Читать «Мины на снегу (Пеший камикадзе. Книга первая)» — Захарий Калашников онлайн
Страница 16 из 25
– Конечно, товарищ старший лейтенант, – сказал повар, протягивая стакан.
– Спасибо! – облизнулся Егор.
После обеда оба отправились в расположение роты. На шестнадцать часов Бис запланировал занятия с сапёрами по отработке действий при обнаружении самодельных взрывных устройств, а до тех пор требовалась чистка оружия. По причине вздорного характера Кривицкого и дембельских замашек, Егор привлекать его к занятиям не стал. Встретились они уже на ужине, откуда сразу отправились на планёрку в штаб для уточнения и постановки задач на предстоящие сутки.
– Ты с женой помирился? – завёл Бис интимный разговор с Кривицким.
– Нет пока.
– А чего ждёшь? – полез под кожу к Генке Егор.
– Удобного момента.
– И каким он должен быть?
– Тебе на кой чёрт это надо?
– Да ничего такого, просто интересно.
– Если праздный интерес, лучше не трать зря своё время.
– Как скажешь. Хотел узнать сколько вы женаты? – не сдался Бис.
– Семь лет, – соврал Геннадий.
– Выходит, что самые тяжёлые годы семейной жизни преодолели?
– Это какие же?
– Три года и пять лет?
– Тебе откуда об этом знать?
– В журнале прочёл.
– В каком? – усмехнулся Геннадий. – 'Работница'? Или 'Крестьянка'?
Про невест и про жён на войне рассказывали охотно – особенно в минуты затишья, когда трещит в печи огонь и люди поужинали. Так уж повелось, что разговоры у мужчин строились на простых приёмах, в которых истинный смысл скрывался или нередко противоречил явному, а ещё куда ни поверни, на всё – усмешка.
– Я уже не помню. Но нет, конечно, никакая не 'Работница'. Я почему спросил, у нас с Катей три года было, как поженились, а вместе – от силы года полтора прожили. Выходит, по шесть месяцев в году. Если так, получается мы полтора года вместе или всё-таки три? Как считать? Прошёл первый сложный период совместной жизни или ещё полтора года ждать придётся?
– На войне один день считается за три. Вот и считай. А вообще, тот, кто эту чушь написал, вряд ли учёл наши обстоятельства, так что не парься. Оглянись, все нынче так живут.
– Наверное, это плохо?
– Вовсе нет. Если бы не разлука, говорят, не жили бы столько. Многие признаются, не успевают даже ругаться… Похоже, я один дурак, который умудрился со своей разосраться. И ладно бы разъехались – я тут, а она там. Нет же – оба здесь. Идиотская ситуация.
– Что между вами случилось?
– Всё серьёзно… Вряд ли, ты хочешь знать. История не для слабонервных. А ты чего так рано женился? По залёту?
– Нет. Очень быстро понял, что особенную встретил женщину, и если не женюсь, другой такой не найду.
– Три года назад тебе сколько было?
– Двадцать.
– И чем таким она смогла тебя покорить? Что за чудеса секса она тебе показала?
– И это тоже. Но в действительности, совершенно другим. Когда мы познакомились, я учился на четвёртом курсе военного училища, а она трудилась на нескольких работах – прядильщицей на хлопчатобумажном комбинате, а когда комбинат стоял, –времена такие были, – в гардеробе городской поликлиники. Получить увольнительную в город из военного училища можно было один раз в две недели, и рассчитывать на частые встречи не приходилось. В общем, по всем канонам любовных историй – нам не суждено было встретиться. Я на полном гособеспечении – сытый, одетый, обутый, у меня служба по строгому распорядку, живу в казарме, увольнительная в город для меня – средство сменить обстановку, повидаться с матерью и отцом, отведать домашней пищи, встретиться с друзьями в кафе и затем снова назад, – ровно в двадцать два часа в роте отбой. Она же работала в три смены, после второй изредка бегала с подружками на танцы, воспитывала младшую сестру, управлялась с домашними делами, поддерживала овдовевшего отца – любителя выпить. Ей было десять, когда мамы не стало. У неё был рак. Как назло – ни бабушек, ни родных тёток. Одна. Словом с ранних лет в семье за хозяйку. Непростая задача. А нам всего лишь по девятнадцать. На втором или третьем свидании я пригласил её на свадьбу к другу, чтобы лучше познакомиться, узнать друг друга, а она говорит: у меня нет подходящего наряда для такого торжества. Помню, я из кармана тогда достал курсантское месячное довольствие, триста рублей, протянул и говорю: купи, что надо. Через две недели я как сумасшедший лечу к ней. Открыла дверь сестра-подросток, хитро посмотрела на меня и говорит: она во вторую смену на комбинате. Решил подождать на скамейке на потеху дворовым бабкам, но не дождался, пришлось вернуться в расположение батальона. Через две недели день свадьбы – снова лечу к ней. Встречает меня счастливая такая и говорит: на деньги, что я ей дал, купила пять килограммов макарон, пять килограммов риса, три гречки… – я чувствую как радость с моего лица слетела, будто листва по осени, в моём мозгу, в моём небесном калькуляторе деньги давно закончились, а она продолжает, – …три сахара, три муки, два литра подсолнечного масла… – Я с мольбою в глазах спрашиваю: а наряд? – А что наряд? – спрашивает она. – Конечно, наряд тоже купила на оставшиеся деньги. – Он, кстати, оказался на изящным и скромным, не вычурным, не помпезным, без дешёвой бижутерии. И тут я понял, насколько разные мы живём жизни. Я о празднике думал, а она о том что завтра есть будет. И при всём этом она хорошенькая и добрая для своей жизни, с тяжёлой работой, с подружками и танцами… Я влюбился бесповоротно. На свадьбе друга один дед подсел ко мне и говорит: какие потрясающие васильково-синие глаза у твоей девушки, береги их… Через полгода мы поженились.
До штаба ни один, ни второй, больше не проронил ни слова. Каждый думал об особых обстоятельствах жизни. По крайней мере, каждый о своей.
– Надо с Натахой всё-таки как-то замириться, – сказал у калитки Геннадий.
– Конечно, надо! И думать нечего, – Егор Бис тайком завидовал Кривицкому: его женщина была рядом с ним даже на войне. Необыкновенное обстоятельство. – Давно уже мог…
– Я выжидал. Думал сама придёт. Я уже делал попытку.
– Когда? Пьяный в новогоднюю ночь? Когда тебя лейтенант из артдивизиона едва не пристрелил за дебош? Ты, Гена, старый дурак!
Дверь открыл часовой, что и всегда.
– Тебя не меняют, что ли? – спросил старший лейтенант.
– Меняют, – бойко ответил солдат. – Так совпало.
В голову Егора неожиданно пришла идея как забрать у омоновцев собаку Стеклова. Тем временем оба поднялись в зал на втором этаже, где проходили совещания и планёрки, и обнаружили, что большинство столов пустует, кроме одного, за которым капитан Михайленко будучи дежурным собирал доклады со взводных и ротных опорных пунктов, расположенных в городе. Кривицкий устроился на своё место, а Бис отправился к карте минной обстановки на стене, на которую, вооружившись карандашом, нанёс сведения о подрывах за последние два дня, взяв их из донесений. Спустя десять минут в зал один за другим потянулись командиры подразделений и офицеры штаба. Первым появился комбат майор Иванченко, он устроился рядом с дежурным, дождался, когда тот завершит свои дела и заговорил с ним. Михайленко слушал с почтительным видом, с каким капитаны обычно слушали майоров. Зал заполнился на половину. В основном были те, чьи подразделения выполняли разведывательные задачи или же обеспечивали их. Последним вошёл Крышевский и закрыл за собой дверь.
– Начнём, – сказал он. – Комбрига ждать не будем.
Как обычно, планёрка началась с короткого доклада об обстановке в общем и в зоне ответственности бригады. Инженерная разведка планировалась в обычном режиме по утверждённым маршрутам, войсковая – став делом привычным – по замыслу разведотдела штаба Группировки в интересах бог весть кого. В завершении планёрки начштаба, как правило, справлялся о наличии вопросов в рамках выполнения поставленных задач. Это должно было стать для Биса сигналом, чтобы поднять руку и, набравшись смелости, озвучить свое предложение.
– Какие есть вопросы? – произнёс Крышевский.
Бис вскинул вверх напружиненную руку. Дверь открылась и в комнату вошёл полковник Слюнев. Уже в форме. Двадцать минут назад, когда началась планёрка, за спиной Егора командир роты связи полушёпотом сообщил: 'конечно, без него', потому что наблюдал Слюнева в спортивном костюме, бегающего вдоль линии 'минного поля', там, где у инженерно-сапёрной роты была учебная площадка для занятий по подрывному делу. Пока Егор проводил занятие –комбрига по спортивке не видел. Егор в принципе не видел его в чём-то другом, кроме формы, даже проживая с ним рядом на одной площадке многоквартирного офицерского дома. А вот в очках наблюдал сейчас, пожалуй, впервые. Слюнев был весь из себя ухоженный и приглаженный. И невероятно важный. Бис свернул шею и тайком принюхался к самому себе: стоило постираться, только форма была одна и, если не высохнет до утра, идти придётся сырым.
– Что у тебя? – кивнул начштаба.
– Товарищ подполковник, прошу рассмотреть предложение по инженерной разведки и согласовать несистемный подход к её проведению путём изменения времени выхода разведывательных дозоров, а также вектора движения разведки, если это не будет препятствовать выполнению смежных задач или же конфликтовать с задачами штаба Группировки.
– Что всё это значит, лейтенант? – заинтересовался исполняющий обязанности комбрига в пункте временной дислокации полковник Слюнев.
– Я предлагаю менять время выхода дозора, например, завтра выйти в семь тридцать утра, через день – в шесть тридцать, а ещё через день – ровно в семь, конечно же, если в этот день не поступит распоряжения из штаба Группировки провести разведку маршрутов в зоне ответственности бригады к конкретному времени или же в чьих-то интересах – войсковых комендатур и иных воинских частей. А также при отсутствии подобных интересов или распоряжений менять вектор разведки, например, вести её сначала до 'Груши', до заставы старшего прапорщика Щучкина на улице Индустриальной, а затем до 'Вишни' – заставы капитана Султанова на улице Хмельницкого.
– Поясни для чего?
– Чтобы вызвать неразбериху и создать противнику сложности для ведения минно-подрывной деятельности на наших маршрутах. На сегодняшний день противник изучил нас как облупленных и знает, что на Хмельницкого мы будем в семь утра несмотря ни на что. Что в это время на улицах почти нет гражданских, нет машин, а это означает, что не будет сопутствующих потерь, только мы, – подрывай, сколько хочешь…
– И где гарантии, что это сработает? – сказал полковник.
– Гарантий нет, но стоит попробовать, потому и предложил, – пояснил старший лейтенант.
– Я спрошу тебя ещё раз: ты результат гарантируешь?
– Я выдвинул продуманное предложение основанное на наблюдении.
– Это всё чушь! А твоё сомнительное наблюдение – это не вызывающее сомнение дерьмо! – прервал Слюнев. – Ищи взрывные устройства лучше – и у тебя не будет потерь!
– В этом деле, товарищ полковник, не применимы слова лучше или хуже…
– Старший лейтенант, ты наставление по инженерному обеспечению хорошо изучил?
– Это моя настольная книга.
– А последнюю спущенную сверху инструкцию? Ты с ней знаком? – он отыскал её на своём столе. – Что говорит инструкция о порядке обнаружения радиоуправляемых взрывных устройств противника?
– В ней содержится всё то, с чем я давно столкнулся и уже знаю, как с этим работать. В ней нет ничего нового для меня. Она создана слегка с опозданием, на основании общих и моих наработок в том числе.
– Так это ты разработчик инструкции? – улыбнулся полковник Слюнев, снисходительно и привычно. – Что-то я не припоминаю, чтобы видел на обложке твоё имя. Полковник Краснов? Полковник Фёдоров? – разыграл Слюнев бровью удивление. – А вот ещё – рецензент – генерал-лейтенант Рябинин… Владимир Лукич? – знанием имени и отчества важного генерала Слюнев дал понять, что знаком с этим человеком, возможно, лично. – Но это тоже не ты. Если мне не изменяет память, а мне она не изменяет, твоя фамилия Бис и звание твоё пока что старший лейтенант, – он оскалился, будто хотел покусать Егора. – И есть весьма большие сомнения, что ты дослужишь хотя бы до майора… Я уж не говорю о полковнике…
– Если не прислушаетесь и не согласитесь с моим предложением у меня действительно нет шансов стать полковником, вы просто бездействием своим убьёте меня ещё старшим лейтенантом, – уж я-то хорошо знаю обстановку.
– Так же хорошо, как сантехник знает гидростатику и гидродинамику?
– Вы напутали, товарищ полковник, я инженер-механик. Не сантехник. Это не одно и то же.
– Что ж просвети меня! Я только и слышу о том, что ты часто пьян и пьёшь как забулдыга-сантехник. Ты точно сейчас трезв?
– Так всё-таки сантехник или забулдыга? Определитесь уже? Я ни разу не сорвал выполнение поставленных передо мной задач. И я добросовестно выполняю свою работу.
Егор надеялся и ждал, что за него вступиться начштаба или же начальник разведки бригады, ну, на худой конец Кривицкий, но они смолчали, даже Генка. Егор пихнул его коленом под столом, но Геннадий решил, что произошло это случайно.
– Так почему же ни ты, ни твои люди, не могут обнаружить и обезвредить фугас без потерь? Я знаю ответ: потому что вы бездари!
– Вы произносите суровые обвинения, товарищ полковник. Может быть, покажете лично, своим примером, что и как делать?
– Бис, прекрати огрызаться! – строго сказал начштаба.
– А чего вы такое говорите? – с обидой в голосе ответил Бис.
– Ты, старлей, хуй с пальцем не сравнивай! Готов выполнять мои обязанности, пока я выполняю твои? Я с твоими справлюсь легко, а вот справишься ли ты с моими – это вопрос спорный? Начальник штаба, если это всё – все свободны, – сообщил он. – Выход инженерной разведки без изменений, в шесть часов утра. Я на контроле.
Егор был в ярости. Он пинал по земле все подвернувшиеся под ноги камни и булыжники и жутко матерился. На полпути он наконец вспомнил про капитана Михайленко, который остался там, откуда он вылетел, как гильза из зацепов затвора . Пришлось вернуться. Он попросил часового сообщить дежурному по телефону, что ждёт его внизу, в пустой беседке с круглым деревянным столом, как у короля Артура, и скамейками на троих по кругу, обеспечивающие удобный подход. Беседка располагалась с левого торца здания штаба в едином архитектурном ансамбле и в общем периметре ограждения, однако внутри периметра защиту посетителей беседки от посторонних глаз обеспечивал ряд перегородок, которые представляли собой небольшой лабиринт. Из здания штаба в беседку вёл отдельный выход, через баню устроенную на первом этаже. Всё русскому человеку – баня, даже штаб. Именно из этой двери появился капитан Михайленко. В руках он держал лист серой бумаги, на которой обычно печатали телеграммы.
– Ну ты и устроил там! – улыбнулся он. – До сих пор шаровые молнии по залу летают. Эти там… – Михайленко кивнул и показал пальцем под крышу, имея в виду офицеров на втором этаже, – теперь изучают инструкцию по инженерной разведке. Линыч ругает Казимирыча, Казимирыч – какого-то подполковника Виноградова… Знаешь такого?
– Новый начальник инженерной службы. Едет сюда прямиком из военной академии. Никак не доедет.
– Я что хотел тебе отдать… Держи, твой наградной на орден 'Мужество'.
Егор развернул листок, на котором по порядку были указаны его фамилия, имя и отчество, звание и личный номер, должность, пол, дата рождения, и – шестнадцатым пунктом – описан так называемый подвиг. Егор перевернул листок, где в последнем абзаце говорилось, что в условиях связанных с риском для жизни он проявляет мужество, отвагу и решительность, под чем подписался начальник штаба Крышевский.
– Для чего он мне?
– Да перестань… На память.
– На память у меня будет орден.
– Может и нет, – уклончиво сказал Михайленко.
– Что это значит? – насторожился Бис. – Хлебов обещал, что железно получу крест.
– Так он сказал? Вячеслав на это повлиять не может. Его обещания мало.
– И что делать?
– Ничего тут не поделаешь…
– Но ты же получил? Целых два.
– Просто повезло. Гарантировано получить можно мёртвым, либо раненным.
– Достаточно будет двух моих ранений?
– Тут пятьдесят на пятьдесят. Я бывал в наградном отделе, наблюдал, как там всё устроено. Представь, что численность штаба Группировки Внутренних Войск постоянно находящегося в Ханкале – две тысячи человек. Эти две тысячи, как и ты, жаждут получить свою награду, и многие – не исключаю – орден. Но у них никогда не будет возможности заслужить его в бою. Такого боя за Ханкалу никогда не случиться. Никто не отважится напасть на самую могущественную военную базу страны. Каждый день эти две тысячи делают свою рутинную работу, за которую не представляют к наградам и они это понимают. Но – как же им хочется этого! Совершить подвиг в Ханкале невозможно, но там достаточно свободного времени, чтобы что-нибудь придумать. Наконец наградной отдел под боком. Так что для тех, кто совершает свой подвиг вдали от Ханкалы всегда есть шанс остаться ни с чем. Ходатайства о награждении часто теряются. На ордена часто вводят жёсткий лимит. Появляется очерёдность, а там где очередь, всегда есть те, кто лезут вне её: покровители, протеже, любовницы; так и возникает дефицит… Примечательна история, когда командир N-ского воздушно-десантного полка решил проверить удалённый взводный опорный пункт, куда добраться можно было с инженерно-сапёрным дозором…
– Разведывательным… – поправил Егор. – Дозор – инженерно-разведывательный, – повторил он снова.
– Верно. В один из дней командир полка отправился с сапёрами по маршруту, устроившись на командирском месте внутри БТРа, и до самого опорного пункта проспал. У опорника, что находился в тупике, – на дороге, не имеющей сквозного проезда, – офицер-сапёр как обычно подал команду развернуть БТР по направлению к выезду для чего стал руководить сложным манёвром на узкой дороге. Дорога действительно была настолько узкой, что разворачиваясь, БТРу приходилось съезжать на обочины с одной и другой стороны. И вот, во время такого манёвра правым колесом БТР наехал на мину, прогремел взрыв. Оказалось, что помимо управляемых минных заграждений вокруг опорника стояли мины в неуправляемом варианте. В результате подрыва командир полка и мехвод получили контузию. Лейтенант бросился к БТРу спасать командира. Кроме этого, два бойца не успели укрыться на опорнике и получили огнестрельные осколочные ранения. Чтобы скрыть факт халатности, нарушения приказов и требований руководящих документов ситуацию обставили так, будто произошло нападение на взводный опорный пункт, который обстреляли из гранатомётов и стрелкового оружия. В результате командир полка оказался в подбитом БТРе. Лейтенант-сапёр, рискуя жизнью под огнём противника, смог вытащить командира из горящей машины. В итоге, лейтенанта представили к званию 'Героя России', командира – к ордену 'Мужество'. Вот такая история. Что я хотел этим сказать? Что каким-то двум реальным пацанам, героям совершенно другой истории, заслуженных наград не досталось.
В глазах Егора застыла тоска.
– Реальный мир не так хорош, как кажется. Армия далека от идеальной организации, а в наградном отделе сидят неидеальные люди. Не все, кто здесь, участвуют в боевых действиях. На острие разящего меча единицы, десятая часть легиона, а желающих получить орден всегда хоть отбавляй. Случалось в наградном отделе прочтут ходатайство, посмеются над подвигом да отправят ходатайство в печь или влепят резолюцию на своё усмотрение – недостаточно мужества – вроде им из Ханкалы виднее. А кому-то и вовсе орден продадут. В общем, разное случается… А так, – кивнул Андрей на листок, – какой-никакой след в памяти останется.
– В таком случае не нужна мне эта бумага. Излишнее напоминание о том, чего не добился. Лучше сделаю то, за что гарантированно наградят.
– Ты только не умри!
– Разве что после Слюнева. Я знаю правильные ходы. Некоторые из них сам придумал. – Егор помолчал и печально, взглянув Андрею в глаза, добавил. – Какой-то день сегодня… сплошных разочарований.
– Перестань. Это всего лишь орден. Ты вспомни, как у Твардовского: 'Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль…' – выразительно прочитал капитан.
– Так-то оно так, только мне нужна награда за мужество. И нет лучше той, на которой написано это слово.
– Мне пора, Егор. Пойду, пригляжу за полковниками, пока они без меня не разодрались, – сказал Михайленко. – Удачи тебе завтра!
– К чёрту! – ответил Бис, повернув прочь.
Поднявшись по гулкой лестнице, Михайленко вернулся в зал на свой пост. Сидя за столом, Крышевский и Стержнев о чём-то негромко спорили.
– Не находишь предложении Биса рациональным? – сказал Крышевский. – Мне кажется, в нём есть зерно.
– Чего тогда промолчал, если оно есть? – спросил в ответ Стержнев. – Надо было вступиться за пацана.
– Всё случилось слишком быстро. Ты знаешь, в таких делах спешка вредна, надо всё хорошо обдумать. А тут ещё Леонидыч накинулся на молодого – как лев на свежее говно.
– Задавит морально он пацана. Начальника инженерной службы нет, за него пашет молодой и неопытный старлей, заступиться некому. Сорвётся, натворить бед. Взгляни на ситуацию трезво, вся бригада сидит в ПВД и на опорниках и наблюдает как сапёров в городе перемалывают. А возвращается, так на него тут ещё давление… Кому такое понравиться?
– Он здесь не для того, чтобы кому-то нравиться.
– Ты же понял о чём я говорю?
– Да понял я, конечно.
– Откуда у Леонидовича к нему такая неприязнь? Не плохой ведь офицер?
– С Дагестана всё началось. Ты уже со своими ребятами там был. В район служебно-боевых задач из пункта постоянной дислокации бригада уходила в три эшелона. Бис был в составе первого, вместе со своей ротой, мной и Леонидычем, но накануне отъезда попросил остаться и уехать со вторым эшелоном – какая-то там история с молодой женой и ребёнком. Он их вроде бы только перевёз к месту службы, а тут такое… Ну и, чтобы не оставлять её одну с ребёнком в незнакомом городе, решил отправить их к родителям. На это требовалось время. В Кизляре нас встретил комбриг, построил, приветственное слово сказал, проверил по спискам и обнаружил, что в прежних списках Бис был, а в строю его не оказалось… Ну и понеслось. Знаешь же Терского! Владимир Алексеевич по такому поводу известный острослов. Леонидыч принял дела и должность, и тот уехал в бригаду. Я уж не знаю, как Леонидыч объяснил комбригу, по какой причине эшелон понёс 'потери' на старте, но когда комбриг приехал в бригаду, в район служебно-боевых задач убывал второй эшелон в составе которого он заметил Биса, и зачем-то пристыдил офицера при всех: мол, предатель и трус! Можно было не делать этого в тех обстоятельствах. Старший лейтенант приехал в Кизляр и заявился к Слюневу, обвинив полковника в том, что он несправедливо и в негативном свете представил его Терскому. Позже, когда бригада несла тяжелейшие потери в боях за Грозный, у Слюнева случился гипертонический криз, ему на смену из штаба Группировки прислали полковника Липинского, и он уехал, что позволило отдельным горячим головам, в том числе и Бису, думать о Леонидыче не лестно. И вот они снова вместе.
– И всё-таки я думаю, будь у нас штатный начальник инженерной службы – Леонидыч бы прислушался к такому предложению. Тебе нужно принимать удар на себя. Или, действительно, в разведку скоро отправимся – ты, я, и комбриг. В предложении есть и смысл и логика опытного разведчика, который собрал информацию о противнике, его действиях и намерениях, оценил обстановку и на основе полученных данных предложил решение для ведения боевых действий, – сказал Стержнев. – Ведь у него ничего кроме предложенных ложных мер нет. В сложившихся условиях – он, что так, что так – в западне.
– Согласен, – добавил Крышевский.
– Раз согласен – твоя задача убедить комбрига согласиться.
– Не пойдёт он на это. Я же говорю, у него к Бису личная неприязнь.
– Это личное завтра может убить пацана! Сделай так, будто это твоё предложение, а не его, вот о чём я толкую.
– Ну, что придумали? – снова заглянул Слюнев в зал совещаний.
– Леонидыч, мы склонны думать, что предложение командира инженерно-сапёрной роты вполне логичны?
– Ну в чём оно логично, Линыч, дорогой? – с порога возмутился Слюнев.
– Есть предпосылки, что это не позволит противнику, изучившему характер и порядок действий дозоров точечно бить по сапёрам… Внесёт неясность, непредсказуемость и разнообразие в их действия.
– Спасибо, Линыч, но это всё ерунда! Просто старлей хочет послаще пить, подольше спать и ни хера не делать! Казимирыч, что на этот счёт говорится в руководящих документах по инженерному обеспечению?
– Хм… В Наставлении по инженерному обеспечению об этом ни полслова, однако новая инструкция по ведению инженерной разведке требует избегать шаблонных действий.
– Каких именно?
– Товарищ полковник, нужно время, чтобы ещё раз проанализировать содержание инструкции на этот счёт, – сдержано улыбнулся Крышевский, как делал всегда, когда у него не было чёткого и ясного представления или же ответа.
– Что ж, анализируете, доложите.
– Есть.
– Линыч, к твоим рекомендациям, как рекомендациям уважаемого разведчика, по предложению прислушаюсь, но не обещаю, что учту! – подмигнул Слюнев.
– Ясно, товарищ полковник.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Егор забрёл в беседку на заднем дворе роты и в одиночестве закурил, слушая, как скулят и зевают в вольерах служебные собаки. Он не любил собак. Не питал к ним нежных чувств как отдельные люди. Для него они были не более, чем лошади или куры, или кошки. Он поднялся и отправился к собачьему питомнику, щелчком пальцев запустив окурок в сумеречное небо, который по баллистической траектории взвился красной сигнальной ракетой, угодил в бетонную стену и рассыпался горстью крошечных искр. Прошёл мимо нескольких вольеров с табличками и остановился у нужного.
– Каро, – позвал Бис. – Каро, иди сюда!
Собака осторожно высунула из будки нос, принюхалась к нечаянному гостю, и затем показала морду.
– Иди ко мне!
Тяжело дыша и что-то вынюхивая, Каро нетвёрдой поступью подошёл к ограждению.
Контуженную взрывом собаку, ефрейтора Котова по прозвищу 'Кот' и рядового Фёдорова по прозвищу 'дядя Фёдор' в шутку прозвали 'Трое из Простоквашино'. Но никакого отношения к известной повести Эдуарда Успенского они не имели. Их объединяло другое. Все трое при роковом стечение обстоятельств пострадали от подрыва радиоэлектронных фугасов. У минно-розыскной собаки тогда погиб вожатый. Пораненная собака после подрыва на фугасе не восстановилась, работать не могла и медленно хирела, и только Стеклов считал, что у Каро депрессия из-за потери вожатого. Завидев после ужина у штаба часового, которого казалось никогда не меняли на посту, Бису пришла в голову идея – обменять Каро на Брайта, тем самым вызволив второго из омоновской неволи. Официально Брайт числился в штате милицейского отряда, возвращать его омоновцы не собирались, и обмен, возможно, был единственным выходом в такой ситуации. Он не был честным и приятным, хотя бы потому, что ради свободы одной собаки Стеклову придётся отдать другую. Но вариант был только таким. Последний раз Каро мог послужить делу всей своей жизни, принеся себя в жертву как камикадзе. Ну или – пеший камикадзе – как придумал Стеклов. Для Егора такой шаг был вполне объясним. Придя служить в бригаду, он свой выбор сделал. Быть может, не выбирал, но принял. Жизнь по принципам спецназа тесно переплетена с жизнью множества валаамских иноков, что отправились в Первую мировую войну с исполнением святого долга от Евангельского Слова Христа: 'положить душу свою за други своя'.
В спецназе долг был не только у человека, но и у специальных служебных собак. Каро мог спасти Брайта.
– Что скажешь? – спросил Егор собаку. – Узнаем, что по этому поводу думает старший прапорщик Стеклов?
Каро облизнулся и печально заскулил, будто что-то понимал. Прощаясь, Егор постучал ладонью по решётке. Собаки заметались, подняли заливистый лай на всю округу, пока окончательно не охрипли от брёха.
Отняв нетрезвую голову от подушки, Владимир Стеклов остановил случайно подвернувшегося под руку дрессировщика и отправил на выход, где тот едва не сшиб Биса с ног.
– Стой! Куда?
– Товарищ старший лейтенант, товарищ старший прапорщик приказал проверить собак на питомнике! Разрешите?
– Валяй.
Командир застал роту в дремотной маяте, пропитанной молчанием и размышлениями. Такими вечерами пронзительный лай из вольеров только обострял хандру. Солдаты, охваченные привычной меланхолией, лежали на солдатских нарах, слушали в плейерах музыку, шептались или писали домой трогательные письма. Кто-то готовился к утреннему выходу, как на войну, основательно; кто-то чистил одежду и сушил обувь, расставив вокруг печи десятка два, а то и три, пар армейских ботинок носами к пляшущему огню, будто для языческого ритуала. Старший лейтенант сунул в бункер зольника тонкую лучину, глядя на мерцающее сияние, подождал, когда языки пламени охватят её и прикурил. Завтра исполнялся месяц, как он здесь. Непростое выдалось время. Вроде бы месяц, а сколько всего случилось? Кому-то и за полгода столько не пережить. Мысли о том, чтобы подвести промежуточные итоги пребывания появились нечаянно и как нельзя кстати. Занять голову и руки – вот, что требовалось этим вечером. Дело оказалось нехитрым, но несмотря на простоту Бис вооружился электронным калькулятором. Листая дневник, перечитал короткие записи, сверил их с уменьшенной копией карты минной обстановки и календарём. Уповая на высокие показатели, вывел на чистой странице блокнота пункт первый:
'Обнаружили и обезвредили…'
– Чего-то я никак не соображу, всего два, что ли? – произнёс он, сведя брови. – Как же такое возможно? Два фугаса? Невозможно! Это ошибка? – Он начал проверку сначала. – Первым был фугас со шрапнелью. Его обнаружил рядовой Гузенко, он же и обезвредил. Произошло это аж двадцать пятого декабря… Следующим был… где же? – Бис перевернул страницу. – Это нас подорвали – это не то… Это обстрел из РПГ… Это подрыв… Это тоже подрыв… И это подрыв… Это мы разминировали собой… Это, ну понятно, снайпер… Ну, вот же! – отыскал он наконец нужную запись: восьмого января, обнаружил и обезвредил Гузенко… Это второй… – Егор внимательно изучил свои записи. – Выходит, всё? Гузенко – первый и он же – второй?'
Егор окинул взглядом расположение:
– Гузенко!
– Я! – отозвался тот.
– Ну-ка иди сюда. Скажи мне, сколько ты обнаружил фугасов в январе?
– В январе? – переспросил Сергей, будто упорядочивая в голове информацию о лично обнаруженных фугасах-ловушках. – В январе один. И ещё один в декабре. Всего, – два.
– Выходит – я не ошибся. Кто-нибудь ещё обезвреживал фугас в декабре или январе?
– Я, рядовой Сурков, – доложил солдат, выглядывая из темноты солдатских нар. – На Тухачевского, на первом маршруте. Дату не помню… это ещё при капитане Кубрикове было.
– Погоди, Сурков. Дай я пока со своим маршрутом разберусь.
Егор запыхтел как паровоз, бормоча несвязно и постукивая обратной стороной графитного карандаша по клавишам калькулятора. Наконец он затих, придирчиво проверил окончательный вариант, после чего любовно разгладил страницу, как казалось, довольный результатом.
В итоге картина получилась следующей:
– обнаружили и обезвредили фугасов – 2 (25.12.2000; 08.01.2001);
– вскрыли факт минирования, но не обезвредили (так Егор обозвал ситуацию, когда подрыв фугаса был вызван близостью к нему сапёров) – 3 (18.12.2000; 04.01.2001; 09.01.2001);
– подрыв дозора без потерь – 2 (23.12.2000; 24.12.2000);
– подрыв фугасов с потерями – 2 (21.12.2000; 05.01.2001);
– уличные бои – 5 (12.12.2000; 01.01.2001; 04.01.2001, 05.01.2001; 06.01.2001);
– потери личного состава – 3 санитарные, из них личных – 2 (04.01.2001; 06.01.2001).
– Нас подорвали больше раз, чем мы обезвредили фугасов – раза так в три-четыре… – сделал Егор вывод по результатам анализа. – Какая тактика, такая и динамика. Что скажешь, Ген? – спросил Егор Кривицкого.
– Кто-то явно желает тебе смерти, – равнодушно ответил тот.
– Только ли мне? А как же ты?
– У меня на маршруте тишина, как видишь. А тебе на своём надо что-то делать.
– Может быть, ты знаешь что именно?
– Тут надо думать, – повелительным тоном сказал Кривицкий.
– А ты случаем не заметил, что на планёрке я пытался внести предложение?
– Да что это за предложение: изменить время? Что это даст? Всё, что ты смог предложить для борьбы с самодельными взрывными устройствами – это камни и палки. Ты сражаешься с радиоэлектронными фугасами первобытным орудием, как Дон Кихот с ветряными мельницами. Но что хуже этого, что командование не хочет ничего замечать или попытаться хоть как-то тебе помочь.
– Помочь – поддержать меня, чтобы хоть как-то повлиять на сложившуюся ситуацию – я просил тебя! Но почему-то в самый ответственный момент ты спрятал язык в жопу! – высказал Егор, что держал в себе с самого возвращения из штаба. – И если у тебя нет сколько-нибудь внятного предложения мне не требуется мнение какого-то повара!
– Что ж, жизнь полна аномалий, – сказал в ответ Геннадий, определив самую суть.
Бис повернулся на другой бок и постарался уснуть.
Пару дней на обоих маршрутах обстановка была нормальной. Это было самым приятным и самым странным чувством одновременно. Но то, что беспокоило Егора, не особо тревожило Геннадия. Долгое время на маршруте Кривицкого сохранялось завидное безмолвие. Вероятно на руку играло близкое расположение главной базы российских войск в Ханкале, которая считалась самым тихим местом и самым охраняемым объектом во всей Чечне, окруженным рядами колючей проволоки, минными полями и блокпостами, и также тщательно окутанный ореолом неприступности и неуязвимости.
На обратном пути Егор остановился у блокпоста, где томилась в неволе собака Стеклова. Окажись хозяин здесь – уже бежал бы к своему Брайту сломя голову. Только Стеклов на маршрут не вышел, нетрезвым, он спал в палатке. Егор тяжело спустился на землю. Этим утром необычно сильно ныла нога и он почти не покидал БТРа, погружённый в напряжённые размышления. Всё пытался понять, почему встретил такое ожесточённое сопротивление со стороны комбрига, ведь он как и полагалось предлагал внедрить в действия дозоров наряду с традиционными приемами нестандартные решения? Почему комбриг блокировал практические инициативы и взывал к теории наставлений? Ведь между теорией и практикой наблюдались различия почти в каждом бою. Никто не мог объяснить, почему, но данный феномен наблюдался во время множества экспериментов. При каждом подрыве противник уничтожал тех, кто ему противостоял. И, в основном, это были сапёры…
Брайт лежал на земле и поглядывал на всех умными печальными глазами. Дожидаясь Мирона, Бис перемигивался с Брайтом глазами, а когда тот наконец появился сходу предложил вариант с обменом собаки на собаку и бонус – размером в половину барана. Всё это, как надеялся Бис, должно было помочь Мирону принять нужное решение. Однако Мирон предложение принял холодно, но обещал подумать и дать скорый ответ. Егор распрощался, снова незаметно подмигнул Брайту как близкому другу, вскарабкался на бронетранспортёр и поспешил отбыть на базу. По прибытию организовал для солдат обед, чистку оружия и тренировку по отражению нападения на инженерный дозор и экстренной эвакуации раненного.
– Ну сколько можно, товарищ лейтенант? – возмутился ефрейтор Ерёмин. – Мы уже сто раз отрабатывали эти приёмы!
– Во-первых, старший лейтенант, дубина! А во-вторых, отрабатывать будем столько, сколько скажу. Пот, как известно, экономит кровь, ясно тебе?
– Так точно, – отвернул безрадостные глаза Ерёмин, понимая как и все, что спорить было бессмысленно.
За учебным занятием последовал ужин. За ним – вечерняя планёрка, где старший лейтенант вновь получил отказ на предложение изменить время выхода. После планёрки он посетил медпункт, где сделали перевязку и укол, и отправился к разведчикам, что располагались в соседнем с медротой здании. В свой крайний визит в разведроту на одной из межэтажных площадок он заметил старые деревянные рамы для окон, давно не видевших краски, однако со стёклами в них, и хотел выяснить не осталось ли лишних. На пороге его встретил лейтенант Олег Белоусов, командир взвода разведки, которого все поголовно называли Михалычем. Вообще это было его настоящее отчество. Егор не знал, чем тот заслужил такое отношение к себе, ведь они были ровесники, только сам начальник разведки полковник Стержнев уважительно обращался к нему исключительно так и не иначе.
– Олег, видел у тебя оконные рамы со стёклами. Выручи, пожалуйста, нужны минимум две.
– Чего остеклить собрался? – по-хозяйски спросил Михалыч.
– Хочу помочь одному человеку в городе.
– Местному, что ли?
– Да. Местному. У него из-за нас выбило стёкла во время обстрела, вот я и пообещал помочь.
– Решил разыграть из себя благотворителя? – улыбнулся Михалыч. – Доброжелательность на войне – это худшая ошибка из всех!
– Да, да, знаю… Так ты дашь или как?
– Бери, конечно! Для друга ничего не жалко. Уверен ты знаешь, что делаешь!
– Знаю.
Вместе они отправились на этаж, где была свалка из рам.
– Ты же не сам понесёшь? – спросил вдруг Михалыч. – Выбери какие нравиться, а я дам команду – получишь рамы через двадцать минут.
– Спасибо, братишка.
– Всегда пожалуйста!
Спустя двадцать минут в сапёрную роту явились четверо разведчиков с хрупким грузом на крепких плечах.
Утром следующего дня рамы погрузили на бронемашины и вышли на маршрут. Было пасмурно и накрапывал слабый дождь. В воздухе витали запахи чего-то такого, о чём знаешь только в далёком детстве, а позже и не вспомнишь, что это было. Мокрый асфальт почернел и, казалось, распух. Звуки в округе отсырели и растаяли, и было слышно только жалобное журчание воды, будто кто-то невидимый плачет и безнадёжно молит о помощи. Стояла неприличная тишина, в которой радиоэфир изредка оживляли минные офицеры докладами о прохождении контрольных точек своих маршрутов. О своём прибытии в пункт назначения, как обычно, первым доложил Кривицкий, в силу того, что его маршрут был значительно короче второго. К этому часу Бис подобрался к 'Сливе', до 'Груши' оставалось около двух километров, куда позже сапёры добрались без особых проблем.