– Ты меня слушаешь?
Это Патрика теребил за рукав Одуван.
– Мне этот коллайдер уже снится.
– Это к грозе, – встряла опять в разговор женщина в кепке.
Она спрятала трубку мобильника в карман и молча стала пить свое пиво.
Одуван и Патрик допили свое и встали из-за стола.
– Айтишники, не уходите, – вдруг попросила барышня в кепке.
– Извините, но нам пора…, – Патрик старался быть вежливым, и почему-то ему вовсе не хотелось уходить, а хотелось спросить у этой женщины о чем-то важном и главном. Патрик чувствовал, что она непременно знает ответ на многие такие вопросы, которые Патрик себе даже не задавал.
Но видя, что Одуван совсем не настроен беседовать с посторонними, тем более с пьяными тетками, тоже встал и пошел к выходу, вежливо кивнув на прощание женщине в кепке.
Но она, уже оценив бренность обстановки и поняв нелюбопытство к ней, опять держала в руке трубку мобильного телефона, она с нежностью прижимала его к себе и выдавала в нем тем самым свою постоянную палочку-выручалочку из нелепых положений своей жизни.
Она затыкала этой телефонной трубкой сквозняк одиночества, который прорвался в дверь, куда уходили два этих молоденьких паренька.
Они были нелюбезны с ней, но она не обиделась, она трактовала это по-своему – значит, она еще не выглядит совсем жалкой.
Если бы это было так, они бы не ушли. Она видела, что они были добрыми ребятами, хоть и заполошённые своим каким-то коллайдером.
И она высоко оценила, что они перешли с английского на русский, хоть и безобразно разбавляли его непонятными терминами.
Патрик, выйдя на улицу, оглянулся, почему-то ему захотелось посмотреть на эту чудачку в кепи.
Он заметил, что она, взяв свою кружку пива, шла через зал к другому столику, где сидела компания из нескольких человек.
Патрику стало страшно за нее почему-то, но Одуван дернул его за рукав. Они пошли в сторону офиса, продолжая свой профессиональный разговор, укрепленный компьютерными терминами.
Но Патрик не слушал Одувана. Он думал о женщине из кафе, и ему вдруг предстало ее одиночество.
– Давай вернемся, – сказал он и, не дожидаясь Одувана, пошел опять к кафе.
Женщина уже сидела одна за столиком, отвернувшись от окна, смотрела перед собой каким-то стоптанным взглядом и равнодушно не пила пиво.
– Ты куда? – удивился его возвращению Одуван. – Мне в офис надо.
– Вот и иди!
Патрик уже входил в кафе, досадуя на себя за возможное легкомыслие, но он знал, что если не вернется к этой странной женщине и не попросит у неё прощения, пусть непонятно за что, ему в дальнейшем будет всё ни к чему: ни коллайдер, ни даже Одуван, который спешил уже в офис, и которого звали в миру Иваном, как и Патрик – был просто Петей.
Он подходил к женщине в кепке и очень боялся, что она сделает вид, что разговаривает по телефону, с несуществующим собеседником.
Патрик спешил. И напрасно. Женщина вдруг встала, отодвинула, чтобы не опрокинуть, от себя бокал с пивом, легко встала со стула и, шурша шелком юбки, прошла мимо Патрика, даже не узнав в нем недавнего соседа по застолью.
Она прошла мимо, будто сквозь него. И через мгновенье была уже за дверью, и пошла себе довольно быстро по улице, видно было, что не бесцельно, а спешила.
Патрик вдруг сильно обиделся на незнакомку, так сильно, будто она забыла погладить его на прощанье по его коротко стриженной голове. Он только сейчас понял, как ему этого хотелось.
Провансальная тетрадь,
20 ноября 2021
Локоток
Она всегда удивлялась тому, как память лихо выхватывает из прошлого нужные случаи и выстраивает их по своему проекту, ранжирует по своему усмотрению. И на тебе. Предстанет перед тобой нечто противное и нелюбезное твоей душе, будет стоять, хромать, ковылять и ныть, пока не осмыслишь и может быть даже повинишься за деяние это твое в далеченном прошлом.
Поэтому Ольга не любила никаких воспоминаний и старалась строить в представлении своей молодой и слегка пустой головки картинки из возможного и очень желаемого будущего.
Ее маленькое, но крепкое жизненное кредо было убедительным и приятным. Оно гласило ей, что может она делать все, что хочется ей в это волшебное мгновение её жизни, а это было об одном – «Ты свободна». Что означает этот восхитительный посул – Ольга не всегда понимала, но на всякий случай ни в чем себя не ограничивала.
Свобода от всего!
Это звучало для неё как приказ, и она с радостью подчинялась. И ничуть не робела.
Но сегодня с утра ей никак не удавалось вступить на этот сияющий плац любимых свобод и в радости выпить утренний кофе.
Память ей подбросила случай из отступившего давно детства. Тогда они возвращались с подружкой из школы одной и той же дорогой. Долгой и довольно безлюдной. Вся она состояла из нищих обветшалых домов в проулках без названий.
И почти всегда им навстречу попадалась парочка. Он и она.
Скорее всего, это были молодожены. Ольга сразу заметила как бережно держит он её за локоток, будто он стеклянный, этот локоток, а он предъявляет его хрупкость этому грубому миру. А мир был грубым, и Ольга тут же напомнила об этом пареньку, пустив в их сторону злое какое-то замечание.
«Уронить боится», – и они засмеялись легко и беспечно.
Когда Ольга оглянулась, чтобы оценить удар собственной остроты, она с досадой отметила, что колкость ее не попала в цель. Головы пары склонялись друг другу, локоток девушки был надежно упакован в ладонь спутника.
Ольгу это почему-то сильно задело, и назавтра, когда ровно в том же месте они, эти счастливчики встретились опять, в этом же месте, Ольга уже очень смело прошипела какую-то свою остроту, и обе подружки захохотали. Громко и однозначно.
Так продолжалось некоторое время.
Для Ольги это стало милой забавой, и она всегда выпускала стрелы своего яда в спину проходившей мимо парочки.
Теперь, глотая горячий кофе, Ольга никак не могла понять, что двигало ею тогда. Почему она сильно раздражалась на эту вполне себе милую пару, нежность которой разливалась по пустому проулку. С вершины взрослости своей, Ольга могла судить себя как безобидную шкодницу.
«А не ходите красиво!» – так думалось ей тогда, маленькой третьекласснице. И еще она догадывалась о том, что маму ее никто не поддержит так необычно и нежно за локоть. Такой поддержки мужской у них не было. И никто ей не объяснил, почему они одни с мамой всегда.
«Может, и впрямь была детская зависть”, – пыталась оправдать безобразность своего поведения Ольга. Но она отчего-то понимала, что зависть эта была совсем не детская, а взрослая и навсегдашняя. Она и сейчас накрывала Ольгу при виде неправильно счастливых людей.
А тогда всё закончилось неожиданно просто и страшно.
Как-то, когда подружки захохотали уж совсем невмоготу, парень развернулся, оставил локоток и в два прыжка оказался перед лицом Ольги.
Никогда потом Ольга старалась не вспоминать это лицо, окрашенное гневом и брезгливостью к ней.
Он схватил ее за худые плечики и стал сильно трясти, и спрашивал с обидой в голосе:
“Что тебе? Надо? Что?”
А потом так же брезгливо оттолкнул Ольгу, поднял и надел ей на голову берет, который упал от тряски, и бегом опять вернулся к своей женщине.
Которая пыталась в это время прервать экзекуцию нежным своим голоском.
“Не надо… Они же дети…”
Убедила. Дети были отпущены. Пара пошла дальше по своим делам. А Ольга долго не могла придти в себя от случившегося напора, а потом бежала до своего дома со скоростью спринтера. И подружка – за ней.
Больше она эту парочку не встретила ни разу. И Ольга поняла, что её обходят, как нечто опасное и гадкое.
Она такой и была. Потом много раз ей пришлось убедиться в своем несговорчивом нраве.
Допив кофе, Ольга в который раз убедилась в неразборчивости памяти на прошлое. Вместо всяких там сладких пряников и подарков, выудила и бросила глазам скверный и достаточно глупый поступочек маленькой девочки. Дура-дурой. В чем вина-то?
Ольга вышла на балкон. Длинный и широкий, размером почти в тот же проулок, в котором ее жестоко тряс незнакомец.
Как сегодня Ольга понимала, что лет ему было мало, как и той, которую он держал за локоток.
Вспоминая это, Ольга и сейчас почувствовала некоторую ревность и досаду.
Она поняла вдруг, что уже тогда-то в детстве, уже имела знания о том, редком совпадении двоих, которое жизнь может и не подарить.
И ведь не подарила.
И сделала это как бы в отместку за ту детскую шалость и за недетский вопрос, который Ольга помнила и сегодня.
– Что тебе надо? Дрянь, дрянь!
Не знала Ольга на него ответ ни тогда, в легком ее детстве, ни сейчас, глядя на панораму роскошного города. Казалось, он весь – у ее ног, с башенками и храмами, улицами и проулками. И он казался таким доступным в этом высокомерном обозрении. Будто его можно было свернуть, как носовой платок, и опрокинуть в кармашек, как бутоньерку, пристегнуть. Но это только казалось.
Ольга стояла на балконе своего офиса. И этаж был очень высоким. И она казалась на этой чужой высоте маленькой девочкой, которую легко отучили когда-то от всяких легкомысленных шуточек.
А локоточков её и вовсе было рассмотреть нельзя.
Да и некому было.
Провансальная тетрадь,
2 ноября 2021
Раут
Шкаф был разоблачён полностью, но скрытой тайны в нем не оказалось. Свергнутый на пол гардероб не обновлялся. Надеть было нечего. Переворошив его повнимательнее еще раз, Глаша сдалась и удалилась на кухню. Раздраженно погремев кастрюлями, так ничего и не придумав, она вернулась в комнату и присела возле кучи свергнутых платьев. Села и стала думать, как бы ей одеться: поэффектнее или построже, идя на эту странную встречу.
И нужно ли вообще туда идти. Глаша решительно вздохнула, поднялась с пола и стала развешивать платья свои и блузки опять в шкаф. Ничего из этого гардероба ей не пригодилось, а идти за обновой, это было совсем уж странным.
Её позвала к себе бывшая и давнишняя приятельница. И пригласила для того, чтобы подарить ей книжку, исполненную и изданную ею самой. Книжка стихов.
Подруга всегда сочинительством занималась, но Глаша относилась к этой ее страсти снисходительно, и старалась не читать ее опусы, чтобы не пришлось что-то высказывать по этому поводу.
Подруга стала женой крупного чиновника, жили они в большой квартире в центре города, с окнами на Неву. Глафира там не была ни разу, но как-то на досуге вычислила окна ее квартиры, гуляя по набережной. Окна были очень высокими, с овальной сверхрамой. За ними были нарядные маркизы, которые надежно скрывали жизнь за этими окнами от чужих.
Развесив всю одежду, Глаша извлекла из шкафа кота, который лениво устроился спать на мягкой сумке с зимними теплыми вещами.
– Ходь сюда…
Она погладила недовольную пушистую морду питомца своего и тут же бережно уложила его на диван. Кот мяукнул и тут свернулся клубком, явно выражая приказ – его не беспокоить.
Глафира вернулась на кухню и, ничего не придумав о предстоящем визите, решила сварить себе овсянку.
Она всегда побеждала свою нерешительность и всякие страхи – стряпней. Это были пироги или блины. Или борщи вдолгую.
В этом была некая ритуальность и, как ни странно, находился выход, приходило неожиданное совсем решение любой нескладной ситуации.
Каша была сварена, был даже приготовлен по ее особому рецепту кофе, но решения не состоялось.
Глаша не то, чтобы стеснялась своих обыкновенных нарядов и поэтому не очень хотела быть в этом визите. Она стеснялась своей нестрижки и возможных прямолинейных вопросов подруги по этому поводу, на которые она очень не хотела бы отвечать.
Но если она пойдет в этот дом с высокими окнами, то её обязательно усадят за стол, который будет украшать бутылочка изысканного вина, а там и беседа подразумевается. Сердечная.
Глаша металась вся в сильных сомнениях по нужности этого визита. Всё в ней было против оного. Но не пойти – значит обидеть приятельницу. И хоть они давно не общались, но книга, которую хотели подарить ей, делала этот визит обязательным. Иначе – разрыв и обида. А этого не хотелось. Глафира не любила и не умела обижать людей. Она их любила. Была в ней такая слабость, она боялась обидеть, даже если это шло в ущерб собственным интересам.
Впрочем, интересы у Глафиры были очень скромными, и какими-то блеклыми. И даже кот ее это понимал и успешно пользовался любовью к себе.
Глафира подошла к окну, глянула на знакомый ей с детства, металлический пейзаж, из гаражей. Они занимали почти весь большой двор, и Глафире хорошо были видны их рыжие от ржавчины крыши.
И вдруг он увидела мелкую женскую фигурку в курточке с капюшоном. Фигурка, борясь с порывами ветра, опустилась на корточки и стала наносить краску на рыжину крыши. Та мгновенно преображалась под ее кисточкой и меняла цвет на ярко-белый. Делала она это и ловко и быстро. Глафира даже залюбовалась.
Из-под кисти будто выдвигалась ровная белая чистота. И женщина виделась Глафире какой-то нереальностью. Было превращение крыши этой каким-то невыученным когда-то уроком. А теперь вдруг повеяло далекой жалостью, что не выучил, просмотрел, пренебрег.
Чистое пространство крыши всё росло, а Глафира всё не отходила от окна, любуясь ладностью хрупкой малярши.
К гаражу подъехала машина. И тюнинг на её сером корпусе был ромашковый. Они были везде: на крыше, багажнике, дверях, капоте. Крупные ромашки блистали солнечными своими сердцевинками. И казалось, заполнили двор полностью. Машина посигналила. Но малярша не отреагировала.
Она явно никого не ждала у себя на крыше. Она продолжала свою работу.
И действительно, машина въехала в другие двери, и закрыли ее тоже, похоже, надолго. Только лязг металла разлетелся во дворе.
Ромашковая машина казалась видением странным и неуместным в этом металлическом пространстве.
Но в Глафире вдруг что-то случилось.
Её сразили наповал и грандиозное равнодушие малярши, и расфуфыренный в ромашку автомобиль.
Она вдруг поняла, что вот у неё на глазах, осмысленной отдельной жизнью существуют и женщина эта, на крыше, и ромашковый автовладелец, который посмел сделать такой вызывающий и беспокойный тюнинг.
