Страница 7 из 10
– Ох, Федька, утомил ты меня. Откуда ты-то про эти цифры прознал? Ладно – дед твой Головин. Тот где только за свою жизнь не был. А ты и за забор-то только выглядывал.
– Так у меня грек-репетитор! Он мне ту цифирь и показывал, но как для примера. Он и арабскую показывал, – сказал я честно. – Он сказал, что давно на Руси сии цифры известны, да не применяет их никто, кроме фряжских купцов. А те скрывают свой счёт от всех. Даже детей учат в специальных школах. Не со всеми. Так грек-репетитор рассказывал. Но сам он такого счёта тоже не знает. Или не хочетзнать.
– Ну, а ты как же? Сам придумал, как считать?
– Тут и думать нечего. Просто пересчитал пифагорову таблицу и выучил. А прибавлять и отнимать как, и так понятно.
– Ничего себе! Понятно ему! Мне не понятно! Царю! А ему понятно.
– Извини, государь!
– Значит так! Напишешь «Введение в русскую арифметику», поскольку твой бухгалтерский учёт без неё бесполезен.
– Сегодня и начну. Я же обещал. Да, там делов-то… Прямо от тебя, государь, и пойду в разрядные палаты. Дед сказал, что место для меня готово. Как спина?
– Хорошо, но чувствую, что сидит там ещё боль. Рядом сидит, зараза. Давай-давай! Приступай к лечению! Я специально лёгкий кафтан сегодня надел и одну рубаху.
Иван Васильевич легко снял расстёгнутый кафтан и повесил его на спинку кресла. Потом сам задрал со спины рубаху. Я быстро вколол ему двух пчёл между двумя следующими позвонками, посчитал сорок секунд, вынул жала и одёрнул царю рубаху.
– Всё, государь! Могу быть свободен?
– Ступай, отрок. А после вечерни приходи. В шашки сыграем.
– Ага… Сыграем… Лоб до сих пор болит, – почесал я пальцами вокруг шишки.
– А если прикажу?
– Если прикажешь, то не только приду, а приползу, даже если мёртвый буду. Ты – государь. Твоё слово – закон.
Иван Васильевич посмотрел на меня подозрительно, но я был серьёзен.
– И не побоишься лоб подставить?
Я вздохнул.
– Голову жалко. Ты сказал, что мозг жидкий, раз его можно с соплями высосать, а значит он и стряхнуться может от щелбанов. Я как-то головой о землю ударился, голова потом так сильно и долго болела, что думать не мог.
– Ладно, – рассмеялся, поняв намёк, государь. – Побережём твою голову. А то, ежели она перестанет думать, то её только отрубить и придётся. Себе её возьму. На полку поставлю и вспоминать буду про Федьку-Пифагора.
Он подал плечи вперёд и насупил брови, а руки протянул ко мне.
– Зачем пужаешь, государь? – я реально чуть не обмочился от страха, такой зловещий у него был тон и поза.
– Ха-ха-ха, – рассмеялся он довольный, что удалось создать образ, от которого может обоссаться восьмилетний пацан. – Испужался?
– Та ещё сука! – подумалось мне. – Артист, мля, больших и малых театров!
– Чуть не обделался, – признался я и подумал. – «Сниться мне в кошмарах будешь».
Царь отстранился и поморщился.
– Извини. Люблю я фряжский театр. А наши церковники запрещают его. Они всё мне запрещают! Всё! – вдруг он вскрикнул так, что я вздрогнул и всё-таки немного письнул в портки.
– У-у-у! – подумал я. – Как тут всё запущено! А ты говоришь, подойди и попроси, когда у тебя в опале.
– Так ты бы сделал театр втихаря. Вон, грека моего позови. Он читал мне Софокла и Гомера. Меня заставлял за ним повторять.
Я встал в «актёрскую позу» и, нагоняя жути трагическим голосом стал читать почти в рифму:
– Быстро в пещеру вошли мы,
– Но в ней не застали циклопа.
– Жирных коз и овец он
– пас на лугу недалеком.
– Или ещё… «Он же, как лев истребитель, на юниц рогатых нашедший, Коих по влажному лугу при блате обширном пасутся тысячи; пастырь при них; но юный, еще не умеет с зверем сразиться, дабы щитить круторогую краву».
Царь скривился.
– Гомер, Иллиада. Показывали греки. Это всё не то. Фрязи по-другому показывают. Эх, видел бы ты, как они меняют облик… Только что был любовником, а вдруг стал демоном, или тем же пастухом. И ведь веришь ему, что он демон. В жизни – простой фряг5, а облик меняет, как платье. Платье поменял, горб на спину нацепил, и вот его уже и не узнать.
– Очень удобно для шпигуна, – хмыкнул я. – Может они так и ходят по дорогам Руси? С горбами и в рубище.
Царь, сменив воодушевление на удивление, глянул на меня.
– Что? – спросил я. – Ты сам сказал, что никому нельзя верить, даже близким. Могут предать. А фряги нам совсем не близкие, да и англичане… Все хотят друг на друге нажиться, как ростовщики, заманивая низкими процентными ставками. Вон, в манеже, только и слышны их голоса: «Возьмите ссуду! Возьмите ссуду! Прямо сейчас деньги! Возврат через год!»
Я так артистично показал старого сгорбленного жида, и так удачно спародировал его надтреснутый, когда-то услышанный мной голос, что Иван Васильевич похлопал в ладоши.
– Да, ты тоже хороший актёр! – сказал он удивлённо покачав головой.
– Почти все люди – актёры. Все притворяются. Особенно, когда хотят обмануть или когда бояться. Так что, ежели захочешь создать театр, бери любого крестьянина или крестьянку и они тебе сыграют лучше всяких фрязей.
Царь удивлённо смотрел на меня.
– Откуда ты всё это знаешь? Тебе же… Э-э-э… Восемь лет.
– А разве это не возраст? Через четыре года я могу с отцом на войну ехать. И поеду! Вот, окрепну, научусь сабельному бою и поеду. Ляхов ещё не всех разобьёшь, государь?
– Ляхов?! – он рассмеялся. – Ляхов на все века хватит! Ладно, ступай уже. Когда твою «Арифметику» ждать, Пифагор?
Я «задумался».
– Дней через пять.
Царь удивился.
– Что так долго? Ты же сказал, раз плюнуть.
– Не говорил я так, государь. Плеваться грешно. А долго, потому, что интересно мне в старые книги заглянуть. Особенно хочется найти историю своего рода Кошкиных.
– Понятно, – ухмыльнулся государь. – Ступай. Да не забудь сегодня из казны плату за доску забрать.
– Да, кто же такое забудет? – буркнул я и царь снова рассмеялся.
– Легко с тобой! Заходи вечером! Как раз с посольством управлюсь.
Я поклонился и вышел.
– Фига, себе: «легко с тобой, заходи», – подумал я, трогая обмоченные портки. – Театрал, хренов!
Идти в разрядные палаты в мокрых штанах не хотелось, ибо характерное по форме пятно ничем иным, кроме «ссанок» быть не могло. Засмеют, же… И тогда мне там не работать. Так думал я, быстро двигаясь в сторону дедова дома через Красную площадь и мимо строительных лесов «семиглавого храма», пока не увидел интересную процессию.
По Варварке ехал поезд из множества возков. Передовые приставы, сопровождавшие посольство, а это было именно оно, уже доехали до собора, а хвост ещё оставался где-то у манежной площади. Часть поезда, кстати, оторвалась от головы и втягивалась во двор английской купеческой компании, что находился между нашим и дедовым подворьем.
– Понятно, – сам себе сказал я. – Англичане пожаловали.
Я это знал, так как видел приезд посольства многократно за свою короткую жизнь, что бывают малые посольства и большие. Малые заканчивались примерно через месяц, большие же задерживались на года два. На более долгое время задержаться нервов у британцев видимо не хватало. Все попытки пообщаться с кем-нибудь из местных, заканчивались, для тех с кем заговаривали британцы, дознанием на дыбе. Поэтому и сейчас от посольского поезда москвичи и гости столицы разбегались врассыпную.
– Вот же! Теперь до усадьбы отца не прогуляешься через огороды, – подумал я и сплюнул, хотя обычно такой привычки не имел.
Наплевав на осторожность, я побежал мимо верховых приставов и санных повозок, намереваясь проскочить до своих ворот, как вдруг споткнулся, задев оторвавшейся со стороны носка подошвой о камень брусчатки, чуть не упал, и услышал из тормознувшей кареты тихий шопот: «Малщик, передай деду записку».
Что-то упало прямо передо мной на дорогу и я машинально это что-то схватил, до того, как в мою сторону обернулся конный пристав.
– Ты что возле поезда трёшься, малец?
– Я домой бегу. Вон усадьба Головиных.
– Казначея? – удивился пристав. – Ну беги скорее, малец. Только осторожнее… Под копыта аргамаков не попади.
И действительно проскочить к воротам получилось с трудом. Я несколько раз едва не натыкался на шарахающихся от меня коней и свистнувших пару раз мимо нагаек. Только крик сзади: «Пропустить!» уберёг меня от гибели.
– И чего я рванулся к дому? – подумал я. – Ну, постоял бы немного. Поглазел.
Добежав до своих ворот, я остановился, прижавшись к ним спиной и тяжело дыша. Поезд посольства так и проползал мимо. Забыв, что у меня в руке, я, забыв о встрече с таинственной каретой, и грешным делом подумав, что это какая-то грязь, разжал ладонь. На сухую, утоптанную и укатанную возками землю, выпал серого цвета тряпичный, аккуратно замотанный такой же серой нитью, комок.
Я уставился на него, как на гранату, постепенно понимая, что это и есть граната. И граната с вырванной «чекой». Подумать о том, что такое «чека» я не мог, потому, что думал совсем о другом. О том, не видел ли кто, что у меня выпал этот опасный кулёк?
Осмотревшись и не увидев на улице никого, я запинал тряпичный комок под калитку, зная, что там точно никого нет, нажал на рычаг, поднимающий засов и проскользнул во двор. Закрыв за собой калитку, я обернулся и увидел, что тряпичный комок обнюхивает дворовый пёс Гром с которым у нас были не очень приятельские отношения.
Гром одним глазом смотрел на меня, а другим косил на кулёк. Он обнюхал его и, фыркнув, брезгливо отвёл морду, повернув её ко мне. Постояв немного и посмотрев друг на друга – пёс не рискнул меня цапнуть, потому, что не раз за это уже был бит дедом – разошлись в разные стороны. Я сделал вид, что направился к своему крыльцу, а пёс, глядя на это, вильнув хвостом, побрёл вдоль забора к своей конуре, вырубленной из горбылей6огромной колоды.
Словно что-то забыв, я медленно вернулся к калитке и подобрал маленький пакет. Я понимал, что он опасен для любого, кто к нему прикоснётся, но оставить его возле калитки я не мог. Поэтому, засунув кулёк за пазуху, я побежал переодевать портки. Управившись с этим делом, я снова поспешил в Кремль.
Интересно, что стражники, на мой пароль: «Боярин Фёдор Никитович Захарьин» реагировали одинаково – просто распахивали двери или убирали в сторону бердыши.
Перед дверьми разрядных палат стояли двое стражников в длиннополых синих кафтанах, из под которых торчали носки сапог. На головах у них были надеты высокие шапки из шерстяного сукна чёрного цвета. Из-под шапок по лицу и ушам ручьями тёк пот. Жара в этот день стояла неимоверная.
В палаты меня пропустили и я сразу попал в руки дьяка в буквальном смысле. Меня, услышав мой «пароль», тут же на входе больно схватил костлявыми пальцами за правое плечо некий мужик в зелёном кафтане. Схватил, и стал трясти, как грушу.
– Ты где ходишь, отрок? – орал он. – Твою работу никто делать не будет, а сама она не сложится.
Слегка опешив от неожиданности, я в психическом план «просел». Выбил он, собака, меня из психического равновесия. Но это длилось недолго. Ткнув его тупым концом маленькой плётки в подмышечную впадину так, что он ойкнул и отнял от меня руку, я пнул его правой ногой, обутой в совершено новый, не разношенный сапог, под левое колено.
Дьяк взвыл и, отпрыгнув на правой ноге, пытался огреть меня длинной палкой, что держал в правой руке. Отбив палку древком плётки я обратным махом приложил его тем же самым по лицу, сильно раскроив ему харю от. С правой брови и носа потерла кровь. Нос, между прочим, смотрел несколько левее, чем ему было положено.
– А-а-а! – заорал он. – Караул!
«Караул» в оба лица заглянул во всё ещё открытую дверь. Дьяк, наверное, специально стоял у двери и «пас» меня, потому что накинулся на меня слишком рьяно. Оба лица удивлённо раскрыли рты.
Глава 6.
– Ты пошто на боярина руку поднял, смерд! – почему-то сказал я грозным тоном, от которого и у меня в жилах застыла кровь. Потом как рявкну, произнося каждое слово раздельно: – В казематах сгною, собака!
И тут я заметил, что из-под дьячьего кафтана стала расползаться лужа. Он взвизгнул и упал на колени.
– Не знал, не знал, Фёдор Никитич! – заголосил он. – Не вели казнить! Прости, батюшка!
– С дуба рухнул? Какой я тебе батюшка?!
Последние слова дьяка рассмешили меня и я, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, только и смог выдавить:
– Пошёл вон! Иди портки поменяй, зассанец!
Дьяк на карачках выскочил в двери и двери осторожно закрылись. Я осмотрелся. Писари тут же опустили глаза, отвернулись и… «Спрятались за работу», короче.
– Где моё место? – спросил я ближайшего писаря, стоявшего ко мне спиной. Они все стояли спиной к двери.
Он показал на пюпитр, стоявший в тёмном дальнем углу слева, заваленный свитками. Все остальные восемь писчих рабочих мест располагались напротив окон. В ближнем от двери правом углу, напротив гораздо большего, чем остальные, окна, стоял настоящий большой письменный стол, оббитый серым сукном, а за столом стоял стул с высокой спинкой с мягкой, судя по всему, кожаной спинкой. На столе лежали небольшой горкой книги и какие-то исписанные листы: то ли пергаментные, то ли бумажные, стояла чернильница, глиняный кувшин с перьями, два кувшина с водой и разных размеров кисти.
– Это его стол? – спросил я, ткнув кнутовищем в спину писаря.
Писарь, не оборачиваясь, утвердительно кивнул.
– Ну и ладненько. Вас беспокоить я не буду, сяду здесь.
– Нельзя сидеть, – вдруг сказал мой, до того молчавший, «собеседник».
– Кто сказал? – спросил я, усаживаясь на стул и пробуя его на мягкость и удобность.
На «мягком» стуле, добавляя ему мягкости, лежала и серая суконная подушечка, набитая, вероятно, овечьей шерстью.
– Он, – писарь показал обратным кончиком пера на дверь.
– Ну и Бог с ним! Как порты поменяет и вернётся, разберёмся, кто будет сидеть, а кто стоять.
