– Который час?
– Ровно девять. Ты в порядке? Тебе не плохо?
– Нет, – тут же отрицая в корне неверное предположение, качаю головой я. Физически я совершенно здоров, даже если, возможно, немного и голоден, что легко разрешимо посещением общей столовой или автомата с едой по пути на выезд, а всё остальное не требует экстренного вмешательства. Да и вообще не от каждого недуга есть врачи. Не каждую болезнь можно вылечить, и далеко не каждого человека можно спасти, а в особенности от самого себя.
– Точно ничего не случилось? Ты здесь давно?
– Довольно-таки.
– Слушай, Ник. Тут такое дело. Я думаю, что тебе стоит поехать домой и денёк отдохнуть. Я без проблем тебя прикрою. Ну что скажешь?
– Я ценю твою заботу, и спасибо тебе за неё, но нет. Мне лучше здесь.
– Но я не видел тебя таким вымотанным и, не знаю, опустошённым что ли с тех пор, как…
– Не надо, Гейб, – не дожидаясь основательной и полноценной конкретики, перебиваю его я. Он не скажет мне ничего нового и чего-то такого, что вдруг станет для меня открытием, а мне и самому болезненно ясно, что вчерашние события влияют на мой рассудок сильнее, чем я готов признать, и пробуждают к жизни вещи, воспоминания и мысли, которые казались мне похороненными навсегда. Но это не значит, что у меня есть желание ворошить прошлое и снова видеть необоснованную жалость в чужих глазах, особенно учитывая тот факт, что о действительно самом трагичном и душераздирающем, по крайней мере, в моём понимании, я так никому и не рассказал. У каждой медали есть две стороны, но в данном случае о второй известно лишь мне одному, а, обнаружив её далеко не сразу и не зная, как заговорить о внезапно ставших моим достоянием фактах, я так и оставил их при себе. Возможно, в глубине души это и уничтожает меня, но и омрачать сохранившуюся светлую память об ушедшем человеке в глазах тех, кто его знал и, в отличие от меня, глубоко, преданно и истинно любил, в мои намерения не входит. – Я просто почти не спал. Но свежий воздух меня взбодрит.
– Ты уверен?
– Предельно. Куда надо ехать?
– Студенты с утра пораньше решили провести обряд посвящения, и, находясь в воде, один из них наткнулся на руку утонувшей девушки.
– Или же убитой, от которой таким образом просто избавились.
– Или так, да. Пока на место добираются криминалисты, судебно-медицинский эксперт, криминальный следователь и детективы, наша задача оцепить берег и подходы к нему и никого туда не пускать.
– Ну, тогда поехали.
– Ник?
– Я обещаю, я в порядке, – но в действительности это не совсем так, и я не только не спорю с Гэбриелом, когда он говорит, что сядет за руль, но и уже у ярко-жёлтой полицейской ленты, огораживающей всё-таки место преступления, а не банального несчастного случая, заговариваю с другом совсем не о сегодняшней жертве. С извлечением её тела из водоёма позади нас не всё так уж и просто, и, наверное, это ужасно, обсуждать жизнь и способы решения житейских проблем по-прежнему существующих людей, в то время как в двух шагах от тебя пытаются вытащить на поверхность уже лишённое души тело, но здесь можно помочь лишь поиском виновного и ответов, а вместе с этим и установлением справедливости, а напрямую ничего из этого к сфере моей деятельности не относится. Мы лишь патрульные, а за непосредственное расследование и раскрытие преступлений отвечают совершенно другие лица. Нашей же задачей является лишь обеспечение условий для того, чтобы они все могли спокойно выполнять свою работу на пресловутом месте преступления, где бы оно ни находилось, и если у нас всё под контролем, как сейчас, то общаться между собой вовсе не запрещено.
– Вчера ты сказал, что есть и другие варианты, и что нужно просто тщательно всё обдумать. Что ты имел в виду? – спрашиваю я, ведь, в конце концов, нужно что-то решать, без особых медицинских на то показаний в больнице никого не держат сильно долго, и, даже не успев реально погрузиться в эту историю, я и так знаю, что в этом плане дни девушки сочтены. Ходить вокруг да около банально некогда, да и незачем, ведь, хотя Гэбриел и промолчал, он не слепой и ясно видел, что именно я читал в кабинете и на чьём конкретно досье случайно забылся урванным поверхностным сном.
– Конечно, то, что кто-то должен проявить инициативу и позаботиться о ней, не разлучая её с ребёнком.
– Так вы с Эвелин размышляете об этом?
– Нет, ты что. Я и не думал, что из-за беременности она станет слегка стервозной и начнёт до такой степени ценить личное пространство, что временами становится жутко, но факт остаётся фактом, поэтому я даже и не заикался. Будь обстоятельства другими, пожалуйста, но сейчас совершенно неудачное время. Мы только снова разругаемся из-за того, что я в очередной раз не понимаю якобы очевидных вещей, а мне этого совсем не хочется.
– Так что теперь?
– Нужно купить автомобильное кресло.
– Я серьёзно, Гэбриел.
– И я. Без его наличия в машине новорождённых не выписывают. Эвелин уже давно требует от меня его купить, а я всё торможу.
– А если ребёнок не совсем только что появился на свет? Оно всё равно нужно, чтобы покинуть больницу?
– Ты что это, Ник? Я не подразумевал, что этим кем-то должен быть ты. Я имел в виду, что тебе необязательно подавать рапорт, а не то, что нужно тащить её к себе домой. То, что ты прочитал досье, ещё ничего не значит. За исключением основных сведений и деталей там полно белых пятен, о которых может поведать только она сама. Откуда тебе знать, что она, к примеру, не воровка? В совокупности всё это очень и очень рискованно, – да, чисто теоретически это, и правда, опасно для меня, моей работы и распланированного будущего, в котором я знаю, по крайней мере, то, чем буду заниматься и через десять лет, если к тому моменту меня, конечно, не застрелят. Мало того, что экстренный вызов зафиксирован в системе, и этот факт оттуда никак не стереть, так есть ещё и показания соседей, свидетельствующие о том, как долго плакал ребёнок, а дверь никто не открывал. На них, занесённые в протокол, следует отреагировать не иначе как обращением в службу опеки, поэтому да, мне однозначно много из-за чего может взять и серьёзно влететь. И не учитывать это просто преступно, но…
– Ты, конечно же, прав, и она действительно может оказаться кем душе угодно. Но у меня есть возможность… И деньги. Просто дело ведь не столько в них, – отвечаю я, но всё это чушь, ерунда и самая примитивная отговорка, какая только может быть. Всё начинается с намерения, и пусть я не уверен, что полностью отдаю себе отчёт в собственных же ожидаемых действиях и их вероятных последствиях, кого при всём при этом я пытаюсь обмануть? Глубоко в сердце оно уже всё решило за меня. А ещё если ты что-то можешь, то не позволяй себя ничему остановить и просто действуй. Другого тут банально не дано.
– Прежде всего, конечно, совсем не в них, но знаешь, я думаю, что ты справишься. Только начать всё равно придётся с детского кресла, – эти слова не лишены смысла, да и вообще Гэбриелу, готовящемуся стать отцом, куда лучше знать о том, что нужно ребёнку, и об обязательных правилах перевозки детей в автомобиле, но, в этот раз укладываясь в установленные часы посещения больных, я размышляю, что мы оба, возможно, поспешили. Поторопились тогда, когда в своём узком кругу фактически решили чужую судьбу, распорядились ею по своему усмотрению и сочли, что не встретим ни единого возражения. Прежде всего, это относится ко мне, ведь это я собираюсь сделать что-то конкретное, взяв на себя многогранную заботу о совершенно незнакомом человеке, которого видел всего лишь дважды в жизни, и его ребёнке, что автоматически усложняет и без того не лёгкую ситуацию, но кое-чего мы явно не учли.
Даже столкнувшись с финансовыми проблемами задолго до этого дня, как одна из множества, Кензи, чьё имя я узнал ещё вчера из медицинской карты, а полностью оно звучит, как Маккензи, совершенно свободна и вовсе не обязана покоряться незнакомцу и вверять ему свою жизнь только потому, что он так сказал. А ещё ей, возможно, и не настолько нужен ребёнок, чтобы сознательно оказаться в своеобразной клетке, и для неё предпочтительнее расставание с ним, чем продиктованная исключительно благими намерениями с моей стороны полнейшая зависимость от постороннего лица. Каждый волен выбирать, но в то же время лично ей я вряд ли предоставлю такую роскошь. По крайней мере, я думаю так до тех пор, пока не вхожу в нужную палату и ввиду отсутствия девушки в кровати не оказываюсь в положении застигнутого врасплох, когда, не удержавшись, подхожу ближе к боксу с ребёнком. Она бесшумно появляется из ванной комнаты позади и обнаруживает саму себя лишь сломленным, ранимым и дрожащим шёпотом из-за моей спины:
– Вы здесь, чтобы забрать его, ведь так? – так и не успев дотронуться до малыша, я тут же оборачиваюсь на голос и впервые вижу его обладательницу одновременно и ухоженной, и находящейся в сознании, а не спящей, как это было вчера. Даже с расстояния двух метров мне очевидно, что она вся, кажется, дрожит, то и дело перемещая взгляд между мною и ребёнком, но не предпринимая попыток подойти, и так я понимаю, что ей страшно. Не только за дитя позади моего тела, но и за саму себя. Из-за меня. По той простой причине, что я не вызываю доверия и лишь одним своим присутствием провоцирую внутри неё волну неконтролируемого панического страха, принуждающую стоять на месте и не совершать лишних движений.
Хватило всего одного крика, чтобы заставить её испытывать всё это, а сколько уйдёт времени на устранение такой реакции, и представить страшно. Так как я тогда вообще могу просто заговорить о насущном? Протянуть руку помощи? Предложить всё нужное и необходимое? Дать относительную уверенность в завтрашнем дне? Гарантировать стабильное ощущение безопасности? Открыть дверь своего дома? Да никак. Надо просто прыгнуть, и дело с концом. Именно это, глубоко вздохнув, в конечном итоге я и делаю. Отключив голову и ни о чём не думая. Оставляя это на потом. Откладывая до лучших времён.
– Я не стану сообщать о том, как вы жили и что делали со своим ребёнком, а точнее, чего вы для него не делали, но вы едете со мной. Неважно, завтра или в другой день. Просто тогда, когда вас выпишут. Не докладывая в службу опеки, я здорово рискую работой и карьерой, рискую этим ради вас, поэтому будьте так добры делать то, что я говорю. И не вздумайте бежать. Отныне я всё время буду на связи с больницей, и, если что, мне тут же сообщат. Какое-то время поживете у меня, пока мы не придумаем, что делать дальше.
– Но зачем? Зачем вы так поступаете? – всё тем же слабым и лишённым какой бы то ни было силы тоном спрашивает она, беспокойно теребя и перекатывая ткань хлопковой больничной сорочки в своих бледных и слишком тонких пальцах. Они трясутся так, словно на горизонте маячит казнь, и именно мне отведена роль карающего палача. Это зрелище почему-то сжимает желудок, и я буквально заставляю себя отвести от него свой взгляд, ведь ей вряд ли понравится, если, поддавшись обуревающим меня преимущественно отрицательным эмоциям, я вдруг сделаю что-то такое, что лишь усилит её кажущийся первобытным страх.
– Потому что могу, – просто отвечаю я. – И ещё кое-что.
– Да?
– Прекратите уже наконец дрожать. Это ужасно раздражает. Просто бесит, если честно.
Глава 4
– Прекратите уже наконец дрожать. Это ужасно раздражает. Просто бесит, если честно.
Знаю, говорить такое не самое лучшее решение, когда как минимум ты вроде бы хочешь, чтобы человек перестал испытывать страх лишь из-за одного твоего присутствия, а как максимум, чтобы и вовсе успокоился. Но, судя по языку её напуганного тела, Кензи явно в курсе того, что вызывает у меня лишь неприязнь, презрение, ярость и гнев, словно высосавшие из палаты весь кислород, а поэтому притворяться, что я её не ненавижу, нет совершенно никакой нужды. И, как итог, я не особо и пытаюсь замаскировать злобу под нечто иное, излучая яд и отравляющие воздух токсины, заставляющие Кензи дышать через раз, а потом стремительно прохожу мимо, будто она само воплощение дьявола на земле, и от неё лучше держаться подальше.
В принципе следующие полтора дня я это благополучно и делаю, оправдывая себя наступившими двумя днями выходных, потребностью отдохнуть, некоторыми делами как по дому, так и вне его стен, и отказываюсь от мысли ехать в больницу и третий день подряд, наплевав на то, что Кензи, возможно, уже знает, что кажущийся ей первым визит на самом деле таковым не являлся. Пожалуй, я звоню в учреждение гораздо чаще необходимого, чтобы раз за разом лишь убеждаться, что она не сбежала и по-прежнему находится в закреплённой за ней палате. Я веду себя так, как будто ей есть где скрыться, хотя это и не может быть дальше от реальности, чем уже есть, но у меня словно развилась паранойя, не подлежащая обузданию, или же мания всё контролировать, обостряющаяся с каждым часом, что я не вижу Кензи и не могу знать, что она делает и заботится ли надлежащим образом о своём ребёнке. Когда к концу первого своего выходного дня я узнаю, что завтра их можно забирать хоть с самого утра, меня охватывает некоторое облегчение. Теперь она хотя бы будет всегда на виду, и мне не придётся тратить львиную долю своего времени на звонки, донимающие других людей, отрывающие их от пациентов и не дающие им спокойно работать. Я прошу передать ей, чтобы она была готова к десяти часам и ждала меня внизу, и, бросив трубку после окончания разговора куда-то в светло-шоколадные диванные подушки, вновь оказываюсь связан с больницей уже лишь в физическом своём обличье, когда в оговорённое время ввиду отсутствия Кензи в холле первого этажа, где ей вообще-то и надлежало быть, вынужденно поднимаюсь наверх и вхожу в палату.
– По-моему, я внятно передал, чтобы вы ждали меня у входа на первом этаже, – без всякого приветствия и обходительности, едва оказавшись внутри, сразу же перехожу к делу я. Быть может, мне и надлежит испытывать стыд и угрызения совести из-за несоблюдения элементарных правил вежливости, но эти чувства спят, а я снова улавливаю то, что пребываю в явном бешенстве, и хлопнувшая за спиной дверь, которую я не придержал, лишь окончательно доводит меня до точки. – Что здесь не ясно?
Когда я только переступил через порог, Кензи склонялась над боксом со своим ребёнком и вроде бы улыбалась ему, но теперь, повернувшись ко мне лицом, тем не менее, смотрит лишь в пол и на свои заламываемые руки, утратив всякое расположение духа, и её голос отвратительно тих и вряд ли заслуженно виноват:
– Я уже собиралась спуститься, но оказалось, что на выписке не хватает подписи врача. Её вот-вот должны принести, – мне неведомо, где конкретно ей нашли севшее, как влитое, и словно сшитое специально для неё платье глубокого синего цвета, и откуда взялись и комбинезон с шапочкой на ребёнке, и хотя они оба, и правда, одеты и готовы к выходу, возможно, стоит быть повнимательнее и полагаться исключительно на себя. Например, побеспокоиться о бумагах лично и перепроверить всё необходимое буквально сразу, не отходя от поста медсестры, а не уйти, чтобы вникнуть лишь потом и тем самым заставлять меня ждать.
– Ладно. Я их потороплю, а ты бери ребёнка, иди вниз и жди меня там. Живо, – фактически приказываю я и с удовлетворением отмечаю, что мне не потребуется повторять. Не дожидаясь моих новых указаний и быстро беря своего сына на руки, Кензи проходит мимо меня в придерживаемую мною дверь и, игнорируя лифт, сразу же устремляется к лестнице. Что ж, это вполне здравое и разумное решение, учитывая, что его можно прождать не одну минуту, а я ясно сказал не задерживаться и оказаться внизу максимально скоро и быстро. Ну, по крайней мере, она покладиста и ничего не обсуждает дважды.
******
– Зачем вам это нужно? – привлечённый всхлипывающим и подавленным голосом с заднего сидения, отвлёкшись на всего секунду, я перевожу взгляд в зеркало заднего вида, но и её мне хватает, чтобы увидеть неподдельную влажность и слёзы в карих глазах. Всё это взаправду и по-настоящему, и, согласно тому, как меня воспитывали родители, по идее я уже должен угомониться, ведь если бы они видели меня сейчас, то их бы явно не обрадовало моё отношение к беззащитной девушке, но, сама того не подозревая, она лишь провоцирует худшее во мне. Это уже вылилось в тот факт, что я так и не удосужился купить детское кресло и перевожу находящегося на руках ребёнка в нарушение всех правил, а теперь ещё и не даю ей продолжить:
– Хватит плакать. Замолчи.
И так остаток пути мы проводим в гнетущем молчании. По прибытии домой я сразу же загоняю машину в гараж, чего раньше никогда до наступления темноты в принципе не делал, но у меня, как и у всех, есть соседи, которые зачастую бывают чрезмерно любопытны, а я не хочу, чтобы Кензи видели. Пожалуй, это ужасно, ведь в оказании помощи другому человеку нет ничего зазорного, постыдного и противозаконного, но для прогулок на свежем воздухе ей вполне будет достаточно заднего двора. Заглушив двигатель и убедившись, что автоматические въездные ворота плавно опустились вниз, только после этого я всё-таки выбираюсь из машины и открываю заднюю пассажирскую дверь, выпуская Кензи и невольно отмечая тот факт, что на её ребёнка езда в машине подействовала словно снотворное, так, что он не выдержал и заснул. Что ж, тем лучше, ведь я не питаю иллюзий, что он всегда будет таким тихим и молчаливым, поэтому совсем не возражаю, чтобы он как можно больше времени проводил именно в спящем состоянии. Не хотелось бы так сразу начать выявлять пределы своего терпения и границы собственной выдержки. Особенно при неуверенности в наличии должного иммунитета против детских слёз и криков.
– И прямо из гаража можно попасть сразу в дом?
– Да, и такое в наше время вовсе не редкость, – отвечаю я уже на ступеньках, ведущих к соответствующей двери, по ту сторону которой находится прихожая, но, чуть оглянувшись, замечаю, что по-прежнему с ребёнком на руках Кензи словно застыла в пространстве, и возвращаюсь обратно к ней. Мне хочется снова нагрубить, чтобы она отмерла и пошевеливалась, но сейчас это совершенно ни к месту. Разница в финансовом положении между людьми всегда была, есть и будет, и мало ли кто как живёт, Кензи вряд ли видела дома, совмещённые с гаражом, а у меня ещё и целых два машиноместа, и, должно быть, прямо сейчас она в настоящем ужасе. От того, каким огромным может оказаться дом, если уже гараж настолько просторный и светлый. Но всё на самом деле не так уж и смертельно. Всего-то три небольших комнаты, включая ту, где могут остановиться гости, и гостиную, стандартная кухня, одна ванная и прачечная. Возможно, придётся провести короткую экскурсию, но для начала надо увести их отсюда, ведь топливные выхлопы ни для кого не полезны. Ни для взрослых, ни уж тем более для детей. – Даже при наличии вентиляции воздух здесь невероятно далёк от чистого. Поэтому пойдём-ка внутрь. Я всё покажу.
Мы всё-таки заходим непосредственно в дом, и даже если Кензи и не сильно хочется проходить, деваться ей абсолютно некуда. Я слышу, как она скидывает балетки, прежде чем проследовать за мной через оформленную в серо-бледно-коричневых тонах гостиную на выполненную в диаметрально противоположных цветах ореховую кухню. Готовлю я не часто, но здесь есть всё необходимое, в том числе и заполненный продуктами холодильник вкупе с различной кухонной техникой. Включив чайник, я поворачиваюсь к обеденному столу в центре помещения, за которым на самом краешке мебельного гарнитура и примостилась Кензи. В её распоряжении фактически весь мягкий уголок, и ребёнка вполне можно было положить на диван, но она по-прежнему прижимает маленькое тельце к своей груди, периодически поглядывая на него, и выглядит настолько ранимой, уязвимой и не знающей, куда себя деть, что я, пожалуй, впервые заговариваю с ней без рычания и такого уж явного неодобрения:
– Как ты до такого докатилась? – в целом это обычный вопрос, но, даже ощутимо смягчившись, я не уверен, что она прочувствует это лично и вообще захочет отвечать, и в принципе её слова и не содержат в себе действительно никакого объяснения, и не делают ситуацию яснее.
– Разве у вас нет моего досье? – не поднимая глаз, душераздирающим почти шёпотом тихо спрашивает Кензи, и моё сердце словно сжимает чей-то сильный и могучий кулак, угрожая его не иначе как раздавить. Я люблю свою работу и не представляю себя занимающимся чем-то другим, но и в её словах есть резон. Мало кому нравится, если ты можешь узнать всю его подноготную даже без всякого на то разрешения, устно выданного непосредственно интересующим тебя человеком.
– Есть, но…
– Тогда вы всё знаете, – просто констатирует она, и это частично верно. Я действительно много знаю, в том числе и то, в чём она определённо не виновата. Она не имеет никакого отношения к тому, что её родители погибли в автокатастрофе по вине пьяного водителя, не справившегося с управлением и вылетевшего на полосу встречного движения, и никак не смогла бы этого изменить, потому что, будучи пятилетней девочкой, выжила в этой же самой аварии лишь чудом. И уж точно она не могла повлиять на то, что в отсутствие других родственников в лице бабушек и дедушек, которые взяли бы на себя опеку над ней, весьма предсказуемо попала в приют, а в последующие годы сменила около десятка опекунов, нигде не задерживаясь сильно надолго и тем самым снова и снова возвращаясь в списки детей, нуждающихся в семье и родителях. Но, согласно тому же самому досье, Кензи и по сей день находится под присмотром после того, как в возрасте семнадцати лет в очередной раз попала в новый дом, но если сейчас она со мной, а обнаружил я её в грязной, захламлённой и душной квартире, то очевидно, что в этой истории полным полно белых пятен. И, возможно, без недобросовестности некоторых сотрудников службы опеки здесь, увы, не обошлось.
– Какой чай ты больше любишь? Зелёный или чёрный? – чайник, щёлкнув, отключается, и, услышав характерный звук кипящей воды, я временно отклоняюсь от главной темы, чтобы приготовить напиток, а такие подробности кажутся мне очень и очень важными, поэтому ответные слова воспринимаются мною, как нечто противоестественное и из ряда вон выходящее.
– Я… Я не знаю.
– Но это же просто.
– Не для того, кто никогда не пробовал зелёный. Всегда был лишь чёрный, – слишком тихо признаётся Кензи, как будто ей стыдно, и всё, что она чувствует, это позор, в то время как я поворачиваюсь к ней спиной, чтобы разлить воду по чашкам. Меня затопляют горечь и обида, словно это мне никогда не доводилось знать разнообразия, но зато решение созревает максимально быстро, и в предназначенный ей бокал опускается пакетик именно с пока ещё незнакомым для неё вкусом.
– Тогда пришла пора это изменить. Вот, держи, – я ставлю перед Кензи высокий бокал, а сам сажусь слева от неё со своим чаем, но сомневаюсь, что в отличие от меня она сможет его пить, потому что даже при наличии свободной левой руки ею пользоваться вряд ли удобно, а правая обнимает ребёнка и придерживает его головку. Прямо сейчас и даже сегодня я не готов помогать ей с ним и взять на себя некоторые заботы о нём, чтобы она могла уделить какое-то время и самой себе. Но живой и дышащий свёрток без всяких проблем можно опустить на поверхность дивана между нами, и с ним ничего не произойдёт, потому что он в любом случае будет у нас на виду, о чём я и говорю Кензи вслух: – Послушай, ребёнок не пострадает, если совсем немного времени полежит вот здесь. Зато ты сможешь попить чай, пока он ещё не совсем остыл.
– Мне и так нормально, – в подтверждение своих слов она подтягивает бокал тонкими пальцами левой ладони ближе к себе и, просунув их в ручку, поднимает его вверх, поднося к своим губам, и, удовлетворившись этим, я возвращаюсь к ненадолго оставленной проблематике.
– Ты не права. Я знаю далеко не всё. Отнюдь. Согласно нашим данным, у тебя и сейчас есть опекуны.
– Мне уже восемнадцать. В большинстве штатов именно в этом возрасте и наступает совершеннолетие, и все эти детали уже перестают иметь значение. Опекуны больше не обязаны содержать вчерашнего ребёнка под своей крышей, а он в свою очередь также волен уйти из их дома в любой момент.
– Но мы в Нью-Йорке, и здесь нужно ждать до двадцати одного года.
– Я отлично это знаю, но мои последние опекуны выселили меня ещё до того, как мне исполнилось восемнадцать. Я не прожила с ними и года. На получаемые на меня деньги они и сняли мне ту квартиру, и на этом всё. Наверное, они и сейчас продолжают получать причитающиеся им выплаты. Но я выживала и без них. Я работала, пока могла. Вязала различные изделия на продажу. А потом меня ограбили. Как раз тогда, когда я только-только получила приличную оплату за свои услуги и возвращалась домой. Просто вырвали сумку из моих рук, и я ничего не смогла поделать. На тот момент у меня уже был Эйден, и, гуляя с ним, я частенько укладывала его на лавочку рядом с собой, как только он засыпал, а сама не теряла времени даром, доставала из сумки пряжу и продолжала начатую вещь. Так было и в тот день, поэтому, лишившись сумки, я утратила не только связь со своими клиентами, которые рассчитывали на меня, телефон и деньги, но и спицы с клубками. В полиции лишь развели руками, сказав, чтобы я не питала особой надежды на возвращение хоть чего-то из своего списка, а дома оставались лишь финансовые крохи, на которые я не могла позволить себе купить даже другие спицы и новую пряжу, не говоря уже о новом телефоне, и когда они вскоре закончились, я… Я, кажется, сдалась. Выдохлась и устала. А Эйден всё плакал и плакал, а мне хотелось спать, и… Не знаю… Я не знаю, сколько приняла таблеток. Даже не смотрела. Но и они всё никак не желали действовать. Простите, что ударила вас, – я словно побывал на исповеди, и, наверное, Кензи лишь испытывала потребность выговориться, оправдать себя и сделать хоть что-то, чтобы я перестал быть таким уж чёрствым и равнодушным, но добилась она гораздо большего.
Она не плачет, нет, но лишь глухой не услышал бы дрожь почти в каждом её слове, и только слепой не увидел бы, как подрагивает её верхняя губа от сочетания стресса, крайне нервозной обстановки и бередящих незажившие раны вопросов. Левая рука девушки то и дело крутит уже опустевший бокал, и я чувствую что-то похожее на вину, а ещё прихожу к осознанию своего собственного сна, и возникшие догадки меня совсем не радуют. Мне всё ещё не кажется, что её ребёнку не будет лучше без неё, но это не значит, что я желаю ей смерти, но ведь ею и могло всё закончиться. Больше ни к чему избыток успокаивающих веществ в организме, как правило, не приводит, и из-за совокупности всех этих факторов мне и становится несколько морально плохо. Совершенно не осознавая этого, Кензи могла покончить с собой, и вот тогда её ребёнок точно бы не выжил, и, исходя из этого, теперь у меня гораздо больше вопросов к её так называемым опекунам. Их моральные качества, так уж и быть, пусть остаются на их совести, но вот денежный поток надо будет как-то перекрыть.
– Ладно, я понял. Всё нормально. А теперь вставай. Я покажу тебе комнату.
– Правда? – с недоверием в голосе и теле поднимается она. Очевидно, что она ощущает себя, как во сне, оторванной от всего остального мира и не занимающей в нём какого-то конкретного места, и что ей ещё некоторое время будет казаться, что чары вот-вот возьмут и рассеются, а мыльный пузырь лопнет от любого неосторожного движения, но, возможно, у меня есть кое-что, что чуть понизит уровень испытываемого ею стресса.
– Да. И хотя я не до конца знаю, что нужно детям, и что потребуется в том числе и вам, а не только вашему ребёнку, но… В общем, вот… – мы как раз дошли до гостевой комнаты, и, открыв дверь, я показываю на кровать, укрытую фиолетовым покрывалом и с подушками ему в тон, где сейчас лежит пакет с несколькими парами носок, зубной щёткой, расчёской, халатом, пинетками, упаковкой памперсов и парой погремушек, – там разные мелочи первой необходимости, – вообще-то внутри ещё и документы, удостоверяющие личность, свидетельство о рождении ребёнка, а ещё просто ценные и памятные сердцу вещи вроде фотоальбома и некоторых украшений, которые я нашёл и забрал из квартиры, но я не уверен, что готов принимать слезливые и проникновенные благодарности, которые вполне могут последовать, если Кензи заглянет в пакет прямо при мне. – Посмотрите потом и, если что, скажите, что ещё нужно прямо сегодня. А вообще на днях съездим в торговый центр. Купим и вещи.
– Но у меня нет денег. Я не могу себе ничего позволить.
– Отдашь как-нибудь потом, когда станешь известной и богатой. Ещё и с процентами, – говорю я, чтобы разбавить довольно нервную и мрачную атмосферу, и, кажется, это приносит свои плоды, уменьшая сгущённость воздуха. – А сейчас я оставлю тебя одну. Располагайся и чувствуй себя, как дома. Но если захочешь есть или что-то ещё, то выходи. Я буду на кухне.
– Спасибо.
– Я Николас. Николас Аллен.
– Спасибо, Николас Аллен.
Глава 5
– Послушай, Кензи, – я впервые называю её по имени, и она чуть вздрагивает, сидя по правую руку от меня за обеденным столом, скорее от неожиданности, вызванной тем, как внезапно я прервал явно затянувшуюся тишину, чем от ощущения грозящей ей опасности. Именно отсутствие загнанного выражения на её опущенном лице и побуждает меня продолжить. – Я думаю, что мы начали совсем не с того.
Она поведала мне гораздо больше информации за один раз, чем я вообще рассчитывал от неё получить за столь короткий срок, полагая, что даже уже полученные сведения придётся вытягивать чуть ли не клешнями и по крупицам в течение не одной недели. В предшествующие этому моменту три часа она несколько раз выходила из своей комнаты, чтобы посетить ванную, иногда одна, но в основном с ребёнком, что сопровождалось шумом включаемой воды то в кране, то в душе. Но в остальное время её не было видно, а его слышно, и я начинаю склоняться к тому, что она не такая уж и плохая мать, когда не оказывается ограбленной и в результате событий, которые вполне можно отнести к несчастному случаю, не лишается последних средств к существованию и одновременно способов их заработать. Но этой самой матери нужно хорошо питаться, а давным-давно выпитый чай даже с натяжкой никак нельзя отнести к разряду еды. Когда на часах наступило время обеда, в половину второго я тихо постучался в её дверь, чтобы она поела хотя бы овощной салат, если вдруг ей нельзя, или она просто не любит имеющиеся у меня спагетти, но с той самой минуты мы нисколько не продвинулись. Да, физически Кензи, и правда, здесь, в то время как её Эйден спит в широкой кровати, обложенный подушками со всех сторон во избежание случайного падения вниз, но всё, что она делает, это перебирает ингредиенты вилкой вместо того, чтобы хотя бы попробовать их сочетание, и я понимаю, что ей неуютно. Наиболее вероятно, что снова из-за денег, из-за того, что не она покупала продукты и тем самым, как ей кажется, не заслужила есть приготовленную из них пищу, но это неправильно. В том смысле что так быть не должно. Она не должна так себя чувствовать. Мне это не по душе.
– О чём вы? – тихим вопросом задаётся она, глядя исключительно в свою наполненную тарелку, зажатая, напряжённая и скованная, как будто ей нельзя смотреть на меня. Я стараюсь пока не думать ни об этом, ни о том, как сделать так, чтобы, отвечая на какой бы то ни было вопрос или просто общаясь, она поднимала голову и не остерегалась находить мои глаза своими.
– Если тебе что-то не нравится или и вовсе запрещено употреблять в пищу, ты не должна бояться сказать мне об этом. Это нормально и естественно, что у всех разные вкусы, и в таком случае я приготовлю что-нибудь ещё или просто покажу, где что лежит, если ты хочешь пользоваться кухней самостоятельно, что тебе в моё отсутствие так и так придётся для себя делать, а при необходимости и помогу, но тебе непременно надо есть. Чтобы быть сильной и здоровой, ведь от этого зависит не только твоё самочувствие и благополучие. Ты меня понимаешь? И когда я сказал, чтобы ты чувствовала себя, как дома, именно это я и имел в виду. Тебе вовсе не нужно круглыми сутками сидеть в своей комнате. Что ты вообще там делала всё это время? Ну, за исключением очевидного?
– Не знаю…
– Кензи…
– Листала фотоальбом. Даже не верится, что вы его нашли. Я думала, что придётся восстанавливать документы, но больше всего сожалела вовсе не об их утрате. Даже не знаю, как вас благодарить.
– Не стоит, – лишь отвечаю я, потому что на её месте и мне было бы плевать на вероятные разного рода бюрократические проволочки, и единственное, о чём я в случае чего бы переживал, это также снимки родителей и совместные фотографии с ними. Без них так легко забыть, как выглядели родные тебе люди, а Эйден, как внук, этого даже не узнает. – Просто… В общем, ты можешь проводить время и в гостиной, и за просмотром телевизора, и за чтением книг из шкафа в ней. И холодильник тоже полностью в твоём распоряжении. Как и содержимое кухонных шкафчиков. Только не высовывайся лишний раз на улицу, – почему-то, говоря это, я отвожу глаза в сторону, в то время как взгляд Кензи ощутимо вонзается в меня, а её несколько раздражённый голос острой иголкой впивается в моё тело:
– Так это что, всё-таки плен? Ограничение моей свободы? Но я знаю свои права, – я не могу не понимать её явного возмущения и того, откуда у него растут корни, и знаю, что отчасти Кензи совершенно права, но у меня нет желания объясняться с соседями. Вообще-то всё происходящее дома касается только тех, кто в нём живёт, и, строго говоря, я не обязан ни перед кем отчитываться, но банальное любопытство никто не отменял, а с этой человеческой чертой так просто не сладить. Хотя бы один бесцеремонный, наглый и вмешивающийся совсем не в своё дело индивидуум непременно возьмёт да отыщется абсолютно в любом месте.
– Свои права, говоришь? – из меня вырывается неконтролируемый смех, и я почти дополняю его замечанием, что, быть может, она и знает, какие вещи гарантированы каждому человеку с самого его рождения, но явно позабыла про то, что существуют ещё и обязанности, несоблюдение ею которых и привело нас к данной ситуации. Но в самый последний момент по какой-то причине я проглатываю практически родившиеся и оформившиеся слова и заменяю их более зрелыми и обдуманными. – Нет, это не похищение и не плен, и не насильственное удержание. Это просто обычная человеческая просьба. Твоё появление вызовет много вопросов, на которые я не хочу отвечать, и возбудит повышенный интерес, с которым я также не желаю иметь совершенно ничего общего.
– Но я могу выходить хотя бы на задний двор? Эйдену нужны свежий воздух и солнце.
– Можешь находиться на террасе хоть целый день. Там есть стол и стулья, – киваю я, понимая, что ребёнку в любом случае непременно необходимы прогулки и пребывание вне дома, и что если я не готов к тому, чтобы о Кензи узнали особенно явно и скоро, то должен предложить ей иной вариант. Конечно, и единственная имеющаяся в наличии альтернатива не вот прямо-таки безупречна, ведь и участок частично просматривается из соседских окон, но и совсем заточить этих двоих в четырёх стенах ни в коем случае не выход и уж точно не принесёт пользы, как и не послужит ничему хорошему. – Просто ни с кем не общайся, а я в свою очередь постараюсь придумать для тебя адекватную легенду. И ещё… Чтобы о деньгах я больше даже не слышал. Отдашь всё, когда прославишься. И если тебе захочется о чём-то спросить или просто поговорить, то я… Я рядом, – последняя фраза явно не то, что я ожидал услышать сам от себя в тот момент, когда только входил в незапертую квартиру, но эти два слова кажутся правильными. Необходимыми ей. Даже если где-то у неё и есть друзья, о которых я ничего не знаю, сейчас поблизости их что-то не наблюдается.
– И никаких действительно условий и правил? Вроде того, что я должна что-то делать? Например, готовить или убирать?
– Конечно же, нет. Ты не служанка. Но я буду рад, если здесь останется так же чисто, как было и до тебя, – полушутя-полусерьёзно говорю я, и хотя Кензи и снова смотрит исключительно в свою тарелку и никуда больше, вилка, по крайней мере, уже несколько минут как перестала превращать аккуратно порезанные кусочки в пюре. Я вижу, как, восприняв мой юмор в совершенно верном ключе, уголки губ слегка приподнимаются в улыбке. Она несколько нерешительная и едва заметная, но, как по мне, это всё равно очевидный прогресс. Прогресс, который дополняется ещё и словами:
– А можно мне тогда ещё зелёного чая?
– Ну конечно, можно. Понравился?
– Да, очень. Думаю, теперь я знаю, что предпочитаю.
******
– Ну, как первый день? Удалось узнать что-то новое за рамками информации из досье?
Я рассказываю Гэбриелу об ограблении и всё то, что узнал о нерадивых и эгоистичных опекунах, поставивших во главу угла собственное обогащение за счёт и так много чего пережившего и исстрадавшегося подростка, а после задаюсь вопросом, об ответе на который вопреки некоторым стараниям не могу не думать:
– Есть идеи, как перекрыть им денежный кислород?
– Без сигнала в службу опеки, что девушка вот уже скоро как год выставлена ими вон?
– Да, именно.
– Скорее всего, никак. Но почему не сделать всё официально?
