Наталия Сурьева
Кабинет психолога. "Хроника кабинета психолога"
Глава 1. Зарисовки с натуры
Кабинет психолога
Она сидит напротив меня. Мы вместе уже пятый час. Она обдумывает каждое слово, прежде чем сказать. Часто заискивающе смотрит мне в глаза. Много говорит, но ещё больше скрывает, недоговаривает…
«Почему она это делает? – спрашиваю я себя. – Ей стыдно или не знает, как сказать? Она – одна из большинства моих клиентов, с которыми у меня нет ничего общего. Она бы никогда не была моей подругой или приятельницей. Мой близкий круг – люди особенные. Она тоже особенная, но в своём роде, потому что напротив меня сидит Одиночество».
Таких людей очень много на белом свете, и с каждым годом становится больше. Жизнь отдельных индивидуумов дошла до того, что они годами не покидают пределы своей комнаты, у них уже появилось называние – хикикомори (замкнутый). Для них мир за порогом дома чужд и опасен, а на просторах интернета можно быть незамеченным.
Для неё мир за окном тоже неприятен, но она вынуждена пребывать в нём. Весьма странно, что она вообще пришла на приём к психологу. Как специалист, понимаю, что наши с ней отношения будут складываться непросто. Предполагаю, что, когда она получит мой отчёт-анализ, у неё вскипит негодование, протест, что её не так поняли, будет всё оспаривать и злиться. Так и произошло…
Почему она пришла ко мне? Много психологов добрее меня, гибче, стараются сгладить углы в общении, да и услуги их стоят поменьше… Ведь я тот специалист, который не ставит целью сказать клиенту, какой он бедный и несчастный. Я, напротив, психолог, который вытаскивает душевную грязь и весь мусор наружу. Нечистоты, собранные темными мыслями, желаниями, поступками. Именно эти «нечисти» делают человека одиноким, потому что обществу не нужен «грязный» человек. Хотя с виду вполне чистый, ухоженный, да и грязь эта – особенная, не та, что оседает пылью на пиджаке.
У одиночества бывают разные виды. Она – один из них. Достаточно посмотреть на неё, чтобы увидеть его характерные черты. Ей чуть больше тридцати. Она кроткая во всём: внешне – неуверенная походка, взгляд – наполненный грустью. Хроническое ожидание получить подзатыльник и страх быть отвергнутой. Существенная физическая дистанция при прогулке с собеседником. Зажатость плеч, кистей, скованность тела демонстрируют неуверенность, ненужность. И запах… Запах, как из бездонной пещеры, куда не попадает луч солнца. В пещере прячутся разные мелкие твари, которые выходят наружу, исключительно в темноте. Так же и у неё. Она всё делает исподтишка. Она не любит людей и всё время борется с ними. Вся её жизнь – это борьба. Даже её единственная приятельница стала объектом осуждения. Но моя задача – не осуждать, а помочь. Ей досталось в жизни, хлебнула горя, поэтому я написала для неё серьёзную работу на языке, который был бы прост и понятен. Отправила по почте, после чего посыпался шквал претензий о том, чего она не договорила на нашей встрече.
Я написала, в чём её проблема, что надо сделать, чтобы реализовать мечту. Конечно, у неё есть мечта. Хорошая здоровая мечта.
Прошли годы после нашей встречи, я больше не видела её. Контакты утеряны, но бывает, вспоминаю о ней. Может, она рядом с вами? Обернитесь, посмотрите вокруг себя. Поинтересуйтесь, как у неё дела и подскажите ей, что, если протянуть руку человеку, то есть шанс, что он пожмёт её. Услышала ли она меня, поняла? Да, её реакция была горячей, значит – заработало. И если она переведёт своё отношение к людям из состояния соперничества в сотрудничество, то одиночество покинет её. Надеюсь, у неё всё получилось.
Одиночество также скрывается и под маской независимости, блеска, успеха. Одно из них однажды открыло дверь моего кабинета, и на пороге появилась красивая, ухоженная, элегантно одетая по последней моде женщина чуть за сорок. Заметно, что ей некомфортно в кабинете психолога: она стыдится своего присутствия. Я уверена – обратиться к психологу её заставило нечто очень серьёзное.
– Добрый день, – она робко здоровается, оценивая меня взглядом: можно доверять или нет? Пытается освоиться и побороть себя.
– Добрый! – жестом приглашаю её занять кресло и сажусь напротив. Беру блокнот и ручку, я конспектирую сказанное моим клиентом. Мне так легче сделать анализ встречи. В сказанном звучат ключевые слова/состояния, которые тонкими линиями протягивают нити связей, создающих проблемы. – Давайте знакомиться. Прошу Вас быть честной с самой собой. Каждое Ваше слово работает на Вас. Представьте, что Вы сидите перед зеркалом. Я – Ваше зеркало, и Вы видите своё отражение. – Она смотрит на меня, делает лёгкий кивок головой и робко начинает рассказывать о себе.
– Меня зовут Марго. Я замужем, у меня трое детей, хорошая полноценная семья, но сейчас мне кажется, что моя жизнь принадлежит кому-то другому. Всё не моё, понимаете? У меня большие проблемы, хочу вернуться в семью, но не знаю, как это сделать. Я утратила все чувства к мужу. Как говорится, «нужно обнять, но нет сил». У меня замечательный муж, мы двадцать лет в браке. Но в течение многих лет у меня романы с мужчинами, и последний закончился моим поражением. У него тоже семья. Мы встречались четыре года, мне надоели эти прятки. Я сказала, что у него есть ровно год, чтобы принять решение и сделать выбор и назначила дату. Год прошёл. В назначенный день я получила дорогой подарок и молчание. Этот подарок вынуждена прятать – продать его можно только на аукционе в Европе, чтобы как-то остаться незамеченной, – она внимательно смотрит на меня.
Вижу, что отчаяние наполняет её. Она не спеша продолжает:
– Вся моя жизнь пропитана тайной. Я всегда добивалась того, чего хочу, и в этом часто перехожу грань разумного – хожу по острому лезвию, и это меня возбуждает. С раннего детства занимаюсь спортом, жажда первенства и адреналина захватывает дух настолько, что иногда ни перед чем не могу остановиться. В молодости торговля собой была одним из таких приключений. Не ради денег, а так… просто как спорт. После замужества приутихла, ненадолго. Мы с мужем активно занимаемся спортом, и в клубе я познакомилась со своим очередным любовником. Роман длился шесть лет, причём на глазах у мужа. Ненавижу его за это! – говорит с ненавистью, раздражение, брезгливость выступают на её лице. – В результате я стала ненавидеть их обоих. Все члены клуба знали о нашей связи, мы профи в теннисе и гольфе, поэтому всегда на виду. Спорт для нас – это образ жизни, возможность проявить себя, быть первыми. Мне надоел любовник, я бросила его, но мы сталкиваемся на корте, в поле… Не менять же из-за него клуб?! Видеть его не могу! – судорога брезгливости кривит её ухоженное лицо, но голос почти не выдаёт этих эмоций. – Он долго преследовал меня со своей любовью. Сейчас с ухмылочкой представляет мне своих подружек: надеется, меня это заденет… Плевать я на него хотела, – правая рука Марго стискивает подлокотник кресла.
– Да, мы с мужем состоятельные люди, и мне это, конечно, нравится, – невозмутимо продолжает она более высоким голосом. – У нас большая квартира. Есть загородный дом, но я люблю жить в городе, обустраивать квартиру, покупать приятные мелочи. Но меня перестала радовать даже квартира. – Марго достаёт носовой платок из маленькой сумочки, аккуратно промакивает им под нижними веками. Выдохнув, продолжает: – Пять лет назад мы с мужем оказались на банкете. Там я сразу заметила Его. Он был неповторим: благородная седина, королевская походка – я не могла оторвать глаз. Нас представили друг другу, он пококетничал, оценил меня сверху донизу, вручил свою визитную карточку, и на протяжении всего вечера мы искали глазами друг друга. Визитка лежала в моей сумочке и не давала мне покоя несколько дней, потом я решила: всё, хватит. Достала её, отчаянно порвала в клочки и выбросила в мусор. Полдня себя успокаивала, но мусор вынести не решилась и в итоге убедила себя, что могу выкинуть что-то важное. Достала обрывки из ведра, собрала и долго настраивалась на звонок, трясясь от волнения. Во мне боролись два человека: один настаивал на звонке, чтобы покорить Его, второй боялся этого, очень. Первый победил – я позвонила. Он ответил: «Ты меня выдерживала, как самое дорогое вино!» Ответил, знаете, с каким-то особенным восторгом. Знал бы он, как я себя выдерживала… После добавил, что хотел запускать своих ребят на поиски меня. И… всё! С того момента моя жизнь перевернулась, я потеряла голову.
Марго будто что-то сглотнула, в тоне голоса появилась отстранённость:
– Мы часто встречались, много путешествовали. У него своя яхта, самолёт… Я забросила всё: дом, дела, детей. Он оплачивает все мои желания, но я поняла, что мне этого мало – не хочу быть второй. Знаете, во мне сидит чемпион, который всегда и во всём должен быть первым. Захотела быть Его женой, готова бросить мужа, выпала из семьи… Это Он забрал меня оттуда. Но когда поняла, что мне не быть Его женой, то словно умерла; тоска, уныние, не хочу просыпаться утром. Дома – пустота. Все гниёт. Домашние бьются об меня, как о стену. Но моя дверь закрыта, – в её глазах стояли слёзы. – Мой сын недавно сказал: «Мама, я не хочу, чтобы ты плакала». Мы ехали с ним в машине, у меня текли слезы, я сказала, что мне не звонит один человек. Сынок умоляюще сказал: «Пусть позвонит, лишь бы ты не плакала. Позвони сама». Мне стало неловко перед ним… – Марго отворачивается и смотрит в окно, но через несколько секунд, глядя мне прямо в глаза, твердым голосом заявляет. – Я поняла: всё, надоело, надо вернуться домой! Хочу состариться с мужем, но даже обнять его не могу. Противно, всё в нём раздражает! Вот такие последствия имеют увлечения на стороне. Дома мне хорошо, только когда мужа нет рядом.
Взгляд Марго померк, она опустошена. Кажется, у неё нет позвоночника. Ствол жизни перестал быть опорой. Провались она сейчас в пропасть или попади под паровоз, ей будет всё равно. Бессилие, отчаяние образовали вакуум, который наполнил кабинет пустотой. Марго молчит.
– Возможно, Марго, Вы боретесь за то, чего у Вас в избытке. А Вам всё мало. Но ведь за всё надо платить, – она ёрзает в кресле, опускает голову, закрывая лоб рукой. – Где гарантии, что сейчас, выйдя из кабинета, Вы не найдёте новую жертву? Или Вам позвонит Ваш король, и семья опять побоку?! – так я решила обострить проблему.
– Почему жертву? Он мне звонит, душу теребит, но он не уйдёт из семьи никогда! – она отворачивается от меня и закрывает лицо рукой.
– Знаете, какой ответ я бы хотела услышать?
– Какой? – Марго смотрит на меня виновато, ожидающе.
– Я хочу вернуться в семью, – внимательно смотрю на клиентку. – Но, может, Вы ещё не совсем готовы туда возвращаться? – я специально расшатываю её желание, чтобы она проверила цель, которую перед собой поставила.
– Я хочу вернуться в семью, очень хочу вернуться к мужу, домой, – убедительно и требовательно заявляет она.
– Хорошо. Я поняла. Вам очень нелегко сидеть в этом кресле, я вижу, что это правда. Вам необходимо принять решение. Если это Ваше истинное желание, в течение двух месяцев Вы вернётесь в семью и откроете себя новую в отношениях с мужем. Я Вам всё напишу. Спасибо, что Вы смогли преодолеть себя и сделали попытку вернуться домой как жена, мать и хозяйка.
– Ещё, – она делает паузу, не решаясь что-то мне сказать. – Важно, чтобы ни один человек не знал о том, что я была у вас на приёме. У нас есть общие знакомые, мы можем случайно встретиться где-нибудь. Вы меня не знаете, хорошо?
– Хорошо. Теперь у Вас есть еще одна тайна – это я. Провожу Вас, – предлагаю я. Мы встаем, выходим из кабинета, она благодарит меня, мы прощаемся. Водитель ждет Марго у подъезда, она идёт к открытой задней дверце автомобиля, садится и исчезает за тёмным стеклом.
…Мы провели с ней больше трёх часов, многие вещи меня поразили, удивили. Никогда их не опубликую, они стёрты навсегда. Я сделала для Марго хорошую работу. Реакция клиентов на мой отчёт-анализ не заставляет себя долго ждать – кто-то пишет «спасибо», изредка кто-то обвиняет, что я всё не так поняла, но в результате, когда проходит время, благодарят. Напротив меня садятся разные судьбы, случается, вижу свои отголоски. С кем-то не согласна, кого-то очень жаль, за кого-то радуюсь. Каждый мой клиент – это мой учитель, который показывает картинку своей жизни, я делаю анализ и пишу сценарий решения проблем и «сбычи мечт». После того, как клиент получает от меня работу, он уже не может жить, как прежде – все меняется, эти перемены преобразуют человека.
Я давно написала сценарий своей жизни и по мере необходимости корректирую его. Я – профессиональный психолог, у меня есть свой кабинет. Я люблю, когда открывается дверь и заходит человек, садится в кресло клиента и говорит о самом сокровенном. Каждый, открывая дверь кабинета психолога, символично открывает свой внутренний мир. И открывает его в том цвете, в который раскрасил: образом мысли, делами, поступками. Когда проблема налицо, её можно решить. Решение – одна из основных моих задач.
Почему я стала психологом? Во-первых, мне нравится анализировать суть происходящего, во-вторых, у меня куча личных проблем. В детстве мне создавали проблемы родители, потом делала это сама, потом – мужчины, затем – дочь, все шло своим чередом. В лучшем случае я уже прожила полжизни и на многие вещи смотрю просто и безболезненно. Меня мало что беспокоит. У меня большие амбиции – это часть меня, во всех случаях у меня есть своя позиция в жизни и цель. Главное, я нашла своё место в жизни – это кабинет психолога. Он нужен мне так же, как и людям, которые сюда приходят…
Всё началось очень давно. Прежде чем стать профессиональным психологом, необходимо пройти курс личной психотерапии в кресле клиента. Когда учишься в вузе на психолога – это обязательное требование программы обучения, а дальше это стало моей потребностью. У каждого взрослого человека есть тайны, они несут в себе значение и глубокие смыслы, и некоторые полезно иногда с кем-то обсудить. А кресло клиента – это вполне подходящее место для размышлений о сокровенном…
Мой психолог – это моё зеркало, в которое я время от времени заглядываю, ей знакомы потайные уголки моей души, о которых никто другой не ведает. Она беспристрастна и чётко отражает мои изъяны. Не испытываю к ней никаких чувств и отношусь, как к человеку, который мне больше всех подходит для откровений. Мы редко встречаемся, на пару часов, не больше, я много говорю, она – внимательно слушает, и после нашей встречи начинается моя работа над собой. Мы встречаемся, как старые знакомые, но между нами есть существенная разница во всём. Я всегда говорю, что рада её видеть, она отмечает мои перемены. Недавно я попалась на крючок проблем, с которыми самостоятельно не могла разобраться. Так в очередной раз оказалась в кресле клиента – зашла в кабинет психолога.
– Добрый день! Как дела? – с улыбкой на лице поинтересовалась я.
– Добрый. Я – хорошо, спасибо! Ты в хорошей форме, – отмечает она. – Последний раз мы встречались два года назад, ты всё время плакала. Как ты сейчас?
– Надеюсь, плакать не буду, сейчас мне гораздо лучше, чем два года назад.
– Как складываются твои отношения с клиентами? Романы крутишь? Остыла от тех чувств? – спросила психолог и посмотрела в глаза так, как будто хотела что-то увидеть, о чём я промолчу.
– Нет, с клиентами только работа. Наверное, мне нужно было это пройти, чтобы многое понять. Романом это назвать нельзя, там всё закончилось ещё до того, как я к Вам пришла на приём. Долгое время это продолжалось внутри меня, мне было очень плохо. Не знаю, что со мной тогда случилось, но это был амок. Сейчас оглядываюсь назад, не понимаю себя. Позор всей моей жизни, —говорю с грустью и сожалением.
– Вы встречались ещё?
– Да, спустя полгода или больше. Не по моей инициативе. Пили кофе в кафе, я ощущала неловкость, мне было некомфортно. Не задавала вопросов – просто слушала и смотрела. Но больше себя не завожу по этому поводу, всё это осталось там. Мне стыдно перед самой собой, – убедительно заключаю и даю понять, что говорить об этом не имеет смысла.
– Что на этот раз? В чём проблема?
– Два месяца назад я посмотрела фильм. Он что-то задел внутри меня, а если точнее – перевернул мою жизнь с ног на голову. Время от времени пересматривала его. Мне нравилось в нём всё: музыка – она неповторима, уносит меня, главные герои просто другие люди, и то, как они себя ведут, как живут, – всего не могу передать. Позже нашла книгу, по которой был снят фильм. Прочла её залпом дважды, и время от времени возвращалась к ней. Мне очень нравится, как автор описывает чувства и отношения, но книга и фильм отличаются. Сценарист всё упростил, но ничего не испортил. Автор книги – человек не только большого ума, но глубокого чувства. Понимаю, что становлюсь маньяком, – именно так люди «маньячат». Начала интересоваться главными героями этой картины в других фильмах: всё не то, там они мне неинтересны. Не испытываю восхищения, который возникает в этом фильме, значит, меня задели сюжет и характер главного героя. Я запомнила все диалоги героев, каждое их слово, каждый жест. В конце концов наелась этим фильмом, просмотрев его много раз, он наскучил мне и стал неинтересен. Я обрадовалось, что у меня это прошло, но пауза была недолгой. Вскоре увидела другой фильм, в который влюбилась не меньше на какое-то время, и всё пошло по знакомому кругу… Всё это оказалось какой-то новой волной в моей жизни. Она несёт меня непонятно куда, я открываю в себе неизведанные и нехарактерные мне чувства. Прожив полжизни, выяснилось, что я совсем не знаю себя.
– Что ты называешь неизведанными, нехарактерными чувствами?
– Чувство зависти. Жуткой зависти. У меня этого нет. Лучше не впускать в себя что-то неизведанное. Живёшь и не знаешь, что так бывает. Но когда узнаёшь, это некуда деть, с этим приходится жить, а жить так не умеешь. Кино меня научило красоте новых отношений, и я поняла одну вещь: актёры показывают такую гениальную игру именно потому, что чётко передают характер своих героев, может, даже сделали их лучше и выдают идеальную версию. Не переигрывая… Понимаете, я ни с кем не могу обсудить это. Почему-то это стало моей тайной, в которой мне стыдно признаться. Единственный человек, который знает все, что со мной происходит, – это Вы. Ещё священник, но с ним я говорю совсем о другом. У меня нет масок перед людьми, и мне комфортно быть закрытой.
Психолог сделала паузу и задумчиво сказала:
– Ты поддаёшься сиюминутным влечениям, сначала – герои фильма, потом – сценарист. Ты творишь себе кумиров, раболепствуешь перед ними. Но это путь в никуда, ты уничтожаешь себя, как личность.
Я медленно поворачиваю голову и пристально смотрю на психолога, отвечая почти шёпотом:
– Сотворила кумира… Конечно! Потеря себя и разума – вот оно что! Нельзя сказать, что я поклоняюсь, но много думаю об этом. Что такое открылось во мне?
– А что у тебя в личной жизни? – переключает она тему.
– В личной жизни у меня неплохо. Есть мужчина. Не люблю его, но он первый человек за много лет, с кем хочется быть. Иногда… – произнеся эти слова, чувствую, что мне совсем неинтересно говорить об этом, это неважно для меня. – С ним мне хочется быть иногда, он совсем не тот, с кем хочу состариться и быть до конца дней. Не вижу счастья с ним в старости. Опять что-то такое временное… – мой психолог прочитала это на моём лице и не стала копать дальше, поняла, что есть ещё что-то, до чего мы не дошли.
– Из чего сейчас состоит твое счастье? – она встает с кресла, подходит к столу, достает из сумки пачку сигарет, зажигалку, закуривает, затем берет пепельницу со стола и возвращается в своё кресло.
– Слова. Комбинация слов, в них коды. Я люблю слова. Они создают и решают проблемы. Обожаю свою работу. Когда написана работа для клиента, я наслаждаюсь ею, смакую каждое слово. Мои работы отличаются друг от друга – что-то лучше, что-то хуже. Но после того, как анализ готов, я отправляю его адресату и нахожусь в эйфории ещё пару часов. Это очень сладкое время в моей жизни. Как раз сегодня я получила письмо от клиентки. Это письмо – маленький абзац моего счастья. Я очень хочу его прочесть.
Я достаю из сумки листок, очки, надеваю их и зачитываю: «Добрый день. Спасибо Вам за работу. Когда получила отчёт-анализ, я была на даче. Читала его на террасе и сокрушалась от страха, стыда, ненависти, своего ничтожества. У меня отнялись ноги, буквально по стеночке я зашла в дом. Бессилие, слабость, пустота. Не было сил жить. Каждую секунду думала только об этом. Через два дня начала ходить по-новому. Сейчас открываю своего мужа. Мой бедный муж, если бы он только знал, с кем прожил долгие годы! Для себя я приняла твёрдое решение: больше не буду тем, кем была. Мы решили повенчаться, очень жду этого дня. Счастье моих детей не выразить словами, мы дурачимся, и Вы не представляете, как стало хорошо в нашем доме. Спасибо вам. С уважением, Марго».
Я снимаю очки, на моём лице сияет улыбка.
– Что ты с ней сделала? – красиво затягиваясь сигаретой, спрашивает психолог.
– Убила в ней шлюху, которая таскала её по жизни, как на шабаш. Уверена, она будет сейчас лучшей женой на свете. Она справилась с собой, вычистила своё нутро. Несмотря на то, что вся ее жизнь пропитана тайной, она вдохнёт в неё верность и преданность, – с непоколебимой надеждой заявила я.
– Она смаковала свои тайны, а ты? Тебя беспокоят тайны. А там, я так понимаю, вся жизнь пропитана тайным приключением, – отряхивая сигарету в маленькую пепельницу, она внимательно смотрит на меня.
– Что такое жизнь человека? Это какое-то бесконечное открытие, познание, преодоление, приключение. У каждого свой жанр: у кого-то – фантастика, у кого-то – триллер, есть и ужасы.
– Мне кажется, ты поправилась, – вдруг замечает она.
– Да, это так. Больше ем, чем прежде, что-то заедаю. К алкоголю странное отношение – выпиваю редко, не особо хочется, да и некогда. Но когда выпиваю, не могу насытиться: есть ощущение, что выходит какая-то проблема, и мне надо её залить, погасить, затопить – не могу остановиться. На следующий день очень болею, накрывает похмельная депрессия, и так продолжается пару дней. Так было всегда, но сейчас это стало сильнее.
– Не всё так плохо. Зато ты в хорошей форме, – улыбаясь, отмечает психолог.
– Но это ещё не всё. Кино было толчком. На днях смотрела ленту новостей о кино и вижу, как американский режиссёр снимает кино и комментирует фрагменты своего фильма. Это новый фильм, он ещё не вышел на экраны. Боже мой! Во мне поднялась такая ревность, что меня накрыла грусть. Зависть к таланту, возможностям сделать что-то, что потрясёт мир, съедает меня. Вот она и проблема… налицо. Такие же люди, как я, берут и делают. Они верят в себя, любят своё дело и главное: умеют подать и продать свою работу, неважно, фильм это или любой другой продукт.
– Как раз-таки важно, – оспаривает она. – Тебя же не волнует, что кто-то печёт вкусные пироги или летает в космос?
– Меня вообще ничто не волнует – ни пироги, ни пряники, правда, рядом со мной – сплошной космос, мне действительно ничего не важно, я давно уже живу в своём мире.
– Может, тебе надо было стать актёром или режиссёром, сценаристом в крайнем случае? А ты стала психологом, и у тебя зависть к успеху других. Ты завидуешь, что кто-то лучше тебя, – она чуть ли не ругает меня.
– Так и есть, хочу быть смиренной, но это мне сейчас не по силам. Тщеславие заставляет меня делать работу лучше всех. Может, именно поэтому у меня есть кабинет. Его я не променяю ни на какое кино. Моё тщеславие раньше носило конкурентный характер, это перфекционизм – всё доводить до совершенства, – в этот момент я ловлю себя на оправдании своего порока и заигрывании, мне становится стыдно. Замолкаю и опускаю голову.
– Больше двадцати лет назад, когда мы начали с тобой работать, ты не жила «здесь и сейчас», ты всегда жила «потом-потом». У тебя не было прошлого, ты от него бежала, настоящее было только временем, но не ощущением. У тебя было только будущее и грандиозные планы. Я тебе говорила: «Так нельзя, ты пропускаешь настоящую жизнь». Но всё, что ты хотела, сбывалось. Сейчас ты живёшь настоящим и виснешь в нём. Два года назад ты пришла ко мне с разбитым сердцем, сегодня – с фантомом, фильмом, который опять вынес тебя из жизни. Ты бежишь из реальности? Что дальше? – строго спрашивает она у меня.
– Не знаю. Но два года назад, когда я вышла из вашего кабинета, всю боль оставила у вас. Тогда у меня ещё случился серьёзный конфликт в семье, – начинаю оправдываться и обосновывать важность наших встреч.
– Для начала разберись-ка со своим одиночеством. Ты ищешь успеха в том, к чему не имеешь никакого отношения, но на самом деле это – одиночество. Оно не покидает тебя. Почему ты не впускаешь никого в свою жизнь? – спрашивает она.
– Что с ним разбираться, я уже много лет одна: в компании, толпе, даже иногда среди близких – дело во мне. Это я не отпускаю его. Мне так комфортно, не чувствую себя одинокой. Лучше буду одна, чем с теми, кто не вызывает у меня радости в сердце. Я делала попытки быть с кем-то, но нет – проходит время и меня начинает напрягать чьё-то присутствие, человек становится лишним в моей жизни. Наверно, потому что я не люблю его.
– Конечно, не любишь. А что делать с твоей завистью? Между прочим, это мерзко для психолога, – замечает она. И я начинаю объяснять.
– Это барьер, который где-то далеко, я его не вижу, но он точно есть впереди. Расстояние до него – это время, в котором нужно что-то сделать, понять. Но что понять? Что понять? Зависть может вылиться мне боком где угодно – вот чего я боюсь. Я могу заболеть.
– Делай свою работу, и ты обязательно поймёшь. Над чем сейчас работаешь?
– Над музеем чувств, – совсем другим тоном отвечаю, и улыбка пробегает по моему лицу, ведь мне радостно от одной мысли об этом.
– Что за музей? – интересуется она.
– О нём могу рассказывать сколько угодно! – радостно заявляю я. – У наших чувств есть интеллект, эмоциональный интеллект, который надо развивать и воспитывать. Одна из проблем современного человека – распущенность и враждебность чувств. Люди будут приходить в музей и раскрывать, узнавать характер своих чувств. Это будет красивое увлекательное интеллектуальное пространство. Даже если один человек из двух-трёх осознает природу своих чувств, моя цель будет достигнута.
– Хорошо. На сегодня всё. Ты стала совсем другой. Каждый раз новая, и так будет всегда. Подумай только, откуда зависть? Может, это твоя новая цель? – психолог встает и дает понять, что приём окончен.
– Благодарю.
Мы прощаемся.
Я выхожу из кабинета. Я всегда выхожу от неё пустая – вся тяжесть остаётся за дверью, внутри кабинета, она снимает с крючка мои заморочки и больные чувства, которые меня беспокоят даже на бессознательном уровне: иногда мне хочется кричать, это некий вой изнутри. Иногда – спрятаться под одеялом в темноте и одиночестве, но это быстро проходит.
В этот раз, идя по улице, возникло ощущение, что я одна на всём белом свете. Присев на скамейку, сложилась вдвое, практически прижалась животом к бедрам и замерла, в этот момент мне захотелось стать одной общей массой…
Зазвонил телефон, но я не реагировала – мне было всё равно, кто звонит, не была готова говорить. Телефон умолк, но через какое-то время снова зазвонил:
– Привет, мам! Всё хорошо… Как ты?
Мама отвечает, что у неё всё хорошо…
– Я решила, когда закончу с музеем чувств, напишу сценарий фильма, хочу поработать с визуализацией жизни. Ладно, позвоню позже, – отключаюсь и смотрю на свой телефон с сожалением: как жаль, что не могу рассказать маме о том, что творится у меня на душе. Расправив плечи, встаю и тороплюсь домой. Встреча с психологом дала новую цель, теперь надо только действовать.
…Стоит ли начинать всё сначала? Конечно, любое дело нужно начинать с себя. Вот и я для начала решила написать рассказ о себе. Начиная с предков. Цель этой работы – задокументировать прошлое, его влияние на настоящее и будущее. Выделить яркие моменты и то, чему научили меня события.
В этой работе – прежде всего над собой – должна быть главная идея моего будущего. Человек я далеко не простой и давно выстроила отношения с самой собой. Мне очень комфортно в жизни. Я живу в своём мире и дорожу им.
Первый контракт
Я родилась во второй половине двадцатого века в Советском Союзе, в то время у руля великой державы стоял Леонид Ильич Брежнев. 28 лет прожила в сибирской глубинке, в провинциальном городке Колпашево, расположенном на высоком яру правого берега Оби. Река постепенно меняет русло, высокий яр осыпается, и в 1979 году в реку рухнул сталинский могильник, и местная ребятня, первой обнаружившая останки убитых людей, бегала по улицам города с человеческими черепами, надетыми на палку… За полвека яр осыпался, добравшись до скорбного места, и со временем раскрыл преступления «в законе». На центральной улице города в 30-е годы располагался отдел НКВД. Энкавэдэшники ничем не брезговали: смерть носили в руках и топтали ногами, убить человека для них было работой, далеко не ходили, людей стреляли и закапывали себе под ноги… Это было. Давно.
Я – незапланированный ребёнок. Мои родители просто встречались и нравились друг другу, я получилась, как бывает у неосторожных любовников, случайно. Мама хотела от меня избавиться, но по дороге в больницу передумала и решила оставить «в живых». Бабушка по линии отца не верила, что я дочь её сына, пока не увидела меня, а после все её сомнения исчезли.
Мои родители в молодости были очень красивыми: мама – блондинка с синими глазами и миловидным лицом, папа – кудрявый брюнет. У меня хороший род, это я сейчас понимаю, как психолог. В нашем роду нет психических заболеваний, наследственных болезней, у нас даже никто не курит – ни деды, ни мои родители. По молодости я покуривала, но уже давно оставила эту привычку. Как все русские, мы любим выпить. Мы православные, законопослушные и боголюбивые.
По наследству мне передали трудолюбие. Все мои предки были трудяги, большинство – ветераны труда. Врождённая целеустремлённость сделала меня тем, кто я есть. Но по сравнению с предками я менее трудолюбивая. В то время, когда я родилась, не было психологов, были только психиатры. В школе преподавали марксизм-ленинизм как единственно верный вид общественного строя, и атеизм как непоколебимую истину, что нам и насаждалось школьной программой. Мы обязаны были изучать работу съездов Коммунистической партии, для чего – непонятно, но одна из таких книг у меня была.
В школе были дружины октябрят, пионеров, комсомольцев. Я была октябрёнком и пионеркой, но не успела стать комсомолкой, чему очень рада, как говорится – слава Богу. Тогда страна верила в светлое будущее, жила в социалистическом строе, строила коммунизм. В самой проходимой рекреации моей школы висел портрет Ленина с огромной октябрятской звёздочкой и пионерским галстуком, лозунг гласил: «Пионер – это сын комсомола. Пионер – это внук Ильича».
Ежегодные фотографии всего класса снимали исключительно на этом фоне. Хрущёв разоблачил Сталина, мы изучали культ личности вождя народов и над выражением «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» уже язвили в открытую.
…Наш род со стороны мамы и отца пострадал от репрессий Сталина. Мои деды и бабушки были раскулачены и сосланы в Сибирь, все мои предки насильственным образом стали переселенцами и пережили большое горе.
Мамины родители – белорусы – были раскулачены в 1927-м и сосланы в Сибирь, в небольшую деревню Ивановку Томской области. В деревне была одна улица, на ней располагалось шестьдесят дворов, а за околицей текла речка Татош. Дед работал в колхозе, скирдовал лён, бабушка на мельнице молола хлеб. Дед построил большой дом, двор был полон скотины. Прошло время, и на новой земле они стали такими же зажиточными, как и в Белоруссии.
В 1941 году дед ушёл на войну, в одном из боёв был контужен. В 1943-м вернулся домой совсем глухим. В их семье было много детей, моя мама была одиннадцатой, бабушка родила маму в 48 лет. Первой была Маруся, она умерла маленькой. Остальные дети практически все пережили средний возраст. Бабушка – полный кавалер орденов «Мать-героиня», в том числе и Золотой звезды. Моя мама родилась в Ильин день, наверное, поэтому очень боевая.
Дед умер, когда мама училась в восьмом классе. В день смерти отец просил свою любимую Фенечку остаться с ним, но она ушла в школу. На похоронах деда запрягли коня, чтобы везти гроб с телом на кладбище, но конь не мог сдвинуться с места. Эти события мама вряд ли когда-нибудь забудет.
Сейчас от Ивановки и следа не осталось, на её месте раскинулись поля, засеянные пшеницей, и могила деда стёрта с лица земли. Отец деда, мой прадед, прожил 105 лет, в свои 100 лет косил сено и держал большую пасеку.
В деревне была начальная школа до четвёртого класса, дальше мама училась в райцентре и закончила восемь классов. Тяги к знаниям у неё никогда не было, школа больше нужна была для галочки – чтобы получить специальность. По окончании восьми классов вернулась в свою деревню. Все братья и сестры разъехались по городам и райцентрам, мама осталась в большом доме вдвоём с бабушкой.
Мать устроилась почтальоном – возила почту из райцентра в свою деревню на лошади: газеты, журналы, пенсию, банки с кино. По тем временам путь был неблизким – восемнадцать километров. Бригадир колхоза дал почтальону хорошего коня – Черныша. Мама сама его запрягала, летом – в телегу, зимой – в сани. Черныш мог в пути выбросить почтальона из саней и вернуться домой один. Тогда бабушка строго спрашивала: «Черныш, где почтальон?» Черныш фыркал и отворачивался. Бабушка садилась в сани и ехала за почтальоном. Находила его на берегу или на обочине дороги…
Мама вела себя, как хозяйка почты, односельчане сами приходили к ней домой за корреспонденцией. На зарплату мать обустраивала свою деревенскую жизнь, покупала мебель: комод, шифоньер, диван, патефон, выписывала пластинки и устраивала музыкальные вечера.
…Через два года, как мама вернулась в свою деревню и отработала почтальоном, старший брат пригласил бабушку жить к себе в райцентр. Дом в деревне продали, и в возрасте восемнадцати лет мама переехала жить к старшей сестре в город Колпашево, в котором я появилась на свет. Бабушка умерла, когда мне было десять, сын привез её умирать в наш город, всё к той же старшей сестре. Я не могу сказать, что именно унаследовала от неё, но моя младшая сестра носит её имя и унаследовала многодетность, у неё трое детей.
…В городе мама окончила курсы продавцов и устроилась на работу. С подружкой они купили избушку (землянку) в «шанхае» – так назывался густо заселённый район города. Даже я пару месяцев прожила «под землёй». Во всех городах есть свои символичные «шанхаи». Весной с таянием снега в землянке было воды по колено, приходилось ходить в резиновых сапогах. У меня от сырости тело покрылось чирьями, тогда отец перевез маму в квартиру родителей и продал землянку.
…Бабушку, маму отца, сослали в Сибирь из города Бийска Алтайского края, когда она была подростком. Их семью раскулачили – забрали всё, погрузили, как дрова, на баржу и сплавили вниз по реке. Таким методом по программе Сталина заселяли сибирские земли, всё рассчитано было на силу: выносливые доберутся до места, а хилые – ни к чему. Слабые умирали в дороге, их с камнем на шее выбрасывали за борт «белого теплохода». Доехала только треть переселенцев. Баржа причалила у посёлка, и бабушка покинула «белый теплоход».
Прибывшие ссыльные выкопали землянки и стали строить новую жизнь. Коренные жители посёлка были селькупы, это представители северных народов, обычно их называют остяками. Селькупы были безграмотные: не умели читать и писать, но что касается области знания живой природы – крупные специалисты, которым нет равных. Селькупы – прирождённые рыбаки, охотники, слышали лес и знали реку. Мой дед жил в этом посёлке и был охотником, рыбаком. Ко времени приезда бабушки он уже был вдовцом с двумя дочерьми – его жена-селькупка умерла. Исторически так сложилось, что женщины-селькупки часто умирали молодыми, мужчины рано становились вдовцами. Эту версию мне подтвердила краевед в зале музея истории селькупов.
Тогда дед положил глаз на мою бабушку. Бабушка была ссыльная – подневольная, каждый день работала за трудодни. Оплата была фиксированной: трудодень – галочка в трудовой, что день отработан, значит, в тюрьму не посадят. Работу выдавали и как повинность, и как награду. Все зависело от вида работы. Условия для ссыльных были простые: вступаешь в брак с местным аборигеном – получаешь свободу, но не паспорт. Единственный человек с паспортом в нашем роду во времена Сталина был мой дед-селькуп. У всех ссыльных переселенцев отнимали паспорта. У людей того времени свободы не было ни в каком виде.
Так моя бабушка оказалась замужем за селькупом. Селькупы занесены в списки, как вымирающая нация. Они имеют право получить участок реки, леса, чтобы законно рыбачить и охотиться без ограничений. Свидетельство о рождении деда хранится у нас, оно выдано в 1904 году, внизу документа – печать православной церкви, а вверху надпись – «Народный комиссариат ”Пролетарии всех стран, соединяйтесь„».
Родителей деда звали Фёкла Мартыновна, Викул Евстафиевич (так написано в документе).
Дед с бабушкой прожили всю жизнь вместе. На мой взгляд, они прожили как чужие люди, даже под разными фамилиями, каждый был сам по себе. Родили пятеро детей, мой отец – самый младший. Володенька, старший, умер маленьким. Бабушка всех своих детей ласково называла по имени. Когда началась Великая Отечественная война, дед получил бронь. Всю войну он охотился и рыбачил для фронта. У него был план заготовок, и каждый месяц он добывал несколько тонн рыбы, стрелял медведей, лосей, ставил ловушки на зайца, лису, норку. Мой дед был настоящим «хозяином тайги».
Когда я повзрослела, у меня случайно состоялся разговор с профессиональным охотником из тех мест. Он сказал: «Твой дед был выдающимся охотником! Таких больше нет и не будет». Я никогда не питала тёплых чувств к деду, но в этот момент воспылала гордостью за него. Уверена, что унаследовала от деда нюх охотника и рыбака, я отлавливаю в людях «зверей» и «рыбок».
В 1950 году семья отца в полном составе переехала в город. Отцу было два года. Они поселилась в районе «шанхая», во «вшивых банях». Сейчас этот район стал другим, но там мои родители начинали городскую жизнь. Отец с ранних лет проводил время с дедом на реке. Они уезжали далеко вверх по руслу реки, ловили бревна, которые сплавлялись течением, собирали плот и сплавлялись на нём вниз по реке до города. В это время на плоту горел костёр, они ловили рыбу и варили уху. Став взрослым, отец не понимает, как дед всё это делал, ведь река Обь глубокая, широкая, с сильным течением и непрерывным судоходством, так как дед управлял плотом? Впоследствии плот служил дровами в их доме.
…Сыновья выросли в сильных и видных мужчин. Мой отец и его братья были завидными женихами в городе. Они работали и увлекались рыбалкой и охотой, любовь к реке – их наследие. Разбуди отца в любое время с предложением поехать на реку, он без вопросов соберётся. В доме у нас всегда были лодки, моторы, сети, ружья…
Ближе всех на свете мне была бабушка, мама отца. Её я очень любила. Она показала мне, что такое верность, преданность отношений, терпение и тихая любовь. Она заботилась обо мне без излишеств. Бабушка была очень богата, но её финансовое состояние было какой-то пустотой, точно так же, как и дед в доме. Есть дед и есть, и никакого толку от деда и денег бабушки. У бабушки в спальне стоял сундук под замком, как сейф, в нём складировались пачки денег, отрезы материалов, пуховые шали и одежда «на смерть». Она часто говорила: «Когда умру, похороните меня в этой одежде». Хорошо помню байковую белую сорочку, чулки, платок…
Тогда слово «смерть» для меня стало чем-то ужасным. Я боялась смерти бабушки, при этом по возможности воровала у неё рубль, чтобы купить конфет. Чуть больше ста грамм «Метелицы», ровно десять штук, иногда девять. Конфеты стоили восемь рублей за килограмм. Мне было стыдно – не за воровство, деньги были фантиками, стыдно, что ела конфеты одна. Я бы с удовольствием поделилась, но не знала, как объяснить, где их взяла… Не хотела врать. На рубль можно было купить много других конфет, но мне нравилась именно «Метелица».
…Мои родители были самой обыкновенной супружеской парой. За всё время существования нашей семьи мы жили на двух квартирах, не считая избушки в «шанхае». Первая квартира была маленькой, в центре города, через дорогу практически в трёхстах метрах от бабушки, я часто бегала между нашими домами. Как-то тёплым летним вечером мама отправила меня к бабушке за бигудями. Мне было четыре года. Я была одета в лёгкое платьице и сандалики. Ко мне подошёл мужик, взял меня на руки и понёс в сторону городского парка. Не помню, как он выглядел, но хорошо помню, как плакала, уткнувшись в его левое плечо. Это увидела знакомая моей бабушки и сразу поняла, что происходит. Стала преследовать его и настойчиво требовать, чтобы он меня отпустил. Говорила: «Это Любина внучка!»
Маньяк понял, что не вариант, хоть и не сразу, но отпустил. Старушка увела меня к бабушке и рассказала о произошедшем. После мой отец начал на него охоту – приводил домой многих на опознание. Однажды вечером он привёл Его. Я сразу узнала, меня обуял дикий страх, и я спряталась в нише серванта. Не знаю, что папа с ним сделал, но точно знаю, что ангел-хранитель в виде старушки уберёг меня от насилия и ранней смерти. Во все времена маленькие дети находятся в зоне риска извращенцев-маньяков.
…Моё детство можно назвать счастливым до восьми лет. Мама с папой жили хорошо: мама работала продавцом в продуктовом магазине, отец – водителем в огромном геофизическом тресте. Он часто забирал меня из детского сада, мы шли домой, топили печку и готовили ужин. Потом встречали маму с работы. Отец нёс полные сумки вкусной еды, но меня интересовали только сладости. Как-то зимой мы встретили маму, папа нёс на плече большой арбуз, около дома поскользнулся и упал. Арбуз раскололся на части, я хотела плакать, но родители засмеялись. Кто-то, уже не помню, кто именно, сходил домой и принёс большую миску, мы собрали крупные части арбуза, пришли домой, сели на пол и ели арбуз ложкой.
Частенько втроём ходили в кино, там мне покупали сладости. А зимой мы всей семьёй лепили пельмени, для меня была отдельная порция галушек: я не любила мясо и ела только тесто.
Вообще, я всегда была сладкоежкой, меня невозможно было заставить проглотить что-то существенное, единственное, что ела с удовольствием – это «посылка от зайчика», и неважно, что в ней было. Когда отец уезжал в командировку, мама всегда собирала ему еду с собой, что там было, я не видела, но когда он возвращался, давал мне яичко или колбасу как посылку «от зайчика». Всё это я уминала с большим аппетитом, было очень вкусно.
Бабушка всегда жаловалась на мою вредность – я была очень вредная и таковой осталась по сей день. Она возила меня в сад на санках, я ещё плохо ходила, но мне нужно было идти пешком, уже тогда у меня была своя позиция. Мои дорожные приключения бабушка вспоминала всегда.
За сараями у бабушки был питомник, во времена Сталина там выращивали овощи: помидоры, огурцы, но со сменой верхов корневая система полей тоже менялась. Хрущёв засадил поля кукурузой в промышленных масштабах, но в Сибири кукуруза никогда не была чем-то привлекательным, не помню, чтобы мы в детстве питались ею, для нас она была силосом. Мы играли в прятки на кукурузных плантациях до тех пор, пока мальчик лет 5-6, мой ровесник, не попал под уборочный комбайн. В тот год на поле собирали части его тела. Он жил через два дома от нас. Бабушка запретила ходить на похороны, я не пошла и до сих пор, если есть возможность не ходить, не посещаю такие мероприятия. После той трагедии все поля выкосили и построили на этом месте огромный жилой микрорайон «Геолог», в памяти горожан он так и остался «питомником».
…Я росла, ходила в детский сад, родители работали. Отцу дали квартиру рядом с его работой. Это был крайний дом в конце улицы в частном секторе. Дальше была воинская часть – стройбат, а через дорогу напротив – космическая часть. Две части находились за забором друг друга. В стройбате служили в основном узбеки, таджики, киргизы… Они строили дома для офицеров – воинский городок, утром строем уходили на стройку, вечером возвращались. С тех времён к узбекам, таджикам, киргизам у меня сформировалось отношение, как к братьям нашим меньшим. Они во все времена строили наши города.
В нашем доме не было удобств, только холодная вода в кране. Отец заготавливал дрова, мы топили печку. На печке жарили картофельные печёнки – это было наше барбекю. Летом сажали огород, зимой – чистили снег. У нас был кинопроектор, и мы смотрели кино на большом экране стены, «как в кинотеатре». Многие жители нашей улицы приходили к нам. Если это была весёлая комедия, то наш дом наполнялся громким смехом.
Когда мне было лет 5-6, у меня откуда-то появился взрослый велосипед. Наверное, его кто-то отдал мне или просто выкинул. Велосипед был страшный и больше меня в два раза, я ездила на нём под рамой. Ранней весной, вероятно, был выходной день, родители копались в огороде, а я каталась по улице в большой компании детей-соседей. На велосипеде слетела цепь, я прикатила его к отцу: «Папа, отремонтируй мне цепь, я тороплюсь», – отец подошёл, взял велосипед и разбил его об угол дома, велосипед сложился пополам. Мама сказала ему, что он дурак, я заплакала и убежала домой, а велосипед навсегда вернулся на помойку. На следующий день у меня появился красный новенький велосипед-подросток, я была очень счастлива. Он мне прослужил лет пять.
Однажды мама по моей просьбе купила мне сандалии, такие были у многих девчонок на нашей улице. К нам в гости пришла бабушка, увидела эти сандалики и, придя в ужас, заявила: «Немедленно сними эти посмертные тапочки, в таких только нищих хоронят, чтобы больше никогда не видела их на тебе!» Я действительно их больше не надевала, не знаю их дальнейшую судьбу, мы не жили богато, но носить что попало – был не наш вариант.
Моя подруга родилась и выросла в Москве, её папа был архитектором, мама работала на телевидении. В её жизни было время, когда она не ходила в школу две недели, потому что у неё не было сапожек. Представить себе не могу ситуацию, чтобы я сидела дома, потому что мне нечего было надеть. Я не любила детский сад, но вынуждена была регулярно его посещать. На выпускном вечере всем девочкам в группе подарили по кукле Золушка. Эта кукла стала большой любовью моего детства, до сих пор вспоминаю её. Я была с ней до четвёртого класса, берегла её. Потом одноклассница обманом забрала её у меня: сказала моему отцу, что я обещала ей подарить куклу. Меня в это время не было дома, и отец отдал мою Золушку ей. Я очень скучала по кукле, отец откупался от меня и давал кучу денег. Я покупала десяток кукол, но ни одна не заменила мне Её, а забрать куклу обратно мне было стыдно. Это сейчас я могу сказать «верни!», а тогда не хотела обижать подружку. У каждого человека есть вещи, которые невозможно заменить ничем: душой прикипаешь, переживаешь душевную радость, а без неё – печаль, тоску. Я грустила по своей кукле, что-то было в ней дорогое и важное для меня.
Я очень хотела братика или сестрёнку. Когда мне было восемь лет, мама родила сестрёнку. Она родилась семимесячная, недоношенная, они с мамой долго лежали в больнице. Отец в это время затеял дома капитальный ремонт, поэтому я жила у бабушки. У нас дома работала бригада строителей, и я изредка по заданию бабушки приезжала на велосипеде домой с проверкой. В одну из таких инспекций я зашла в дом и поняла, что-то не так. Дома в это время никого не было, посреди комнаты стояли строительные леса, но я почувствовала какую-то пустоту, что-то ценное покинуло наш дом. До сих пор помню этот июньский день, своё чувство, температуру и запах воздуха, тишину и «одиночество» большой комнаты.
Через месяц маму с сестрой выписали из больницы. Я вернулась жить домой, и отец стал редким гостем в нашем доме. Мама сказала, что у отца появилась другая женщина, но тогда я ещё не совсем поняла, что это такое. Отец приезжал домой, привозил коробки мороженого, ящики пепси. У нас всё было коробками, ящиками, сундуками. Если рыба – то большая ванна осетрины, но и рыбу я тоже не любила. Отец всё привозил и уезжал, я всегда очень его ждала и скучала. В каникулы он брал меня с собой в командировки. Однажды я спросила его: «Почему ты ушёл от нас?» Он ответил: «Когда вырастешь, скажу!» Но так и не сказал, да и не важно…
Когда я выросла, один из высокопоставленных начальников треста сказал, что мой отец был «элитным» водителем. Мама говорит, он очень много работал. Поначалу мы часто ездили вдвоём на моторной лодке на рыбалку, ночевали в палатках в спальниках. Иногда я просыпалась ночью от холода и перебиралась к отцу в спальник. Прижималась к нему и сладко засыпала – это было самое тёплое место на Земле.
В школу я пошла без удовольствия. Но мне очень повезло с первой учительницей – Валентиной Семеновной, это выдающаяся женщина. Уже в первом классе я поняла, кто такой интеллигентный и образованный человек. Учительница никогда не переходила на личности, для каждого могла подобрать нужное, важное слово. Она умела раскрыть каждого ученика, для неё нам всем хотелось быть лучше, муштровала нас для конкурсов «Строя и песни», и первые места нам были обеспечены. Мне и сейчас иногда хочется оказаться в том времени – втором или третьем классе. В этих классах мы учились во вторую смену, я сидела на предпоследней парте у окна с Игорем Сварцевичем по кличке Сапеля. Иногда Валентина Семёновна оставляла нас после уроков, чтобы рассказать интересную историю. В классе в это время наступала тишина, все любили этот момент. За окном обычно было темно и холодно, слышно было, как шумят деревья и ветер стучится в окна класса: школа расположена на опушке леса.
Валентина Семёновна почти шёпотом говорила: «Ну, слушайте…», и мы слушали, затаив дыхание. С тех пор я очень люблю слушать интересных, увлечённых людей – в голове рождаются картинки, образы… Встретить человека, которого интересно слушать, – большая удача. У меня есть подруга Лена, иногда она читает разные произведения, обожаю слушать рассказы Зощенко в её исполнении. Лена озвучила мой мультфильм «Дело адвоката», получилось у неё, по-моему, отлично. После озвучки мультфильма я стала её называть «Приглашённая звезда». Мультфильм можно посмотреть на сайте sureva.ru
…Единственное большое моё достижение в школе было во втором классе. Валентина Семёновна за два дня до новогодних каникул сказала: «У того, кто сейчас сдаст таблицу умножения без единой ошибки, прямо сегодня начнутся каникулы». Я встала и вышла к доске. Меня аттестовала отличница, у меня всё было безупречно. Валентина Семёновна сказала, что я «молодца!» и сдержала своё обещание. На следующий день мои одноклассники шли в школу, а я каталась на коньках. Это был самый счастливый момент за всё время учёбы в школе. Больше у меня таких преимуществ перед одноклассниками не было никогда.
Весь первый класс и до весны второго в определённые дни мне нужно было ходить на приём к логопеду. В моём произношении слов и звуков совершенно отсутствовала буква «Р», вместо неё я говорила «Л»: «здЛавствуйте», «коЛобка», «Лыба». В результате писала с ошибками так же, как и говорила, и логопед был моим наказанием. Говорила я так, потому что мама так со мной разговаривала: выражая свою любовь, она сюсюкала. Хорошо помню тот день, когда логопед, пожилая, невысокого роста полная женщина с калачиком волос на голове, усадив меня напротив большого зеркала, показывала, в каком положении должен быть язык при произношении звука «Р»: в руках у неё была железная палочка врача, с помощью которой осматривают горло. Мы сидели вдвоём в кабинете, и она долго правила мои звуки. В конце приёма сказала: «Больше ко мне приходить не надо, у тебя появился звук «Р», дальше справишься сама». И я действительно справилась. После её «мастер-класса» я шла, домой, р-р-рыча от счастья.
Классная руководительница в школе часто называла меня «тепличным цветочком», и она была отчасти права, я была цветочком до тех пор, пока у нас была полная семья. Все тряслись надо мной, а потом резко бросили – каждый стал заниматься собой, но во мне навсегда остался тот маленький ребёнок, за которым если не приглядеть, он сам не справится, потому что не умеет этого делать.
С одноклассниками у меня были конфликты только в начальной школе. В третьем классе они объявили мне бойкот – со мной не разговаривал весь класс, я обидела Наташу Голицыну. Даже хотели побить и, собравшись после уроков, окружили со всех сторон плотным кольцом. Я не испугалась, но сделала вывод, что нельзя так себя вести. Девочки выпустили стенгазету обо мне: какая я разбойница и драчунья. Газета провисела в классе всего пару часов, потом я её сняла и порвала. Валентина Семёновна только прицельным взглядом отреагировала на это событие, хорошо помню тот оценивающий/сожалеющий взгляд: она посмотрела на стенгазету и на меня, но не сказала ни слова. Мне было очень стыдно перед ней – тогда я поняла, что быть героем такой газеты – позор. Всегда понимала её с одного взгляда, совсем не требовалось слов. Дальше мои конфликты со сверстниками были редким исключением – в частном порядке.
Наш дом находился в невыгодном для меня положении: когда все учителя шли в школу или из школы, они случайно встречали мою маму, она шла из дома либо домой. Ей даже не надо было ходить на собрания, потому что преподаватели рассказывали ей все обо мне по пути. На нашей улице жила моя одноклассница. Именно соседство и обучение в одном классе стало причиной нашей дружбы. Они жили вчетвером: бабушка, муж бабушки, мама и дочь. Когда нам было девять-десять лет, её мама родила сына от мужа бабушки. Я случайно услышала об этом от взрослых и спросила её: «Отец мальчика – ваш дед?» «Нет, – ответила она, – сейчас есть таблетки, принимаешь их и беременеешь». О нашем разговоре она рассказала своему семейству, а уже они – всем, выставив себя на смех. Из-за этого у меня были неприятности: её бабка с матерью прибежали к нам домой и закатили истерику с визгом и угрозами. После мы с ней не общались какое-то время. Сейчас понимаю, что я не имела права спрашивать её об этом, потому что это не наше с ней дело.
В доме этой одноклассницы всегда пахло вкусными пирогами, была идеальная чистота не только в комнатах и сенях, а даже далеко за оградой дома. В восемь утра снежные дорожки около их дома были вычищены и выметены так, что снега не оставалось даже на подошве обуви; летом в их палисаднике изумительно цвело множество разных цветов. Эту одноклассницу мои однокашники не любили, так же, как и девчонки на нашей улице. Если кто-то её нечаянно обижал, она жаловалась своему семейству. Бабка с матерью бурно реагировали на обиду и караулили обидчиков. Они всем обещали «ноги вырвать и спички вставить». Поэтому с девочкой все старались быть аккуратными и никто особо не дружил. Про спички вместо ног я часто слышала и в свой адрес – у нас с ней были хронически нестабильные отношения.
В пятом классе на её день рождения мы с ней решили поставить кукольный спектакль «Чебурашка» – каждый день после школы репетировали, сшили куклам костюмы, сделали пригласительные билеты для её гостей. В билете было указано название спектакля и время начала представления. Накануне своего дня рождения она поставила меня перед фактом: «Спектакль отменяется. Мы не будем его показывать гостям». Мне стало обидно, ведь мы много времени репетировали, а теперь оказалось, всё напрасно. Когда наступил день её рождения, я уехала к бабушке. Даже не могу объяснить причину своего отсутствия, может это был протест, может обида… На дни рождения у нас всегда собиралась большая компания девчонок с улицы. В этот день именинница задержала начало своего праздника и всюду искала меня. Девочки мне сказали, что она сильно плакала, переживая, что я не пришла. Мне было стыдно, я сожалела, что так поступила. Но тогда я поняла, что если мне говорят «нет», это – нет. Я с лёгкостью принимаю любое «нет» и иду дальше.
Позже она влюбилась в нашего одноклассника и страдала от неразделённых чувств. Я придумала легенду, будто мне рассказывает мой сосед Сапеля, что она нравится этому мальчику. Конечно, это было не так, и вскоре мой обман открылся. Сапеля на меня обиделся, и её любимец тоже не понял. После этого мы с ней не общались какое-то время, но потом всё как всегда – самая крепкая дружба, и опять на время.
Окончив восемь классов, я ушла из школы в училище, она пошла в девятый класс, мы практически перестали общаться. Встречались случайно, обменивались фразами «привет!», «как дела?». На свою свадьбу она меня пригласила, а я её – нет. Странная у неё судьба: родила ребёнка после десятого класса от солдата из космических войск. Они всей семьёй стояли у забора воинской части с тарелками пирогов и ждали своего солдата. Солдат пироги съел, ребёнка зачал, службу отслужил и… уехал домой. Допускаю, что с чувством выполненного долга перед отечеством. Она не получила образования, вышла замуж на пару недель. Супруг пришёл жить в их дом, вскоре они все передрались и выгнали молодожёна из адова дома.
Время шло, старики старели, сначала умер дед, потом бабка. И остались в доме четверо: её мать с сыном и она со своим сыном. Спиртное вошло в каждодневный рацион, в доме стало грязно, запах пирогов выветрился, простыни почернели. Дорожки от снега уже никто не чистил: ходили по сугробам и протаптывали узкие тропки к двери, летом бурьян украшал их огород. Мать быстро спилась и умерла. Одноклассница стала хозяйкой в доме, а её младший брат – хозяином. Они жили как муж с женой, а дом рушился. Усыновили двоих детей, чтобы получать деньги, но позже детей у них отобрали.
Моя мама рассказывала: «Видела бы ты, какой это ужас, когда детей забирали, она пьяная на четвереньках ползёт по тротуару к калитке, плачет, просит комиссию оставить детей, признаётся в любви им…»
Они не работали, стали воровать коров на пастбищах и торговать парным мясом. Их судили. Тогда они решили начать новую жизнь – продали дом и уехали из города. А там, куда уехали, её сына посадили в тюрьму. Когда родители убивают животных, их дети впоследствии убивают людей. Так у них и случилось.
Они помотались по белому свету и осели в сельской местности. Там она вышла замуж за мужчину моложе себя, и насколько я знаю, у неё сейчас всё хорошо, своё хозяйство, большая семья.
Я рада за неё и желаю, чтобы «спектакль», к которому она готовится, не сорвался по её вине перед показом. Каждый человек «репетирует» в жизни что-то своё оригинальное, прежде чем показать другим. Именно она научила меня работать, засучив рукава. Летом на каникулах мы красили их забор в палисаднике, и она сказала: «Нельзя работать спустя рукава» – и засучила мне рукава на кофточке. Позже я приняла это выражение как отношение к жизни во всём.
Прочитав «Сто лет одиночества», я провела тонкую параллель между героями Маркеса и семьёй одноклассницы: не стало одного человека – вымер весь род. Несколько поколений держатся на одном человеке. Род сначала вымер духовно, нравственно, именно нравственно они начали катиться в пропасть. Но почему? Ведь всю свою сознательную жизнь они жили в чистоте и заботе, так почему порядок во всём не стал частью их самих? Возможно, в их доме всё держалось на озлобленности и страхе. Они все были очень одиноки, каждый – сам по себе. Бабка всё везла на себе и держала в своих руках на злости, пока были силы, а когда она ослабла – единственная дочь выкинула её в окно (в прямом смысле). Их жизнь была неправильной – в доме была чистота, но никогда не было духовного порядка. Одноклассница была сама по себе хорошая девочка, но она всегда жила оглядкой, всего боялась… Не было у неё своего мнения – отняли в детстве, не было и характера: вот как важно иметь характер, чтобы быть личностью. Сколько я её помню, она никогда не была личностью, не дали.
Но вернёмся в школу. Через три года Валентина Семёновна выпустила нас в четвёртый класс и началась средняя школа – это был ужас. Если начальная школа была для меня идеалом, когда не задаёшь вопрос «зачем», то средняя школа была наказанием, сущей каторгой. В основном я была предоставлена сама себе: со мной никто не делал домашнее задание, никто не ждал дома, и редкий учитель в школе был мне интересен. К тому же в девять-десять лет я поняла суть семейного положения: ощутила всю тяжесть развода родителей, у меня началась депрессия – меня ничего не радовало.
Единственная из учителей – Нина Александровна, которая преподавала английский, – обратила на меня внимание: однажды после урока попросила меня остаться в классе и поинтересовалась, почему я не смеюсь, когда смеётся весь класс. Я ответила, что мне совсем не смешно, не хотела ничего объяснять. Она посмотрела на меня и ничего не сказала. Уверена: англичанка поняла, что у меня это очень глубоко. Я не смеялась несколько лет и всегда ждала отца, но он приезжал всё реже и реже.
Развод родителей испортил мой характер, я быстро повзрослела и озлобилась, часто была со многими на грани порчи отношений. Меня никто не учил тому, что такое хорошо и что такое плохо. Ребёнку, как в менеджменте, необходимо планировать его время, ставить задачи, фиксировать цели, контролировать, объяснять, давать обратную связь (хвалить-ругать). Это позволит скорректировать характер и воспитать отношения с миром и с самим собой. Но одно о себе могу сказать точно, характер у меня был всегда.
Ужас того времени заключался в том, что мне было плохо дома, но в школе было ещё хуже. Несмотря на свою нелюбовь к школе, я принимала активное участие во всех школьных мероприятиях, чтобы как-то занять себя: была пионервожатой, собирала металлолом, макулатуру. Меня награждали грамотами, были даже медальки. Посещала многие кружки и секции, часто их меняла, потому что быстро пропадал интерес.
В школе была удивительная учительница истории – Елена Карловна. Её урок всегда был для меня полётом фантазии: мы представляли себя то феодалами, то рабами, то царями… Я с большим удовольствием погружалась в историю и однажды сказала Елене Карловне, что у неё потрясающая фантазия. Учительница засмеялась и после этого разговора стала называть меня «моя фантазия». При встрече с мамой спрашивала: «Как там моя фантазия поживает?», даже спустя много лет после того, как я покинула школу.
В школе я придумала себе мир, в котором наша семья была в полном составе, и мы жили счастливо. Эта иллюзия спасала меня. Я рассказывала всем, как нам хорошо с мамой и папой, как весело и плодотворно мы проводим время. Но моя мама рассказала классной руководительнице, что отец ушёл от нас. Эта «классная» была из серии людей, от которых, если встретишь на улице, хочется отвернуться, стать незаметной. Она высмеивала всё, издевалась над нами. На её уроках я чувствовала себя ничтожеством…
Однажды она сказала при всём классе: «Что ты врёшь про отца, я всё знаю! Он давно не живёт с вами…» Это было сказано с такой злостью и удовольствием от того, что вывела меня на чистую воду, что я горько заплакала. Моя печаль была очень горькой: я не врала – это был мой мир. Эта старая учительница была ужасом моей школьной жизни. Она преподавала русский язык и литературу. Казалось бы, литература – такой предмет, который должен был её воспитать, сделать интересной, доброй, благородной, но… этого не случилось. Ни одного произведения, изучаемого на её уроках, не могу припомнить, как интересное открытие. В восьмом классе она наорала на Валерку Деева, а тот просто сказал ей: «Пошла на…..!» и вышел из класса. Одномоментно аудиторию накрыла страшная тишина, классная стала заикаться, но не нашла слов, чтобы ему ответить: поняла, что перегнула палку. Ни один из нас не сказал бы так в силу воспитания и страха перед ней. Прежде всего – страха, в котором она нас держала. Эта была старая бабка, всё её тело было морщинистое, руки тряслись, когда она тыкала своим кривым пальцем, указывая на кого-либо.
После общения с этой «учительницей» я научилась чувствовать человека в плане эмоционального комфорта рядом с ним. Я чётко ощущаю, КАКОВО мне рядом с человеком и нахожу причины этих состояний, почему мне хорошо или почему некомфортно. Привычной пыткой для «классной», которая обожала называть нас «тепличными цветочками», было публично, с издёвкой спрашивать у меня с подругой, «из какого мы модного зала вышли?!» В этот момент меня подмывало ответить в том роде, что, мол, тебя уж точно даже в коридор никто не пустят, не то что в модный зал, но я, конечно же, отмалчивалась. В ярость её приводили украшения на девочках, например, колечко на пальце. Тогда она трясла своим крючковатым пальцем, указывая на свое кольцо и упрекая, что та или иная девица надела кольцо «шишре» (именно так она говорила), чем у неё.
Однажды своему клиенту я сказала: «Я бы не хотела иметь такого друга, как ты. Рядом с тобой некомфортно». Позже он отметил, что я обидела его, но цели обидеть у меня не было, и я объяснила причину. Он провёл большую работу над собой, и теперь вспоминаю о нём с улыбкой на лице и радостью. Его зовут Дмитрием.
Ко мне на приём приходит много клиентов с историями, похожими на мою. Конфликт в семье, развод родителей люди несут тяжёлым грузом через всю свою жизнь. В детстве большинство детей придумывают свой мир и живут в нём – так легче выжить, не озлобиться и жить надеждой и мечтой. Если ребёнка заслуженно или незаслуженно обижать, каждый раз после говоря: «Прости, я больше не буду», он обязательно будет прощать и верить, что всё будет хорошо. Ребёнок уверен, если взрослый сказал, значит, так и есть. Но эту непоколебимую веру в лучшее легко разрушить, продолжая обижать и обманывать. Один из моих клиентов, который провёл своё детство и юность на море, рассказал, что его отец был горьким пьяницей, обижал жену и старую мать, у которой силой отнимал всю пенсию, чтобы купить спиртное. Ребёнком он не мог оказать отцу сопротивления и тогда придумал красивую легенду: всем рассказывал о подвигах отца – капитана дальнего плавания, в красивой морской форме покоряющего океаны с преданной командой моряков. В своих мечтах встречал отца-героя на высоком берегу вместе с мамой из дальнего рейса. В своём придуманном мире мой клиент любил отца и гордился им. Идеализировав своего недостойного родителя, он спасся, – стал замечательным отцом и хорошим мужем.
Но в своем воображаемом мире я не придумывала никому рангов, просто представляла, как нам хорошо от того, что мы вместе. В то время мой дядька работал в рыбоохране, и часто по выходным мы ездили на катере рыбоохраны куда-нибудь в дальний лес по грибы-ягоды. Тогда я всем рассказывала, как управляла штурвалом катера, что было правдой. С десяти лет я управляла автомобилем, обычно на загородной дороге. Бывало, при выезде из города нас обгоняла машина – все, как полагается: отец за рулём, мой скучающий одноклассник – на заднем сиденьи, я же в то время уже вовсю рулила по жизни.
Сейчас у меня есть «милый друг», ему уже за восемьдесят. У него есть семья: хорошая жена, дочь, рождённая, когда ему было шестьдесят. Он на пенсии и много пишет, изредка мы встречаемся за чашкой кофе. Недавно он прочёл свою новую работу «Рапсодия в эфире». «Милый друг» читает мне свои опусы по телефону. Когда он закончил чтение, я спросила его: «Вы очень одиноки?»
– Да, – ответил он, – я никому не нужен. Все мои друзья покинули этот мир, а дома каждый сам по себе.
«Милый друг» живёт в виртуальном мире, круглые сутки просиживая в интернете. Сначала он придумал себе человека, с которым они нужны друг другу, а потом нашел Её в Сети. Теперь посвящает ей стихи и ревностно «заботится» о ней. Он также напридумывал о ней всё до мельчайших деталей, как и я в своих детских мечтах, в том своём мире, где мама или отец заботливо укрывают меня тёплым одеялом и желают спокойной ночи. Мир грёз моих клиентов, их рассказы об одиночестве с раннего детства и мир моего «милого друга», где он накрывает свою подругу пледом, носит ей кофе в постель, ждёт встречи, ворчит, что она много работает и мало отдыхает, – это тот самый мир иллюзий, в который можно погрузиться в абсолютно любом возрасте, потому что он… спасает.
Знаете, как выглядит ещё одно одиночество мегаполиса? Лично видела. У него кто-то был раньше. Близкий ли, далекий, но был! Как вариант – родители, супруг, работа… Но в какой-то момент не стало. Оно живет за закрытой дверью год, два, можно сказать, пролезает в замочную скважину, чтобы выйти из квартиры незамеченным, но наступает момент, когда обессиленный и истощённый открывает дверь настежь. Соседи спрашивают: «Что случилось?»
Одиночество отвечает: «Меня ограбили…» Выясняется, что в «замочную скважину» пролезла «белочка», белая горячка: в квартире хаос, спит, как собачка на коврике на полу, стоять на ногах нет сил, одолели болезни, отсутствие еды… Соседей просит купить алкоголь и табак, при этом с деньгами у него все хорошо. Рассказывает приметы грабителей и указывает пальцем на кресло, рассказывая, что в нём сидит ещё тот… в маске… шерстяной… Соседи вызывают скорую, его увозят в больницу нормализовать состояние. И всё, соседи становятся врагами. Чуть позже он умирает за закрытой дверью, и соседи реагируют на запах, который становится невыносим…
Безмерно мало надо человеку —
Вода и хлеб,
Трава и снег.
И знать, что где-то
Ждёт…
Точно такой же человек.
(автор неизвестен)
***
Отец познакомил меня со своей женщиной. Какое-то время я скрывала наше знакомство от мамы: не хотела обижать, но всё открылось. Мама ругалась. У неё тоже были мужчины, и она стала редким гостем в доме на окраине, приходила только переночевать. Я хотела, чтобы она была счастлива, но, возвращаясь из школы домой, боялась переступить порог своего одиночества.
В этом доме у меня накопилось много страхов. Я мучительно ждала выходных, чтобы уйти к бабушке. Она была для меня спасательным кругом – окружила заботой, вниманием, контролировала в учёбе. Вплоть до четвёртого класса вестником обо мне у неё была «сорока», которую я всюду искала. У меня не возникало сомнений, что «сорока» прилетает к ней и всё-всё рассказывает: про оценки, поведение в школе… Чуть повзрослев, поняла, что «сорокой» была мама, которая сообщала всё по телефону.
С раннего детства время перед сном стало для меня особенным: накрываясь одеялом, мечтала – это был мой мир… Мечты стали традицией, особым ритуалом. И сейчас, перед тем как заснуть, я просматриваю, как на киноплёнке, сюжеты своих фантазий.
В детстве велосипед был сказочной мечтой: оказавшись в постели, я думала только о велосипеде, представляла, какой он красивый, как мчусь, чувствую скорость и ветер…
Также был период, когда я хотела умереть, только понарошку, чтобы мама обратила на меня внимание. Представляла себе, как лежу в гробу посреди нашей большой комнаты, а мама сидит рядом и плачет. На улице ночь, в комнате горит свет, и только мы вдвоём. В финале я должна была ожить, обязательно, а мама – обрадоваться. Мне было себя очень жалко, я чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Со временем чувство жалости прошло, и на любой удар судьбы не вопрошаю, как один из моих клиентов: «За что? Почему именно я?!» – у меня нет особого отношения к себе. А одиночество стало моим спутником.
Один мой клиент в двенадцать лет пережил экзистенциональный (острый) опыт собственной смерти: представил, как его закапывают в могилу. В результате этого переживания потерял смысл в жизни: «Зачем всё это, если меня закопают?!» Собственные похороны длятся больше двадцати лет: он методично закапывает себя и отношения с близкими людьми. Мужчине тридцати пяти лет, но не способный принимать волевые решения в жизни: второй брак развалился, уволили с работы…
…Всё детство я занималась спортом на любительском уровне и, бывало, выигрывала на городских соревнованиях по лыжам. В шестом классе у нас была красивая игра в баскетбол – лучшая игра в моей жизни. Команда девочек нашего класса в школьном турнире заняла первое место. Лидерами в команде были мы с Леной, спортсменкой-разрядницей, остальные девочки были на площадке для количества. Лена жила в другом районе, далеко от школы, и в окне между уроками мы обычно шли ко мне – пообедать. Мне нравилось с ней жарить картошку. Мы готовили, ели, возвращались на занятия. В школе мы практически не общались, только здоровались, у нас сложились скорее деловые и приятельские отношения.
…Недавно Лена мне написала: «Наташка, знаешь, одно из моих очень уютно-тепло-кайфовых воспоминаний-состояний есть благодаря тебе и с тобой напополам. Это было в конце зимы или очень ранней весной, где-то в 4-м классе, точно не помню. Мы с тобой с умеренного морозца у тебя дома болтаем и едим невероятно вкусные яблоки, очень похожие на джонатан, но мельче и более густого вкуса. Как было ХОРОШО! Спасибо тебе. Это не единственное, но почему-то самое любимое».
Так вот: про яблоки ничего не помню, а вот жареная картошка в её компании была потрясающей!
…В городской газете печатали результаты прошедших соревнований, и моя фамилия иногда появлялась в списке победителей. Бабушка была счастлива, когда соседи приносили ей свежую газету и читали обо мне. Посмаковав в компании соседей мой успех, она убирала газету в сундук. Радость бабушки была моей мотивацией стараться во всём.
В выходной день, укладываясь спать на перине и прижимаясь к ней, я думала: «Только не умирай!» Где-то глубоко внутри меня был страх, что она может умереть ночью, когда мы вместе. Утром я просыпалась от запаха блинов, доносящегося с кухни, – в воскресенье мы завтракали горячими блинчиками. Во второй половине дня бабушка провожала меня домой. Мы ходили одним и тем же маршрутом: читали молитву и заходили в кафе купить пирожные.
В понедельник начиналась моя школьная повинность. Был у нас тогда предмет – атеизм, на котором моя любимая учительница истории Елена Карловна рассказала о том, как старушки становятся жертвами обмана священников. Бабушек заманивают в церковь и обманом выманивают у них деньги. В советское время было обесценивание церкви и хула на Бога. После этого заявления учительницы я сказала бабушке, что Бога нет, а есть обман. Она посмотрела таким добрым взглядом, будто сам Бог в ту минуту смотрел мне в глаза. Улыбнувшись, воскликнула: «Что ты говоришь такое, доченька!» Пришлось отвернуться, нечего было ответить, и после этого атеизм для меня больше не существовал. В трудную минуту я прошу Бога помочь мне и верю, что каждому воздастся по заслугам. К сожалению, вспоминаю о Боге чаще в трудный момент, когда плохо.
Моя младшая сестра оказалась моей ношей – ежедневной обязанностью было забирать её из детского сада. Мама работала, отцу было не до нас. Детский сад находился далеко, нужно было ездить на автобусе. Привязка ко времени автобуса и потраченное на это время лишили меня возможности заниматься на постоянной основе в спортивной школе. Бывало, что мама не оставляла денег на автобус, и тогда я занимала у соседки Инны Степановны. Были у меня и срывы, когда я не ехала за сестрой, – это было протестом, я очень уставала от этой обязанности.
Сестру воспитывала по-спартански, часто обижала, но при всей моей тирании она всегда заступалась за меня, когда мне доставалось от мамы. Она была моим хвостиком, видела мой подростковый образ жизни изнутри и никогда не рассказывала, где мы были, что делали, сколько сигарет выкурили. И уж точно ей было не скучно со мной: придя в школу, она время от времени обнаруживала в портфеле поварёшку, толкушку или пустую бутылку.
Долгие годы я не переставала ждать отца. Он уехал жить в Томск и всё реже стал приезжать к нам. Мы месяцами не разговаривали, не виделись. Зайчик перестал передавать гостинцы. Дело дошло до того, что, когда он приехал через два-три месяца своего отсутствия, мы холодно встретились (раньше всегда обнимала, целовала), а в этот раз ушла заниматься своими делами. Отец был чем-то недоволен и сказал мне об этом, на что я ответила: «Можешь не приезжать сюда!» Он посмотрел на меня грустным взглядом и ничего не сказал. Так я поняла, что перестала его ждать. После этой встречи его нужность, точнее, наша нужность друг другу, покинула меня окончательно.
Всё случилось само собой – я перестала обращаться к нему за помощью, поняв, что мужчина может уйти от женщины, но уйти от своих детей – это уже предательство. Наш отец ушёл от нас: сестра абсолютно равнодушна к нему. Её можно понять – он не вырастил в ней и малого корня тёплых чувств в свой адрес. У меня этот корень был – он вырастил его, но потом – отрубил…
В этом отношении бабушка была моей нерушимой основой: ей я была нужна при любых обстоятельствах. Она была против развода родителей, отчаянно ругала отца за то, что он бросил своих детей и не приняла его вторую жену. Теперь, когда ко мне приходят замужние/женатые клиенты и говорят о том, что их любовники дарят дорогие подарки их родителям, я не понимаю этого. Как родители могут поддерживать блуд своих детей? Моя бабушка выкинула бы подарок любовника за порог, каким бы дорогим он ни был.
…С мамой у меня всегда были непростые отношения, с отцом мы были близки. Я была папина дочь. Мама никогда не говорила, что любит меня, бывало, унижала и делала это публично. Меня это очень обижало. Я никогда не рассказывала ей о том, что творится в моей душе, и она не знает ни одного моего секрета. Мы можем говорить о ком и о чем угодно, но только не о нас. Я всегда знала, что за моей спиной никто не стоит в отличие от соседки-одноклассницы. Мама дала мне понять это ещё в детстве: если я с кем-то дралась, это были мои проблемы. Но при этом она всегда заботилась обо мне – делала завтрак, обязательно размешивала сахар в стакане и очень тонко мазала масло на хлеб. Не люблю толстый слой масла, иначе я просто не хотела есть этот бутерброд.
Я не любила наш дом на окраине, потому что он был пустым и холодным, когда отец покинул его. Но в то же время, когда я уезжала в летний лагерь, очень скучала именно по маме. Мне слышался её голос, я спешила вернуться к ней.
Уже давно мама переехали из дома в квартиру в центре города, а в доме теперь живёт моя сестра. Дом надрос ещё одним этажом, там есть все удобства: баня и джакузи, но моё отношение к нему не изменилось. Меня не тянет в этот дом.
Несколько лет назад, приехав в гости к маме, я снова, как и в детстве, услышала упрёки в свой адрес, мы поругались. Перед этим она накормила меня вкусным завтраком в постели. Но после перепалки я решила: всё, хватит, ухожу, не нужно мне ничего, настолько было обидно. Собрав вещи, для себя я решила, что не хочу находиться и в этой квартире. Собиралась улететь в Москву и отправилась покупать билет на самолёт, тогда ещё не было приложений, билеты продавались в кассах. На улице я подумала, что эту дверь нельзя закрывать. Именно эту дверь нельзя закрывать за собой никогда.
Я вернулась домой, мама плакала, вечер был безмолвным. Именно тогда мы выстроили отношения с ней: больше я не слышала обидных слов в свой адрес. Она обижала меня словесно, но не бросила и не предала. Узел проблем может затягиваться, но я не стану жить в напряжении и терпеть неуважительное отношение.
Уже давно я поняла проблему нашей семьи, и не только нашей: члены семьи не уважают друг друга. Более того, обесценивают заслуги, поступки, высмеивают перед посторонними людьми…
Уважение – это чувство высшего порядка, оно несёт в себе культуру признания достоинств личности. На мой взгляд, уважение не нужно заслуживать, оно должно быть по умолчанию, а не по заслугам. Уважение состоит из доброты, признания, веры… Любому приятно, когда к нему относятся с уважением. Я мгновенно считываю человека в плане его отношения к людям. И вопрос «Ты меня уважаешь?!» имеет место в любом обществе.
Когда начинается обесценивание – это звоночек отсутствия чувства уважения. Значит, и любовь покинет эту семью.
Однажды я сказала приятельнице, что она – хороший человек, но ей не знакомо чувство уважения к людям. На что она искренне спросила: «А что такое уважение?» Другая ситуация: пожилая женщина сказала молодой особе в гостях у своего сына: «Ты не уважаешь меня». Молодая особа спросила: «А за что я должна вас уважать?!»
