Страница 4 из 5
– Хорошо сказал за столом, от души. Скучаешь по Дашеньке? – спросил дедушка. – Ты держишься неплохо, видно, что сильный парень.
Кирилл вспомнил выпитое, тошноту, бред, свое «Хорошо, что я ее не люблю». Петр Иванович как будто бы и не ждал никакого ответа и продолжал:
– Ну как такое пережить? Мужчины не плачут, но я плакал и плакал. И сейчас плачу. – Он запнулся и смахнул слезу. – Дарья наша была просто ангел. Неземной доброты. А какая красавица! Наша гордость.
Кирилл не успевал ничего отвечать, только кивал головой.
– Вот ее книжка! – Бабушка вернулась, протянув Кириллу самодельную книжку, сделанную из сложенных пополам листов бумаги, аккуратно переплетенных тонкой пряжей.
На обложке было нарисовано солнышко и печатными буквами, сжимающимися ближе к краю бумаги, написано «Бабушке Наде от Даши, с любовью. 15 причин бабушка самая лучшая в мире».
– Возьми с собой, в поезде почитаешь, а потом привезешь! И вот еще, я тебе курочку с собой завернула, еще теплая, держи, там в кулечке еще хлеб с помидорками.
– Спасибо. – Кирилл чувствовал, что хочет сказать намного больше, но не знал, что сказать.
Он не понимал, почему о нем заботятся. Он не понимал, как он может вернуть эту книжку обратно. Он не понимал, почему ему, незнакомцу, доверяют такую ценность.
– Ох, Кирюша, как она тебя любила. Приезжай еще, внучек. Приезжай. И звони. Это и твой дом теперь. Ну, посидим на дорожку.
Кирилл помахал машущим ему из окна Надежде Григорьевне и Петру Ивановичу, сел в такси, пристегнулся и начал рыдать.
Ольга Ишменева
Родилась в небольшом поселке на юге Челябинской области. Окончила Магнитогорский государственный университет. Сейчас живет в Нижневартовске, работает инженером в проектном институте. Выпускница литературных курсов EWA и писательской школы Band. Написание истории считает возможностью прожить кусочек альтернативной жизни и прочувствовать то, что остается за рамками повседневности.
Паромщик
Пить хочется. Я стою на коленях на речном берегу и пытаюсь зачерпнуть ладонью воду, но стоит только опустить руку, как вода расходится, обнажая дно, и пальцы упираются в песок. От бесплотных попыток меня спасает настойчивый звонок в дверь. С трудом разлепил глаза: в телефоне несколько пропущенных звонков от Элины и пара «цветистых» сообщений от Илюхи. Элину в такую рань сможет поднять разве что распродажа в Louis Vuitton и уж точно не желание увидеть бывшего любовника. Натянул халат и поплелся к двери. Коренастый Илюха загородил собой весь проем. От него несло здоровьем, энергией и свежестью осеннего утра. Меня затошнило. Илюха вошел и оглядел беспорядок.
– Доброе утро, богема? – издевательски спросил он и расплылся улыбкой человека, незнакомого с похмельем. Этим утром уж точно.
– Отвали, – огрызнулся я и потащился в ванную.
Илюха пошел следом. Захватил по пути пустую бутылку и стал нарочито-внимательно изу чать ее:
– Что на этот раз: творческий кризис или несчастная любовь?
– Творческий кризис из-за несчастной любви, – прошипел я сквозь зубную щетку.
– Как имя чаровницы? Эльмина? Жасмина? Нет, подожди, наверняка какая-нибудь Ирма. Всегда удивлялся, почему у твоих баб такие сложные имена.
Я потянулся к бритве, но явно переоценил силы, поэтому ограничился умыванием.
– Короче, собирайся, я купил тебе билет на поезд – ты сегодня уезжаешь.
– Ты совсем рехнулся? Какой билет? Куда? – раздраженно бросил я.
– Как там у вас, интеллектуалов, говорят: в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, – прогундел он.
– Слушай, давай ты испаришься, а? У меня работы полно и башка как колокол.
Илюха перестал кривляться.
– Егор, вот рисуешь ты чубриков для «стрелялок», зарабатываешь нормальные бабки, ну чего тебе не хватает? – Он пнул мольберт с незаконченным наброском. – Бросил бы уже свои творческие закидоны и практические запои. Нормальную девчонку бы нашел. Катю, Таню, Лену. Нет, тебе фиг знает чего всегда надо. Собирайся, говорю. Одежду теплую возьми. Носки шерстяные. Ты знаешь, что такое шерстяные носки?
– Илюх, я сейчас свое лицо от пятой точки отличить не в состоянии, а ты мне загадки загадываешь. Не пошел бы ты туда, где солнца не видно? – окончательно разозлился я.
Но Илюха уже достал рюкзак и невозмутимо рылся в шкафу.
– Мы тут с ребятами на сплав ездили, – выглянув из-за дверцы, сказал он. – По реке покатались: костерок, банька из палатки, супчик из тушенки. Все как доктор прописал. Река широченная, по берегу утесы. Сосны в три обхвата. Деревеньки полувымершие вдоль побережья. У местных самогоночкой разживались. Колоритные, я тебе скажу, люди. Вот я и решил: отправлю-ка моего богемного друга в передвижники. Пока он от «благородного» тут не загнулся. Поэтому хватит ныть. Бери карандаши и альбом для рисования. «Доширак» и колбасу я купил. Даже в газету завернул, чтоб ты сразу атмосферой проникся. Собирайся. Поезд в три.
Я попробовал что-то еще вякнуть, но Илюха будто оглох.
После двух кружек кофе его идея перестала казаться фантастической. А после половины пиццы обрела реальные черты.
В два пятьдесят мы стояли на перроне, и Илюха нахлобучил мне на голову идиотскую фиолетовую шляпу с красной лентой на тулье.
– Вот! Теперь настоящий столичный франт, – гоготнул он. – Развлечешь местных, пусть хоть над тобой поржут. А то жизнь у них не больно веселая.
Через двадцать минут, кое-как расстелив постель, я улегся на полку купе. Через минуту заснул и проспал восемнадцать часов подряд.
* * *
– Подвесной кардана развалился, – сказал шофер, вылезая из-под автобуса. – Говорил же механику: закажи! Теперь стой здесь, корми комаров.
Я вышел из автобуса и огляделся. С обеих сторон шоссе стоял плотный хвойный лес, кое-где разбавленный багряно-желтыми мазками листвы. Небо хмурилось, но воздух был теплый. Я не стал дожидаться починки автобуса и зашагал вдоль трассы, сам не понимая, куда направляюсь. Еще раз оглянулся на сломанный автобус: он смотрел мне вслед грустными глазами обреченного животного. Словно хотел сказать: иди и наслаждайся движением, пока можешь.
Не знаю, сколько километров я отмахал, пока рядом не затормозила уставшая «газель». Из нее выглянул молодой парень.
– Эй, мужик, подвезти?
Я оглянулся. Парень усмехнулся:
– Да не боись, все путем. Тебе куда надо-то? Куда мне надо? Да я и сам толком не знаю.
– Деревня Набережный Утес. Мне вроде туда.
– Садись, подкину до развилки – сам до ночи не доберешься. А ночью в лесу ох как любят таких вот заезжих гастролеров пожрать, – подмигнул он.
Я сел. В салоне пахло машинным маслом вперемешку с ядовитым ароматизатором. На пыльной панели сидела фигурка бульдога и утвердительно кивала мне башкой.
– Ты к кому в Набережном? У нас там тридцать дворов всего. Я всех знаю и ихних родственников тоже, которые приезжают. Чужие к нам не наведываются.
– Ни к кому. Художник я. Рисовать вашу речку приехал. Говорят, у вас красиво очень.
Парень подозрительно посмотрел на меня и переключил скорость. Машина нервно дернулась и, получив чуть больше свободы, покатилась быстрее.
– Странный ты, – спустя несколько минут сказал водитель. – Надоело в городе? Решил проветриться?
– Можно и так сказать, – ответил я и отвернулся к окну.
Но парень был прав – куда и к кому я еду? Когда спросил у Илюхи, тот только загадочно усмехнулся и сказал: разберешься на месте. Но день не бесконечный и ночевать в лесу, особенно после намека на «гостеприимных хозяев», не улыбалось.
– Подскажи, к кому попроситься переночевать можно? На пару дней.
– А наличные есть? – хитро прищурился парень.
– Есть.
Прошаренный Илюха действительно сунул мне несколько купюр под подкладку шляпы. Хорошо, что я не выкинул ее, когда вышел с поезда.
– Тогда у меня можешь перекантоваться. Нужник на улице, сразу говорю. Деньги вперед.
Я протянул ему пятитысячную, и парень ловко спрятал ее в карман.
– Как тебя зовут-то, художник?
– Егор.
– Ну, здорово, Ягорушка. Я Димас. – Он протянул мне загорелую ладонь со следами машинной смазки.
Мы проехали еще несколько километров, и Димас лихо зарулил на обочину.
– Мне еще до райцентра махнуть надо, так что ты давай, погуляй немного. К вечеру приходи к дому с зелеными воротами. В палисаднике у меня два гладиолуса еще не отцвели – не заблудишься.
– Ты меня сейчас разыгрываешь? Какие гладиолусы?
Не то что мне было жаль денег, но, во-первых, оставаться на улице не хотелось. Во-вторых, было тупо обидно за развод.
– Ой, да не мороси ты. Спросишь в деревне, где Димас Соколов живет, – тебе любой пес дорогу покажет.
– А сейчас куда идти?
– По той тропке спустишься. В реку упрешься, там разберешься. Лан, некогда мне.
Димас практически вытолкнул меня из салона, и машина, взвизгнув шинами, умчалась. В первую секунду я спохватился, что не обратил внимания на номер, но потом махнул рукой.
Тропинка, застеленная прелой листвой, ныряла в чащу леса. Плотный влажный воздух был наполнен едва уловимыми звуками: шорохами, легким треском, вскриками птиц. Но жутко не было. Только обострились чувства и подстегивало азартное любопытство. По сторонам росли грибы. Мои микологические познания начинались и заканчивались в Амстердаме, поэтому сейчас я узнал только мухоморы. Их жирные крапчатые шляпы весело разбавляли охристо-зеленую палитру леса. Я настолько проникся величавым безразличием леса, что разочарованно усмехнулся, когда лес поредел и вместо избушки с частоколом, увешанным черепами, впереди показалась река.
Но это зрелище было еще сильнее.
Берег, на котором я стоял, порос изумрудной плюшевой травой. А напротив отвесно поднимались скалы, демонстрируя пласты породы. Сотни серых, коричневых, охристых оттенков переплетались в природной облицовке огромной стены. У меня закружилась голова от их многообразия и гармонии. То там, то здесь на утесах виднелись деревья с причудливо изогнутыми стволами и раскидистыми кронами. Стальное зеркало реки отражало пасмурное небо, и лишь мелкая ртутная рябь изредка пробегала по ней. Я невольно прикоснулся к рюкзаку, в котором лежала упаковка лировских карандашей двадцати четырех несчастных оттенков.
Пока я разглядывал природные краски, на поверхности реки показался небольшой паром. Он легко, как игрушечный, скользил по поверхности. Я спустился с холма и двинулся к реке.
На пароме стоял крепкий высокий старик в лисьей шапке, с которой свисал хвост. Он отталкивался от дна шестом, двигая посудину к берегу. Наконец дощатая палуба мягко уткнулась в песок.
– Здравствуйте! – громко сказал я.
Но паромщик не отреагировал, так и продолжая опираться на шест. «Может, глухонемой», – подумал я, почему-то вспомнив могучего тургеневского Герасима.
– А Набережный Утес на той стороне? – решил задать я контрольный вопрос.
– Ну чего орешь-то? – спокойно ответил дед, степенно разгибаясь и ставя шест в подставку. – Садись. Скоро обратно пойдем, коли тебе в Набережный.
Я шагнул на потемневший, но крепкий настил. Он уютно скрипнул под ногами. Местами виднелись заплатки из свежих досок, плотно вогнанные между старыми и выделяющиеся лишь цветом.
Минут через двадцать паром медленно поплыл на другую сторону. Пейзаж захватил меня. Сумрачное очарование леса уже рассеялось, и здесь, посреди широкой глади реки, пришло чувство простора. Неизменным оставалось только суровое безразличие природы. Ей очевидно нет дела ни до меня, ни до моих мыслей. Я посмотрел на старика. Он стоял у края парома и смотрел вдаль. Его восточные глаза были насыщенно-карего цвета, совсем не тронутые старческой мутью. Седая борода будто срослась на висках с рыжим мехом шапки, не вызывая извечного диссонанса между оттенками золотого и серебряного. Добротный коричневый полушубок с остриженным внутри мехом, вероятно, для облегчения тепловых свойств, лоснился на рукавах и карманах. Этот лоск не воссоздать никакими современными технологиями, как бы ни старались современные модельеры. Он, как кольца на дереве, выдавал возраст. Сколько десятилетий полушубок исправно служит своему хозяину? Определить возраст старика было невозможно. По крепости фигуры я дал бы ему лет шестьдесят. Но почему-то было очевидно, что ему гораздо больше. Так выглядит хорошо сохранившийся древний идол, когда лежит под толщей земли. Так и этот старик, законсервированный в суровой первобытности природы, казался ближе к ней, чем к людям. Пока я размышлял, паром пристал к противоположному берегу. Идти было некуда. Даже если Димас кинет меня, то уж как-нибудь найду где переночевать. Я где-то слышал, что люди, живущие в суровых краях, очень отзывчивые. Так уж повелось: сегодня ты помог, завтра тебе. В одиночку тут не выжить. Кто-нибудь да пустит в баню или на сеновал. А утром уеду.
– Можно я посижу здесь? – спросил я старика.
Он мазнул по мне взглядом из-под дремучих бровей, и мне почему-то стало стыдно за свою кислотную куртку: слишком яркая краска выбивалась из общей палитры.
– Сиди, коли заняться нечем, – скупо ответил он. Достал из ящика веревку и принялся вязать узлы.
Я снял куртку и положил под спину. Руки чесались сделать набросок, но я медлил. Казалось, если я сделаю это без разрешения, то нарушу очень важную заповедь человеческого уединения. Старик медленно и обстоятельно щупал веревку крепкими пальцами цвета красного дерева. Пальцы не разгибались до конца, будто и впрямь были деревянными, но это не мешало ему ловко переплетать веревку, создавая какой-то замысловатый узор. Рука была огромной, и я непроизвольно сжал свою: кулак старика был раза в два крупнее моего.
– А можно я вас нарисую? – неожиданно для себя спросил я.
– Защем? – переспросил старик, и мягкое башкирское его «щ» придало мне храбрости, словно показывая, что под корой сокрыта мягкая сердцевина.
– Я художник… – Я замялся, откашлялся: что бы я сейчас ни сказал, все бы звучало как оправдание, поэтому начинать следовало с правды. – Плохой художник. Но хочу еще раз попробовать стать лучше.
Старик посмотрел на меня. Я никогда не видел такого взгляда. В его глазах не было ни доброты, ни понимания, ни, напротив, осуждения. В них была справедливость. Так должна смотреть правда, если она существует. Без ложных оттенков суровости или сострадания. Беспримесная, открытая и честная.
– Так рисуй: вон рещка, вон рущей.
Я достал альбом и послушно вперился глазами в пейзаж.
Скалистая гряда удивительно графично перекочевала на лист. Я не заметил, как увлекся.
Спустя около получаса я огляделся. Старик возился с рыболовной сетью. Он будто почувствовал мое движение и вдруг сказал:
– И не сосчитать, сколько годов я здесь служу, а не видел ни одного одинакового дня. Это хорошо, что ты рисуешь. Дни не повторяются, а память все не удержит.
– Как вас зовут?
Старик явно был не из разговорчивых, и потому я решил ковать, пока горячо.
– Хароном люди кличут. – Он едва заметно усмехнулся в бороду, и меня снова обволокло его мягкое произношение.
– Вы на него совсем не похожи, – сказал я.
– Если камень назвать лодкой, он все равно не поплывет, – ответил старик. И добавил: – Мать меня Хайдаром назвала. Говорила, значит «лев».
Его руки остановились на некоторое время. Он вспоминал. И я тоже ясно увидел женщину с изумительно белой кожей и нежным взглядом миндалевидных глаз. Видение было настолько яркое, что я тут же сделал набросок: платок, низко прикрывающий лоб, восточные темные глаза, четкий рисунок губ. И монисто. Не знаю, носила ли мать Хайдара монисто, но у меня в голове слышался его мелодичный звон. Карандаш скользил легко, и женщина оживала – словно в покадровом графическом мультфильме. Женщина за шитьем. Женщина у колыбели. Женщина кормит ребенка грудью.
– А как ваше отчество?
