– Ну, знал, – вынырнул Альдо. – Не мешай, лучше помоги. У него тут оружие есть и одежда. Он охотник, так что в самый раз.
– Ты что? – Мойра едва снова не выронила собранное. – Зачем тебе его оружие?
Может, она надеялась, что он ответит – не мне, а тебе. И тогда бы она сказала – да я не умею с ним, и все. Но Альдо повернул к ней свою бесплотную голову и сказал страшное.
– А если бы меня не было сейчас здесь? Ты вот так вот до Святого престола просто не дойдешь. Мне надо идти с тобой, а потом уже жечь мое тело.
Мойра медленно опустилась на землю, теряя как-то сразу все силы. Если Альдо сам не захочет, она с ним точно ничего сделать не сможет – она быстрее его, да, она может убежать – но справиться с ним не сможет точно. Разве что привести к нему людей – но сейчас она, кажется, живым доверяла еще меньше, чем мертвым.
– Но так нельзя.
– Это еще почему? Видишь, я нормально управляюсь. По крайней мере, настолько нормально, как вообще можно. Не хуже любого Святого хожу, даже вот, говорить нормально могу, а не табличками.
Мойра осталась сидеть, глядя в одну точку. Молча. Альдо оставил свое дело, притащился к ней, сел рядом – холодное, мертвое присутствие, от которого не было тепла.
– Ты чего? Я же как лучше хочу. Я смогу тебя защитить, понимаешь? От кого угодно почти, даже от Святых.
– Да от Святых-то зачем, – вздохнула Мойра. – Альдо, так не правильно. Так нельзя. Я согласилась с тобой пойти за телом, потому что ты хотел сделать все правильно. Окончить путь, не оставаться проклятым. Вернуться к своим этим … Незримым, раз Святые тебя отторгают. А ты что?
– А я хочу помочь тебе.
– А я так не смогу, понимаешь? То, что ты такой, вот такой, вот да! Это проклятье. Проклятье надо снимать, а не пользоваться им. Неужели ты не понимаешь?
Он помолчал, только тело непроизвольно издавало странные звуки, словно приглушенные стоны. Воздух гулял в пустых легких, лишенных дыхания, не иначе.
– Может, перестал, – наконец, сказал он. – Я не знаю, что в самом деле меня ждет, когда я исчезну. Не чистилище Святых, не Последний суд. Мать говорила, что ее народ входит в свиту Незримых, и если ты умираешь в чести своего благодетеля, то идешь прямиком к нему. Я умер от раны, так ведь? Полученной на охоте раны. Наверное, Незримый Охотник должен меня принять? Но я не молился ему в жизни.
– Если твоя мать говорит, что так будет, так и будет. Она же правду сказала про святование и смерть, так?
– Так, – согласился Альдо и снова помолчал. – Мне страшно, почему-то. Не было страшно, но стало, когда я испугался за тебя.
– Меня сюда не приписывай. Я дойду, как-нибудь.
– Дошла одна такая, – усмехнулся Альдо, глядя на лежащий в паре шагов труп.
Мало того, что они Святого столкнули в овраг, они еще и охотника из Благочинья убили. Вот же недолга! Если так посудить, то Мойре, может, лучше и не возвращаться никогда. Лучше ей, Мойре, сгинуть напрочь в пути, и Альдо, конечно, не стоит ее провожать. Особливо таким, каким он стал.
– А то и моя судьба, значит, будет. А твоя вот она, – она кивнула на деревянное ложе из веток, сухого мха и валежника. – Ты задержался туточки, Альдо. И от этого, видишь, все хуже в этом мире.
– Твоя правда, – согласился он и еще немного помолчал. – Только страшно мне. Сделаешь для кое-что еще?
– Что? – с подозрением спросила Мойра.
– Возьми немного волос с меня, и, когда будешь в Святом престоле, найди купцов из страны А. Передай им волосы, и попроси посвятить Незримому Охотнику от …
– От Альдо?
– Нет. От Саардакеша. Так меня мать нарекла на своем языке.
Глава 5
Альдо дольше не колебался. Или колебался, но ни слова больше не сказал. Помог разжечь огонь на факеле, сделанном из ветки и тряпки, сам лег на свой костер и даже, словно живой, немного поерзал, как будто укладываясь поудобней.
– А жаль, что я не пожил подольше, – сказал он, призраком отделяясь от своего тела и становясь рядом с Мойрой. – Надо было на тебе жениться, в самом-то деле. Хорошая ты девка.
Святой Бово не дозволил бы, они оба это знали. Но, может, им обоим надо было представить, что могло бы быть какое-то другое будущее? Поэтому Мойра промолчала.
– Хороший ты парень, Альдо. В тебя все девчонки влюблены были.
– И ты?
– Конечно, и я, – легко согласилась Мойра, сделала шаг к костру и, обходя его, подожгла с четырех сторон, чтобы пламя быстрей занималось. – Прощай, что ли. Вряд ли свидимся даже в посмертии.
– А ты приходи к Незримому Охотнику в Вечные леса, – тихо сказал Альдо, неотрывно глядя, как пламя начинает лизать его мертвое тело.
Мертвого охотника из Благочинья они оттащили в грот и там и сложили – так, будто ударился головой о низкий свод сам, да и помер. На взгляд Мойры, это все выглядело весьма недостоверно и очень подозрительно, но жечь его тело тоже, лишая посмертного очищения, она не могла, а тащить на кладбище и где-то закапывать у них не было никакого времени и никаких возможностей.
– Долго?
– Что?
– Долго ты будешь гореть?
– Несколько часов. Тебе лучше подождать, – вздохнул Альдо. Огонь подобрался уже к его коже и облизывал ее, заставляя весело поджариваться и подрумяниваться. Начало пахнуть паленым мясом, и Мойре казалось, что уж что-что, а мясо она больше никогда в этой жизни есть не станет. – Вдруг дождь, или что.
И Мойра ждала. Было скучно, грустно, и Альдо вовсе не хотел уже болтать, словно с тем, как его тело поедал огонь, его призрачная суть тоже терялась и растворялась в мире, так что девушка, измученная слезами, сомнениями, страхами и бессонной ночью, в конце-концов провалилась в сон без сновидений, прислонившись к стенке грота, совсем рядом с мертвым телом.
Разбудил ее Альдо. Снова Альдо – и пробуждение было не из приятных.
– Просыпайся, просыпайся, – практически в ухо говорил он, и от холода его дыхания Мойру пробирало до костей. – Просыпайся и беги, слышишь?
– Что?…
– Сюда идут. Просыпайся, вставай и беги.
– Что случилось? – но тут она и сама услышала, буквально рядом кто-то шел по лесу, и, повернув голову, увидела смутное движение между деревьев.
– Годо! Годо, тут ты?
– Ох, Святые мои, они тут, – тихо сказал Альдо и поднялся, словно живой, хоть и весь прозрачный в свете рассвета. – Как только они станут заняты, беги. Слышишь? Ничего хорошего не будет, если ты не поторопишься.
– Альдо, – одними губами прошептала она. – Что ты …
Деревенские, из Благочинья, вышли на поляну. Некоторых Мойра смутно узнавала, на ярмарке, может, видела, а вот они ее пока что не заметили – сидела она тихо, не шевелясь, и внимание их было приковано к костру перед гротом.
– Что за фегения тут, – проворчал один, осторожно подходя к костру. Остальные следили за ним, а пуще всех – Мойра, которая не понимала, чего она должна ждать. Охотник потыкал было в тело на костре древком копья, как горящее мертвое тело внезапно пришло в движение – схватило древко и потянуло на себя вместе с мужиком, опаляя его огнем, и поднялось – обгорелое, теряющее куски плоти, местами оголенное до скелета.
– Ы, – свистнуло у него в легких, и он, горящий и сгорающий, бросился на охотников. Их было, может, пятеро, шестеро, и парочка их них, побросав оружие от ужаса, бросились прочь.
Остальные же, кое-как совладав с ужасом, обступили горящий труп, а Мойра, поняв, в чем было дело, ужом поползла прочь, волоча за собой свою потяжелевшую котомку. Скрывшись за гротом, она продолжала слышать завывания трупа, и вопли охотников, которые пытались с ним справиться, хоть они звучали и тише, чем яростное биение ее сердца. Она ползла, пока ее могли заметить, и потом, среди деревьев, поднялась и припустила бегом, куда глаза глядят, пытаясь скрыться подальше и оставить позади все это.
Альдо ее спас. Что с ней было бы, если бы ее нашли там, рядом с трупом местного, рядом с горящими на костре останками, даже Святые не скажут, а она и подавно. И знать бы не хотела.
Только вот как теперь он сам? Сожгут ли его тело до конца, уйдет ли он к своему Незримому Охотнику в мире? Или будет обречен скитаться, не живой и не мертвый, среди живых? Тогда все было зря – и ее изгнание, и их путь через лес, и падение Святого Бово, и смерть этого охотника. Все-все.
От этого в груди тянуло и давило, и Мойра плакала на ходу, но не останавливалась, продолжая идти и брести, и ковылять, когда совсем кончались силы, пока ноги не вынесли ее, наконец, снова на торный тракт.
Глава 6
Мойра могла только предположить, куда ей – и до следующего верстового столба она все сомневалась, что идет правильно. Иногда по дороге проносился экипаж, или всадник, или громыхала телега, и тогда девушка пряталась в зарослях на обочине – слишком велик был страх перед живыми людьми, куда больше, чем перед мертвыми. Как ей уже стало понятно, с мертвыми она худо-бедно еще могла разговаривать и договариваться, а вот живые несли в себе угрозу с первого мгновения.
Поэтому она и на постоялый двор не сунула нос, хотя деньги у нее были. В котомке нашлись монетки в тряпице, подложенные родными – и больше, чем у них в доме было, то ли какие-то заначки растревожили ради нее, то ли у соседей заняли, но понимание этого было одновременно надрывным и сладким. И Альдо, от чего-то такой заботливый к ней в последние часы, подложил все, что нашел у мертвого охотника из Благочинья – несколько рубленых серебряных пластинок и полудрагоценных камней. По меркам деревенских – целое состояние, и что он с собой все носил – не понятно, может, не доверял никому из своих. Но он свою тайну унес в землю, в смерть, а Мойра забрала его добычу и с ней уходила все дальше.
Но как бы не манил ее постоялый двор обещанием кровати, воды и еды, она не решилась туда завернуть – страшно было, мало ли, встревожатся, откуда у такой грязнушки и оборванки денежки? Нет, по всему выходило, надо было или отмыться где-то в речке сначала, или вовсе отыскать какую-никакую деревеньку и попроситься на ночлег в доме старейшин. Но эту ночь, что делать, пришлось коротать в холоде под звездами зарывшись в ямку между корней и укрывшись еловыми лапами и дерном.
Утром же, не выбирая, Мойра свернула на ближайшей развилке в деревню, названия которой и не слыхивала никогда. Но любая деревня – это Святые, это дом старейшин, где заповедано давать приют всем странникам, и, значит, и Мойре теперь, тоже.
Конечно, исторгнутая из деревни, проклятая, она, может, и права не имела на это, но девушка надеялась, что такие вести Святые меж собой не передают, и она сможет сказать, что идет выспросить хор Святых о посмертии, которое ожидает Альдо. Целую речь уже придумала, а когда про себя проговаривала – ажно и слезу пустила, так саму себя по больному погладила.
Но чем ближе она подходила к деревне, тем жутче ей становилось. Не лаяли собаки, не мычали коровы, не шуршал по полям скот, да и сами поля и огороды выглядели запущенными, неухоженными. Не так, словно их тут годами не возделывали, но и не так, как будто месяц назад тут все замерло до лучших времен. Мойра постучалась в первый же дом – но ей никто не ответил.
Подрожав немного и помявшись, она все ж таки пошла дальше, к центру деревни, где виднелся длинный дом, какой везде, во всех деревнях и селах был, наверное, почти одинаков. На улицах не бегали дети, не бросались под ноги собаки и куры, и вообще царила тишина, словно вся деревня обезлюдела вконец. Многие дома, однако же, выглядели так, словно давно стоят пустыми, а некоторые казались вполне обжитыми. Что ж здесь стряслось?
– Слава Святым, мир людям, – осторожно позвала она в пустоту за дверью дома старейшин, и, ответа, понятно, не дождавшись, прошла внутрь. Ее шаги гулко отдавались, и пол поскрипывал под ногами, неухоженный, рассохшийся. Она заглядывала во все двери, привыкнув уже видеть пустоту, поэтому когда встретилась с неподвижным ликом Святого – дернулась и почти закричала от неожиданности.
Он сидел среди пустоты и пыли, на своем кресле-престоле, и табличка на его груди была блеклой, словно ее не полировали много месяцев, впрочем, имя Мойра смогла разобрать через несколько мгновений. Святой Гаало.
– Святой Гаало, благослови меня, человека чужой земли, который в твоей земле зла не делал, – Мойра бухнулась на колени, как учили, и проползла до Святого, до его руки, обладающей карающей властью.
Костлявый палец, обтянутый сеткой и украшенный перстнем, тронул ее за волосы, и Мойра поспешно подняла голову.
“Благословляю, дитя другой земли, в моей земле зла не делавшая, бо таков пусть Святых – благословлять, направлять и зла не держать”.
“Что привело тебя в мой опустевший дом, дитя?”
– Я иду к Святому престолу, – послушно рассказала Мойра, стараясь не глотать слова и не слишком теребить край свой оборванной юбки. – Чтобы испросить посмертный мир для человека, что умер у нас, в Пречистом. Его мать из других земель, и тело его земля не принимает, как должно.
“Слыхал я о таком, но сам не видал, не зрел. И что сказать тебе – не ведаю, Хор Святых в Святом Престоле лучше рассудит, то верно”.
– Я думала, может, тут кто на ночь меня приютит. Но кругом пусто, – немного вопросительно сказала она. Нет-нет, она не выведывает, не выпытывает. Ничуть.
“Печальны эти места”, – медленно ответил Святой и долго молчал. – “Все меньше и меньше живых ходило по этой земле с каждым годом, все больше людей уходило к Святому престолу, и Святых земля не рождала уже давным-давно. Последний год только двое живых было тут со мной, Старый Рото да Старая Крина, и один за другим сошли под землю. Мне время уходить к хору Святых уже давно пришло, но не мог я оставить своих стариков. А теперь некому дойти со мной до Святого Престола, бо древен я и тяжка мне ноша плоти.”
Мойра могла сказать, что Святой Гаало в самом деле был древним, как время. Узоры на его уборе были другими, и сетка, покрывающая тело, истончилась, местами зияли прорехи, и в украшениях тут и там недоставало камней – были видны следы починки, и то, где оправы уже погнулись и поломались безвозвратно. И если местная земля не рождала Святых много поколений, то понятно, почему Святой Гаало оставался на своем посту так долго, и понятно, почему люди уходили отсюда в поисках более благословенных мест.
Простая история Святого, который оставался на своем месте, чтобы не бросать людей, и который теперь оказался заперт в плену ослабевшего тела, почему-то отдавалась в душе Мойры грустью и сопереживанием. Все равно что брошенный хозяевами дряхлый пес, Святой Гаало только терпеливо ждал, когда дух его окончательно оставит тело, не надеясь на счастливое воссоединение в Хоре Святых.
– Я, хоть не твоей земли, – начала Мойра неуверенно. – Я могу пройти с тобой до Святого Престола. Я все равно туда иду.
“Я замедлю путь твой весьма, бо слаб я и истаял”.
– Я не боюсь этого.
Скорее, если подумать, было для Мойры большое благо в том, чтобы идти со Святым Гаало, а не одной. Медленно ли, быстро ли – но кто решится напасть на нее, обвинить ее, если она сопровождает Святого в его последнем пути?
“Будь по сему”, – после молчания ответил Святой. – “Как тебя зовут, дитя чужой земли, становящееся дитем земли моей?”
То есть, он ее … принимает в свою деревню?.. Ее ведь изгнали. Не должна ли она сказать ему об этом?
– Мойра я, Святой Гаало. Мойра из Пречистого.
“Я слышу на тебе тайну, и слышу на тебе грех. Но твоей грех не велик, а отчаяние огромно. Не печалься, бо ты найдешь искупление и за того, кто тревожит твои мысли”.
“Завтра пойдем мы с тобой в путь, а сегодня ступай в первый дом, там до последнего жили мои старики, там должно быть еще и запасов, и вода чистая в колодце”.
“Ступай и отдохни до завтра.”
Глава 7
Ночь выдалась темной, страшной.
Вечер ничего такого и не предвещал. Домик стариков оказался уютным и чистеньким, и в нем даже пыли не так много скопилось, так что Мойра и помыться смогла, и поесть нормально, и в старухиных вещах с благодарностью нашла себе другую, чистую одежду – простенькую и немного ветхую, конечно, но у нее и самой было не лучше. Наконец, продрала и волосы, и, подумав, сбоку в них вплела прядь, срезанную с головы Альдо, единственную верную о нем память. Лучшего места не придумала – вроде бы, было ей место с монетами и серебром, потому что это была драгоценность, важная вещь, но! На деньги могли позариться, деньги могли украсть. В одежде можно было забыть или потерять, оставалось только вот так.
И спать девушка улеглась в уверенности, что все, почти что, налаживается: вот поспит, отдохнет, и завтра они со Святым двинутся в путь-дорогу. И, конечно, им и на любом постоялом дворе будут рады, и каждый будет из шкуры вон лезть, чтобы Святому услужить и помочь. Дойдут они – а там и дальше дела как-нибудь сложатся.
Но только опустился мрак, как Мойру, уже успевшую придремать, разбудили голоса. Кто-то ходил и переговаривался позади дома, и с улицы отчетливо слышались чужие шаги.
Она, проснувшись, лежала, не шевелилась, и слушала – но слов никак разобрать не могла, словно язык был чужой, или словно между ней и говорящими пролегла стена воды. Мойре казалось, что вся деревня, тихая и мертвая днем, наполнилась звуками, движениями. Очень осторожно, чтобы не заметили, она подползла к окну и выглянула, ожидая увидеть хоть что-то, но на заднем дворе было пусто, только звуки разговора все так же слышались оттуда. И по дороге между домом стариков и домом старейшин кто-то шел: шаги очень четко звучали, приближаясь.
Мойра замерла, выглядывая над подоконником в открытое окошко, и шаги были слышны уже так, словно идущий был напротив нее, но никто видно не было, улица была пуста и темна.
И внезапно из этой пустоты прозвучал голос:
– Ну-ка, уходи отсюда, пока жива!
Мойра застыла, леденея, замороженная на месте, примороженная к месту, прибитая, примотанная, и стояла, не в силах ничего сделать, пока шаги, помедлив, начали вышагивать обратно, потом снова мимо окна, а потом, помедлив, продолжились во дворе. Она опомнилась тогда, когда отчетливо расслышала, как скрипит крыльцо и открывается дверь.
Тут уж ее буквально подбросило, чуть ли не за волосы схватило и кинуло прямо в окно, кубарем, через голову. Она упала неловко и нелепо, в заросли бывшего огорода, вывернув до боли руку и ушибив ногу, но тут же, не слушая своей боли, поднялась и задала стрекача к дому старейшин.
Она бежала, разрывая легкие, пока не ввалилась внутрь и пока не добежала до комнаты, в которой чинно и спокойно сидел не знающий сна Святой.
– Святой Гаало! – закричала она, бросаясь к нему в ноги. – Святенький Гаальчик, – словно святым своей деревни, всхлипнула она, забиваясь под его костлявую руку, к ножке кресла. – Святенький! Там ходит что-то. Страшное что-то!
Святой не сказал ничего – Святые не говорят, не тратят время понапрасну на пустые слова – но постучал пальцем по ее голове, показывая, что он здесь, что слышит.
Мойру била крупная дрожь, она то и дело бросала взгляд на оставленную открытой дверь комнаты, ожидая, что и сюда доберутся незримые гости, но заставила себя приподняться, чтобы видеть табличку на груди Святого.
“Не бойся, бо под защитой моей ты”.
