Перейти к содержанию

Другая сторона стены

Автор:

4,9 210+ оценок читателей Рунета
Категория
Исторические детективы
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Россия, 1998 год. В краеведческом музее одного из сибирских поселков висит портрет девушки. Местные жители называют ее Черной Софьей, а легенда, переходящая из уст в уста, гласит, что почти полтора века назад, в 1865 году, в ее доме произошло убийство. У этого преступления нет прямых доказательств, и давным-давно нет в живых никого, кто был его свидетелем. *** Полина - студентка архитектурного факультета. Однажды летом ей и двоим ее друзьям приходится отправиться в поселок на севере области - на практику по реставрации старинного дома. Сами того не осознавая, они постепенно окажутся в водовороте событий, где оживает история, а местные легенды порой говорят правду, а порой - искажают реальность.

Читать «Другая сторона стены» — Надежда Черкасская онлайн

Страница 8 из 20

- Простите, я не хотел вас задеть. Кто знает, может, и у вас будет диплом. Мир – вещь изменчивая. Но почему вы так возмущены моей просьбой к вашему батюшке? Что вам сделал Маховский? Я поспрашивал нескольких ссыльных – они мало знают о нем, но говорят, что он просто доктор и не был замешан в тех бесчинствах, которые…

- Я уверена, что он не просто доктор! – зашипела я, - или вы, дражайший Розанов – западник и считаете повстанцев борцами за свободу? Спрашивать надо о нем не у тех людей, которые о нем ничего не знают… Надо для начала почитать его документы. Судя по тому, что их отряд был где-то под Могилевом, очень возможно, что этот ваш Ян Казимир действовал под началом Калиновского! – выпалила я. Анатолий в ответ на мою тираду тихонько кашлянул и, медленно подкрутив усы, прошептал:

- А вы, я вижу, уже занялись анатомией его личности – ведь откуда-то знаете про Могилев. Что же натолкнуло вас на это?

Я хотела было начать оправдываться, но поняла, что не могу придумать ничего сносного в качестве отговорки. Но я вбила себе в голову, что мне непременно нужно убедить Розанова не брать себе в помощники Маховского, хотя отец в ответ на эту просьбу пока лишь обещал подумать. Рассказать Анатолию правду о своем неудачном знакомстве с Яном Казимиром я не успела – со стороны гостиной послышались твердые, отдающиеся гулким эхом шаги отца.

- С завтрашнего дня в городе начинается ярмарка, - тихо сказала я, - если вы найдете время прийти, я постараюсь объяснить вам, что не так с этим Маховским.

[1] Софья имеет в виду молоканскую лапшу, путая старообрядцев XVII века и духовных христиан-молокан

[2] Пушнина

[3] Кривой хирургический нож

[4] Так в XIX веке называли кесарево сечение

[5] Торопись медленно (лат.) – одно из любимых выражений Октавиана Августа

[6] Береги время (лат.), Сенека «Нравственные письма к Луцилию»

[7] Объединение в 1569 г. Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, одним из результатов которого стала полонизация и окатоличивание литовской и русской шляхты.

[8]Военно-дипломатическая миссия графа Н.П. Игнатьева в Хиву и Бухару 1858 г., результатом которой стало заключение торгового договора с бухарским ханом, а также освобождение находившихся там в неволе русских. В цели миссии также входила топографическая съемка реки Амударьи.

[9] Анатолий восходит к древнегреческому «Анатоликос» - восточный.

[10] Во-первых (лат.)

[11] Во-вторых (лат.)

Чаепитие, которого не было

Первое ярмарочное утро выдалось морозным и ветреным. Ветер в первый день ярмарки всегда был хорошей приметой.

После всегдашнего молебна народ устремился на Базарную площадь, где уже раскинулось ярмарочное поле. Торговля начиналась – люди шумели, кричали, смеялись, пели и торговались, в то время как в самом центре площади на флагштоке поднимали флаг. Туда тоже начал стекаться народ – всем было интересно, что будет с флагом, чье поведение, как многие верили, предсказывает течение ярмарки. Запутается ли он или будет реять на ветру, а может, ветер вдруг стихнет, и флаг так и не поднимется? Но ветер оказался сильным и дул на восток, и весь честной народ сразу же приободрился – и торговля пошла – хоть святых выноси.

Мы приехали в одних санях с отцом, который в честь праздника отпустил Варю и Татьяну отдыхать – их мы взяли с собой, и не успели подъехать к Базарной площади, как они вскочили, что-то весело заверещали, оттолкнулись от облучка и высыпались из саней, как орехи из кулька.

- Ты хоть что-нибудь поняла из их визга? – с видом мрачного немецкого философа спросил отец, глядя им вслед. – Для меня всё слилось в один сплошной гул.

- Кажется, было что-то о том, что они углядели в толпе за одним из прилавков своего дядьку, приехавшего торговать медом. – промолвила я, быстро потерявшая горничных из виду. Впрочем, за их сохранность я не боялась. У отца была много дел, в числе которых было степенное блуждание по ярмарочному полю, выслушивание лести господ чиновников и всё прочее в таком духе. В моих интересах было скрыться от этих неудобных экзальтаций как можно скорее и дальше.

- Ну что ж, ты, кажется, назначила rendez-vouz[1] нашему другу доктору, - кашлянув, протянул отец, нарочито пытаясь скрыть то выражение лица, какое могло возникнуть на лице какой-нибудь деревенской свахи после удачного марьяжа[2], в результате которого она обогатилась коровой или свиньей. Я все-таки должна была оценить лояльность отца ко мне – из всех возможных окружавших нас персонажей, вроде скучных чиновников с вытянутыми лицами, он выбрал самого симпатичного кандидата и, почти не навязывая, пытался внушить мне его ценность, которую я, надо сказать и так видела. Однако в Анатолии я нашла друга, причем, такого, который – самое главное – был готов поддержать совершенно любую авантюру.

- Передавай доктору Розанову, что я буду невероятно счастлив, если он снова посетит наше скромное жилище. И скажи, что я вверяю твою сегодняшнюю безопасность ему – и никого другого не приемлю. – сказал отец, когда мы оба выбрались из саней.

- Всенепременно, - пробормотала я и поспешила прямиком в цветастую ярмарочную толпу к прилавкам и павильонам. Анатолий в качестве дуэньи[3]на весь сегодняшний день меня вполне устраивал, и мне подумалось, как было бы славно, если бы он привел с собой Маргариту.

Через несколько секунд блуждания в толпе я почувствовала, как кто-то хватает меня за руку. На мгновение мне подумалось, что это отец, забывший выразить очередное напутствие, но вскоре я услышала над ухом веселый и бодрый, несмотря на раннее утро и холод, голос:

- Китового жиру не найдется на продажу? Очень уж хочется сделать мазь от ожогов.

- Где это вы успели обжечься? – я обернулась к Анатолию, который, театрально закатив глаза и приложив одетую в перчатку ладонь ко лбу, ответил:

- Ах, это вы вчера обожгли меня своим недоверием и сомнениями. И я явился сюда, на этот праздник жизни, дабы впредь не принимать решений без вашего деятельного участия.

- А на самом деле явились, чтобы посмотреть на весь этот изысканный товар, - я засмеялась и протянула ему руку. Анатолий все также театрально наклонился и с улыбкой поцеловал ее.

- Скажете тоже. Изысками товары на нашей ярмарке не назовешь, но зато от них есть толк в хозяйственной жизни. Глядите-ка! – он вдруг кивнул куда-то в сторону, - вязниковцы[4]уже тут как тут.

- Не вздумайте селить их у себя! – я дернула Анатолия за рукав шубы, - вот уж на что редкостные коммерсанты. Будут делать вид, что у них нет денег на еду и кров, снова не заплатят ничего в казну, а в итоге уйдут с капиталом.

- Да уж, - захохотал доктор, - это я знаю.

- А где же Маргарита? Она здорова? В прошлый раз она мне показалась немного уставшей, – спросила я, пока мы пробирались куда-то в сторону очередных ярких палаток.

- Она…как вам сказать… думаю, что здорова, по крайней мере, тело ее в добром здравии, хотя я не исключал бы опасностей. Не так давно – всего два месяца назад – ее младший брат скончался от скоротечной чахотки. Мы тогда еще не были с ней знакомы.

- А если бы вы были здесь, вы бы смогли что-нибудь сделать, как помочь ему? – спросила я. Розанов покачал головой.

- Нет, бедный юноша всё равно был обречен. Так жаль его. Гося показывала мне его карточку. Они не очень похожи – он пошел в их мать. Такой темноволосый с серо-голубыми глазами, был очень высоким для своих пятнадцати лет. Его звали Януш.

- Маргарита поэтому такая… - я задумалась, пытаясь подобрать слово. Загадочная? Вряд ли это правильно. Задумчивая? Тоже не подходило. Но Анатолий, кажется, понял, что я хотела сказать.

- Нет… То есть, я хочу сказать… Думаю, не только поэтому. Не уверен, что это правильно – говорить о ее состоянии, но она мне определенным образом дорога, и я хотел бы понимать, какое потрясение скрывается за ее холодностью.

- Не хочу вас разочаровывать, но тайны нет, - ответила я, - как бы там ни было, но из-за восстания, из-за этого оговора вся их семья оказалась здесь. Брат умер, мать, как я понимаю, так и не пришла в себя… На месте Маргариты я бы выжила из ума, но она вполне хорошо держится, учитывая все эти испытания.

- Но есть эта отрешенность… Она другого рода, - задумчиво пробормотал доктор, скорее, уже сам себе. Я вдруг подумала, что он, в общем-то, может быть попросту влюблен в свою помощницу, и потому всё время ищет в ее состоянии нечто, отсылающее к романтической привязанности к кому-либо.

- Вы намекаете на то, что она, к примеру, могла быть влюблена в какого-нибудь повстанца, который погиб? – выпалила я. Анатолий сдержанно кивнул.

- Не исключаю.

Тут он замолк, а потом вдруг сказал:

- Не хотите ли на несколько минут зайти в церковь? Вот сюда, в Успенскую.

- Отчего бы не зайти, хотя я была сегодня на службе. А вы были? Успенскую церковь, кстати, видно из моего окна.

- В том-то и дело, что не был, - приглушенно ответил Анатолий, - меня отвлекли служебные дела, потому и встретились мы с вами только что, а не сразу. Мне кажется, она немного необычна для Сибири… - он поднял глаза на белеющую в свете утреннего зимнего солнца церковь. Эта прекрасная храмовая часть, такая высокая – в четыре света[5]. И эти часы на колокольне. И ведь бьют не только часы, но и четверти и половины.

- А вы знаете, что колокольню тридцать с лишним лет назад разбирали из-за того, что она дала трещину? И часы установили именно тогда. – поведала я Анатолию.

- Теперь знаю, - он улыбнулся, - весьма рад, что вы просвещаете меня. Чем больше я знаю о Пореченске, тем сильнее чувствую себя его частью. Кстати… - задумчиво проговорил он, смотря, как под его шагами разлетается снег, - а где ваш батюшка? Не имел сегодня удовольствия с ним свидеться, о чем сожалею.

- Мой батюшка был украден у меня своими сослуживцами, - я засмеялась, - и препоручил меня вам до самого вечера. Кроме того, мой родитель в ажитации – третьего дня ему пришла телеграмма – очень уж он любит этот дивный современный способ связи и особенно гордится тем, что линию протянули до губернского города, откуда рукой подать до нас – так вот, наконец, ему назначили помощника, так что теперь у нас в городе будет помощник земского исправника. У нас ведь надзорный штат не так велик, и отцу нелегко справляться со всеми ссыльными сразу. Сами посудите: земский исправник, два полицейских и три земских надзирателя. И как прикажете со всем этим штатом быть? Вот отец и затребовал расширить штат и дать ему помощника да поопытнее. Так что ажитация его весьма понятна – помощник этот должен явиться со дня на день. Едет он, кажется, из Ирбита.

- Тоже ведь ярмарочная столица, - задумчиво протянул Анатолий.

- Нас я бы столицей не назвала, а вот Ирбит как раз да. Наши купцы оттуда везут всякую краску, навроде сандала и купороса, а туда свозят разную мягкую рухлядь. Да и Ишим, пожалуй, нас перегоняет. У нас с ними по времени открытия совсем малая разница, и оттого купцы побогаче охотнее едут туда. Ну что ж, пришли.

Мы поднялись по ступеням и оказались в церкви. Внутри было тихо – после службы народ разошелся, и людей было совсем мало. В дымном полумраке трепетали огоньки свечей в паникадилах и около старых, потемневших от времени икон со строгими ликами. Было тепло и пахло ладаном, и от этого запаха у меня приятно закружилась голова. Увидев, что Анатолий погрузился в свои размышления, я решила не беспокоить его, взяла несколько свечей и стала зажигать их у икон, тихо молясь святым. Бросив взгляд влево, я увидела, что Анатолий, замерев, стоит у кануна. Было видно, что он что-то шептал – конечно же, это были имена. Много ли их было у него? Тех, кто там, в горней вышине теперь возносил к Богу свои молитвы за этого доброго и задумчивого юношу?

Розанов нашел меня у иконы Николая Чудотворца. Около нее свечей всегда было так много, что служители храма едва поспевали убирать маленькие свечные огарки, чтобы все прихожане могли выразить свою огромную любовь к святителю.

- Рад, что для моей осталось место, - Розанов протянул свою свечу, зажег ее от лампады и поставил. Закрыл глаза, что-то беззвучно прошептал и трижды перекрестился, поклонившись в пояс. Мы долго стояли у этой иконы. Я молилась о своем – об отце и брате, о матери, которой давно не видела, о погибших братьях, которых почти не помнила.

- Пойдемте? – Розанов прервал блаженную тишину еле слышным шепотом. Я повернула голову и увидела, что он улыбается сквозь слезы. Как и я. Так, молча глядя друг на друга, мы простояли еще несколько мгновений, а потом вышли из храма.

- Два моих брата погибли десять лет назад в ноябре в Инкерманском сражении[6]. – еле слышно сказала я, когда мы начали спускаться с крыльца, – Англичане открыли по нашим войскам картечный огонь. Однополчане написали, что видели, как Николай закрыл собой Александра.

- Мы все до сих пор носим траур по ним всем. Но никогда не будем носить траур по русской чести[7], - прошептал Розанов, осторожно коснувшись моей руки.

- Почти так говорил покойный государь, - ответила я.

- Да, почти так и говорил… - доктор посмотрел куда-то вдаль и грустно улыбнулся, а потом перевел взгляд на меня, - Помнится, вы как-то спрашивали, что побудило меня стать доктором.

- Да, мы с отцом интересовались, и вы сказали, что с детства мечтали об этом. Есть что-то, о чем вы умолчали?

Розанов расстегнул свою черную соболью шубу, и я заметила под ней странноватый темный сюртук, с вышивкой, чем-то напоминавшей газыри[8].

- Кажется, и до нас добралась столичная мода? – я с улыбкой кивнула на сюртук.

- Да, балуюсь немного. Впрочем, если уж сам великий князь Михаил так одевается…[9]- Розанов, кажется, даже чуть залился краской. Кавказский стиль по завершении войны[10] начал покорять страну, впрочем, не только он. Мне, к примеру, нравились балканские мотивы, особенно сербские, а вот нахлобучивания на себя разного рода «гарибальдиек»[11] я совсем не понимала. Впрочем, можно ли было ожидать благоразумия от носившихся с этим стилем? Ответ на сей вопрос напрашивался сам по себе. Именно поэтому красный цвет в одежде у меня был под строжайшим запретом. Я уже было подумала, что наверняка у Маховского, если разворошить его нехитрый гардероб, наверняка найдется красная рубашка и еще что-нибудь, но тут Розанов, наконец, извлек на свет Божий предмет, который я уже видела в его руках.

- Вот, - он показал мне монету. В день нашего знакомства, когда Розанов печалился из-за смерти младенца в родах, я впервые увидела его именно с ней в руках.

- Я тоже люблю эту монету из-за портретов [12]. Так вы стали доктором из-за… полутора рублей? – с сомнением в голосе сказала я.

- Строго говоря, почти, - он улыбнулся, - но не совсем. – До определенного времени я и мои родители жили в Петербурге. Кроме меня у них родилось еще трое детей, но все умерли. Двое в родах, один – через год после рождения. У родителей оставался только я, и они воспитывали меня хоть и в строгости, но не без нежности, их главной целью было сделать меня человеком, осознающим себя и любящим свое дело – каким бы оно ни было. И вот, к десяти-одиннадцати годам я уже представлял, кем хочу быть. И однажды мы с матушкой прогуливались по Дворцовой набережной…

Я замерла, понимая, что Розанов сейчас мне расскажет, но никак не могла поверить в правдивость этих, еще не сказанных слов.

- Мы встретили покойного государя. Он шел, печален – это было видно, но со всеми раскланивался, ведь не узнать его было никак нельзя – так он возвышался над толпой. Я тогда не понимал, почему он так грустен, но теперь мне, конечно, ясно. И после того, как вы сказали про Инкерман и ваших братьев, я вспомнил тот день. Это ведь как раз и был ноябрь пятьдесят четвертого года, самое начало. Я знаю это потому, что государь сказал тогда, что назавтра доктор Пирогов[13] должен отправиться на поля сражений.

- Он говорил с вами? – не веря, я подалась вперед, ближе к Розанову, чтобы не пропустить ни слова из его разговора с покойным государем.

- Да, он не смог пройти мимо, потому как я умудрился вытянуться во фрунт и приложить руку к голове, благо, на ней была шапка. Он спросил мое имя и решил узнать, кем я хочу стать. И я сказал, что военным врачом. А он спросил, что важнее лечить по моему разумению: души или тела. И я сказал, что важно и то, и это, но души должны в чем-то держаться, и потому я буду лечить тела. Матушка моя, бедная, не знала, куда деться. А государь растрогался и сказал ей, чтобы как только я войду в возраст, найти его и, если нужна будет помощь, он все устроит. И потом он дал мне эту монету – как он выразился «со своей физиономией», потому что ничего другого у него в карманах не было. И показал на ней свою младшую дочь Адини[14], которая за десять лет до того умерла родами, и попросил спасать всех, кого смогу спасти. Потому что его дочь и внука врачи спасти не смогли. Но матери моей не суждено было его найти, когда я вырос и решил учиться на врача. Потому что меньше, чем через четыре месяца он умер. Весь тот пасмурный февральский день я проплакал. Эта встреча проложила мне жизненную дорогу. Пусть он и не смог посодействовать мне в моем обучении напрямую, но его слов было достаточно. Я хочу помогать людям. Спасать их. Пусть это и не всегда будет связано с медициной.

- Вы ведь это и делаете, - тихо сказала я, беря его руку в свои, - и он бы понял все ваши мысли.

- Там, в церкви… - промолвил Анатолий, - у кануна я поминал и его душу тоже. Я всегда это делаю. Я хочу быть тем, чего он от меня ожидал… пусть даже через минуту он забыл этот разговор, но…

- Он не забыл, - я улыбнулась, - вы ведь это понимаете. Помните, как у Жуковского?

«О милых спутниках, которые наш свет,

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были».

От церкви мы несколько минут шли молча – снова в сторону веселящейся толпы. Я не знала, стоит ли нарушать наше дружеское молчание, когда один совершенно понимает другого, и потому безмолвно предоставила Розанову самому решать, когда продолжать беседу.

- Хочу напомнить, что вы позвали меня на сие ярмарочное рандеву с весьма корыстной целью, - он заговорил через несколько минут, когда мы оказались в гуще толпы и молчать было уже довольно странно.

Я безропотно приняла эту попытку начать беседу заново уже другим предметом и сделала вид, что мы совсем не прерывали разговора.

- Какая уж тут корысть – для меня, по крайней мере, - усмехнулась я. – Я пытаюсь помочь вам или кому-либо из горожан не стать жертвой опасного преступника.

- Благодарю за искренний интерес к сохранности моей жизни, но мы с вами пока не выяснили ничего о его преступлениях. И вы обещали поведать, на чем основаны ваши слова.

Но в тот день Анатолию не удалось узнать, почему я считала Яна Казимира опасным человеком, хотя я и собиралась рассказать ему всё – весь тот день моего рокового похода в лес на лыжах, поведать о том, что сказал ссыльный поляк о наших царях. Теперь, после рассказа Анатолия о его встрече с покойным государем Николаем Павловичем, я понимала, что, узнай он о речах Яна Казимира – непременно забудет о своей мысли взять его в помощники.

Но так и не начавшийся рассказ о моих мытарствах по заснеженному лесу прервал знакомый голос, окликнувший нас с Анатолием. Мы оба обернулись в один момент – позади нас стояла Маргарита Мацевич – вся в черном на фоне белого снега и пестрой ярмарочной толпы. Бледное, словно написанное пастелью лицо будто светилось изнутри, она подняла тонкую руку в черной перчатке в приветственном жесте и слегка наклонила голову. Я улыбнулась и махнула рукой в ответ, украдкой бросив взгляд на Розанова, который в тот момент глядел на Маргариту и полностью оправдывал свою фамилию цветом лица.

Живя в небольшом сибирском городке, который шесть из двенадцати месяцев в году был занесен снегом, я не являлась частым свидетелем любовных историй, да и сама никогда не имела ни единой сердечной привязанности. Однако я была достаточно сообразительной для того, чтобы понять чувства доктора к ссыльной девице – и почему-то само их наличие меня радовало. Правда, по Маргарите совершенно ничего нельзя было понять – она либо удачно скрывала те же самые чувства, либо даже не догадывалась об оных.

- Маргарита Яковлевна, вы всё же появились и нашли нас! Как я рад вас видеть! – после секундного обморока Анатолий, кажется, пришел в себя и тут же устремился к своей очаровательной подруге, проворно поцеловал ей руку, раскланялся – словом, совершил все обычные ритуалы, имеющие место в подобных ситуациях.

- А я всё собиралась поинтересоваться у нашего доктора, когда вы появитесь, - я улыбнулась Маргарите, - и вот, вы здесь, и я тому очень рада.

- Я давно не видела вас, Софья Николаевна, и тоже рада встрече, - Маргарита снова наклонила голову, от чего в моей памяти возникло то, как я сравнила ее с маленькой черноглазой птичкой, и теперь мне стало понятно, что она похожа на соловья. Когда-то давно я слышала, что поляки считают, будто соловей – это птица, в которой воплотилась душа некоего искусного органиста. Я тут же подумала о том, как жаль, что я вряд ли когда-то увижу Маргариту играющей на органе, потому как его в нашем городе нет, да и вряд ли когда-то предвидится. А жаль, ведь она замечательно смотрелась бы в одном из своих извечных черных платьев под высокими сводами костела…

- Ну что ж, раз уж я ваша дуэнья на сегодня…– Анатолий встал между нами и взял обеих под руки, - разрешите, наконец, начать наши безумные ярмарочные развлечения. Чего изволите, mesdames[15], пряников или леденцовых петушков?

- Ох, от безумия предложений кружится голова! Боюсь, на таком морозе леденцовый петушок будет опасен, а вот пряник мне нравится больше, - я засмеялась. Маргарита с улыбкой кивнула, и уже через мгновение Розанов несся к нам с небольшим холщовым мешочком, набитым какой-то снедью. На мой вопрос, зачем всего так много, он лишь с улыбкой выудил из мешка вяземский пряник, а Маргарите достался медовый тульский.

- Вот вам «Вязьма в пряниках увязла», - слышали такую поговорку? – спросил доктор, отдавая мне угощение.

- Я еще про Наполеона присловье знаю, - хитро улыбнувшись, сказала я, - но оно не для приличных бесед[16].

- А я вот что знаю, - вдруг сказала Маргарита, - Для друзей у Тулы пряник, для врагов у Тулы меч.

- Блестяще! – всплеснул руками Розанов, - так может, нам с вами отыскать здесь еще один тульский mnemosynum[17], известный как самовар?

Мы, изрядно продрогшие, одобрили эту замечательную мысль, и я предложила поискать местных купцов, торгующих чаем, а после чаепития отправиться, наконец, посмотреть каких-нибудь заезжих комедиантов и фокусников.

- Внуковы в этом году клялись, что завезут из Кяхты столько чаю, что нам его хватит до греческих календ[18], вы ведь знаете, что мы – один из чайных центров? – спросила я своих спутников, пока мы пробирались к шатрам, стараясь не сталкиваться с толпой напомаженных баб в ярких платках, загромождавших и без того отсутствующую дорогу корзинами, и хохочущими мужиками в теплых зипунах, прилипшими лицами к разукрашенным райкам[19]. Дети там, впрочем, тоже были, правда, взрослые бесстыдно теснили их своими одетыми в шубы телесами. Отовсюду звучала музыка, где-то вдали кукольники намеренно сжимали связки в горле, изображая голосок Петрушки.

- Сегодня день просвещения! – воскликнул Анатолий, - я здесь не так уж и давно, так что узнал вот сегодня. Маргарита Яковлевна…думаю, вы тоже, – он посмотрел на гогочущую толпу у райка, раёшник крутил картинки и надрывался:

- А вот, господа, разыгрывается лотерея:

Чаю мешок да два филея…