивала и, не смотря на свежий воздух, придавала атмосферу камерности и какой-то тесноты. Внутри это место, оправдывая название, ощущалось, как убежище, полутемное укрытие, где тебя могут не заметить, даже если заглянут внутрь.
Внутри Кая, в ответ на это уныние, начало зарождаться раздражение. Возможно, все эти люди хотели спрятаться здесь от чего-то, отгородиться, как и Сантино, но это блюзовое настроение, какие-то отголоски всеобщей грусти, стали вызывать в Кае злость, какую может вызвать ноющий человек в момент решительных действий. На секунду Каю показалось, что его закрыли в тесном помещении, наполненном спертым воздухом, а вокруг сидят измученные люди, которые тянут в мольбах к нему свои руки. Раздражение разрасталось, ему вдруг захотелось накричать на всех посетителей, пинками заставить двигаться, расшевелить их, напомнив, что бездействие приведет их к тщетному разложению.
Кай резко развернулся обратно к Сантино, бросив ему в лицо:
– Это что, бар разбитых сердец? – От неожиданности Сантино вскинул на него удивленный взгляд. – Изо дня в день здесь прячутся люди, заливая свою память?
– Что тебе нужно, Кай? – Не отворачиваясь, заговорил, наконец, Сантино. – Зачем ты пришел?
– Мое Изгнание закончилось, и я пришел поделиться этим! Я пришел, наконец, поздороваться, поприветствовать тебя и твоего брата! Я пришел увидеть своих близких людей!
Сантино поморщился и отвернулся обратно к стакану, но молчать теперь не стал:
– А что же раньше? Говори, как есть – ты пришел потому, что, когда вернулся из Изгнания, столкнулся с чем-то, чего не ожидал. И теперь ты вдруг решил, что должен вмешаться, что это твоя обязанность, потому что зависит напрямую от тебя. Ты пришел, потому что явилась Она!
– О, да, брат. Я пришел именно поэтому, будь то совпадением, стечением обстоятельств, или будь то предначертано судьбой. – Сантино хмыкнул, едва услышав рассуждения Кая про судьбу. – Быть может, я повременил бы со своим приветствием, не будь над городом угрозы. Быть может, я постарался бы поприветствовать тебя не в столь заброшенном виде, а дождался бы твоего возрождения, когда бы ты блистал, как в день нашей встречи. Быть может, кто знает? Но сейчас Она стоит над городом, желая сжечь все и всех без разбора, и, скажи мне, кто же дугой, нежели я, сможет Ей противостоять? Быть может, это забота людей этого города? Людей этой страны? Правительства, синдикатов? Быть может, Сорок Четвертые Спасатели во главе с братьями Шевалье будут Ей противостоять?
– Да что ты можешь знать? – Процедил сквозь зубы Сантино. – Что ты вообще можешь знать про Сорок Четвертый Расчет? Не стоит тебе упоминать их когда-либо… – Он набрал в грудь воздуха. – И тебя не было, когда люди этого города убивали друг друга за деньги и власть, тебя не было, когда люди этого города убивали друг друга за место в этом же городе, когда люди стали убивать друг друга за идею, а потом, когда вновь принялись убивать за деньги и власть!
Кай застыл в недоумении, абсолютно не находя слов. За кого Сантино его принимал?! Кай проглотил обиду и попробовал еще раз:
– Как бы там ни было, сейчас людей будет убивать Она. Всех. И теперь нет никого, кроме меня, кто смог бы Ее остановить. Теперь это исключительно моя… обязанность. И мне не обойтись без вашей помощи. Поэтому я и прошу, чтоб ты присоединился ко мне, Сантино.
– Ты такой же как Она! На самом деле, как и Ей, тебе нет дела до людей! Где ты был, когда этот город нуждался в тебе? Тебя не было, когда Вавилон раскалывался напополам от беспорядков, и улицы были завалены трупами. Ты не видел, что творили синдикаты, когда доказывали сенату свою власть. И не надо говорить, что скован цепями, ты обращаешь внимание только на то, что касается тебя. Люди, их страдания и их катастрофы тебя не волнуют, ты пришел, только когда в этом появилась твоя личная выгода. Быть может, ты хочешь не Ее остановить, а хочешь вернуться к началу? Получить свое могущество? Вернуться к Ней? Вернуть Ее? А? Быть может? Ты ведь готов говорить все что угодно, чтобы люди следовали за тобой, не отрицай, я убедился в этом, когда караван шел на запад. И кто знает, что за твоими словами на самом деле?
Кай не ответил. Он отвернулся от Сантино и сделал глоток из своего бокала. Напиток обжег рот, наполняя глотку чрезмерно терпким вкусом, а мысли погружая в видения и сумбур. Он не ожидал услышать те слова, что сказал ему при встрече Бальтазар, но удивление от речи Сантино не шло с ними ни в какое сравнение. Он мог ждать чего-то подобного от Сета… как же тогда будет проходить разговор с Сетом, если уже та́к настроен Сантино? Но… кажется, он прав. Теперь все размыто, черное и белое стало серым, и непонятно, какие из действий были неверными, а какие необходимыми. Со своей стороны, Сантино воспринимает все в правильном свете. Только он не видит другой стороны… как и Кай.
