Перейти к содержанию

Первая на возвращение. Аристократка в Советской России — книга №1 серии «Трилогия "Романы-Турне"»

Автор:

Категория
Историческая литература
Серия
Трилогия "Романы-Турне" · книга №1
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
12+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Данная книга является художественным переводом третьего англоязычного произведения Ирины Скарятиной (главной героини цикла романов "Миры Эры"), написанного при участии её американского мужа Виктора Блейксли, изданного в США в 1933-ем году и ставшего там абсолютным бестселлером. Это исторический роман-путешествие, повествующий о захватывающем турне четы Блейксли по Советскому Союзу в 1932-ом году и дающий всесторонний и объективный обзор процессов, происходивших в то время на просторах великой страны, переплетающийся с воспоминаниями Ирины как представительницы знатного дворянского рода из придворной семьи о её жизни в России до революции, во время неё и в течение пяти страшных лет после, вплоть до вынужденного отъезда в эмиграцию в 1922-ом году. Описание предпринятого Ириной и Виктором вояжа впечатлит любого, даже самого заядлого путешественника, ведь он включал не только Ленинград и Москву, но и Ростов-на-Дону, Владикавказ, Тифлис, Батум, Ялту, Севастополь, Запорожье, Харьков и Киев.

Читать «Первая на возвращение. Аристократка в Советской России» — Ирина Скарятина онлайн

Страница 3 из 4

"Я буду счастлив всё здесь вам показать и объяснить, чем мы занимаемся. Мы всегда рады гостям", – сказал он, вводя нас в большую комнату, которая, вероятно, раньше была гостиной и где сейчас сидели группы пациентов, слушая радио или играя в игры.

"Эти ночные санатории, – продолжил врач, – предназначены для работников, которые больны, но всё-таки способны трудиться. Например, если у них проблемы с желудком либо подозрение на начальную стадию туберкулёза и они нуждаются в особом уходе, то вместо того, чтобы идти домой, они каждый вечер приходят сюда и получают ванну, больничную одежду, необходимые процедуры для лечения их конкретных заболеваний и правильную диету. Они остаются здесь на всю ночь, проводя вечера, как вы видели: развлекаясь играми, обучаясь, читая, слушая лекции и радиопрограммы. В одиннадцать часов они должны лечь в постель и погасить свет. Утром они вновь проходят специальные процедуры, съедают здоровый завтрак и получают небольшие пакеты с едой, которые можно взять с собой на работу, дабы не употреблять ничего вредного во время обеда".

В одном из отделений мы встретили американца из Чикаго, который был рабочим на сталелитейном заводе. Он радостно поприветствовал нас и стал повсюду сопровождать, давая дополнительные разъяснения по-английски к тому, что доктор рассказывал нам по-русски.

"Это шикарное место, – сказал он, когда мы с ним прощались. – Я прихожу сюда уже три недели и, поверьте мне, не буду отбрыкиваться, если они решат продержать меня ещё столько же".

Позже мы посетили в России множество ночных санаториев, обнаружив, что все они необычайно хорошо организованы и весьма эффективны в своей активности по оказанию помощи мужчинам и женщинам, которым угрожала потеря здоровья.

В тот же вечер мы пошли в "Красное кино" на Невском проспекте и посмотрели картину о тайной деятельности революционеров в дореволюционные дни 1905-го года. Это был прекрасно снятый немой фильм, и зрители громко выражали свои чувства, освистывая всех представителей старого режима и радостно аплодируя всякий раз, когда подпольщику выпадала удача. Когда всё закончилось, мы побрели по Невскому проспекту обратно в гостиницу, и пока мои спутники обсуждали киноленту, я немного отстала, жадно разглядывая все знакомые старые дома и витрины магазинов. И снова я почувствовала себя призраком, годы спустя после своей смерти вернувшимся в город, где он когда-то был жив.

"Прежде в этом магазине была безумно красивая витрина с фарфором, – думала я, глядя на выставленные книги и карты сквозь большое стекло. – А вот то место, где я купила маленький терракотовый бюст Моцарта на свои рождественские деньги, когда мне было двенадцать лет. И все домашние надо мной потешались, а мой брат Мики сказал, что это глупое позёрство и пустая трата денег – покупать Моцарта вместо коробки конфет, потому что ему не хотелось смотреть на Моцарта и он любил конфеты. А здесь раньше была старая аптека Артура Дица …"

"Ну же, давай, какого чёрта ты отстаёшь? – развернувшись, крикнул Вик и, взяв меня за руку, потянул за собой. – У тебя такой вид, будто тебе что-то привиделось или ты замечталась".

"А я и правда замечталась. Смотри, это Аничков дворец. И мы подходим к знаменитому Аничкову мосту с четырьмя группами бронзовых коней и людей по всем его углам. Я могла очень чётко видеть их из своего окна, ведь вон там наш дом – третий слева по Фонтанке. Он старинный и относится ко временам застройки Петербурга".

Мы остановились на мосту, чтобы на него поглядеть. Он по-прежнему был выкрашен в бледно-жёлтый классический цвет Старого Петербурга, и его остроконечная крыша резко выделялась на фоне залитого лунным светом ночного неба. Все окна были тёмными, за исключением тех, что принадлежали гостиной моей матери, где был включён свет, и мне казалось, что я вижу мерцание старой хрустальной люстры. На несколько мгновений у меня возникло чувство, что в действительности я нахожусь внутри дома, переходя из комнаты в комнату и видя каждую деталь с поразительной ясностью. И не только это, ведь, подобно вспышкам в мозгу тонущего человека, я узрела быструю череду знакомых сцен, каждая из которых длилась, возможно, всего лишь секунду. Я увидела мою мать, читающую в кресле у камина; моего отца, играющего в карты с Профессором; себя саму за маленьким деревянным столом в моей классной комнате, готовящую уроки к следующему дню, с бультерьером Джохансоном Реске у моих ног; всю семью, сидящую за обеденным столом; моего брата, фехтующего в своём кабинете; и снова маму, стоящую перед высоким зеркалом, поправляя бриллианты в напудренных волосах, в то время как её старая служанка Юлия ползает на четвереньках вокруг неё с полным ртом булавок и разглаживает складки её длинного платья из рубинового бархата …

"Давай, надо идти", – произнёс рядом со мной, разрушая чары, знакомый голос Вика.

И мы, больше не делая остановок, поспешили дальше по Невскому проспекту.

Той ночью я долго не могла уснуть и лежала в постели, прислушиваясь к звону трамваев и необычному скрежету их колёс по замёрзшим рельсам, когда они делали круг перед нашей гостиницей. И я слышала, как на противоположной стороне площади на Московском вокзале приходят и отходят поезда, свистя, кряхтя и пыхтя, как огромные запыхавшиеся монстры; и ловила под нашими окнами обрывки знакомых песен и слова, разносившиеся в ледяном воздухе резким эхом. Потом я всё же провалилась в сон и спала очень крепко, пока ранним утром меня не разбудил знакомый скрип-скрип-скрип кого-то, кто снимал слой льда на тротуаре обычной узкой железной лопатой, – звук, которого я не слышала уже много-много лет.

"Подъём! – крикнула я Вику. – Я дома – в России, в Петербурге, Петрограде, Ленинграде – как бы этот город ни назывался, – и мы должны немедленно всё увидеть!"

Итак, мы приняли ванну, и оделись, и побежали вниз завтракать, купив в вестибюле по дороге в столовую "Московские ежедневные новости". И пока ели, мы просмотрели газету и нашли статью, в которой цитировались слова Генри Форда: "Я за Россию с её творческим отношением к жизни и за её стремление самой себе помогать".

Петербург и Ленинград

1

Из-за полученного медицинского образования и социальной работы, которой я занималась во время войны и революции, мне, естественно, было очень интересно узнать, что было достигнуто за последние десять лет в области профилактической медицины и социального обеспечения. Ленинград разделён на заводские районы, и в каждом районе имеются свои школы, кооперативные магазины, больницы и санатории, расположенные рядом с домами рабочих.

Первый визит мы нанесли в профилактический центр, расположенный в одном из этих фабричных районов, где, помимо получения необходимого лечения, обычного для диспансера, трудящихся мужчин и женщин учат, как о себе заботиться и защититься от болезней. Там существует и специальное родильное отделение, которое будущие матери посещают не реже одного раза в неделю в течение нескольких месяцев, предшествующих рождению их чад, а затем так часто, как требуется для того, чтобы водить детей на регулярные медицинские осмотры и самим научиться надлежащему уходу за ними в домашних условиях.

"И матери ходят сюда добровольно?" – спросила я врача, показывавшего нам этот центр и с которым была шапочно знакома с 1921-го года по госпиталю, где тогда работала.

"Ну, да, – ответил он, – хотя поначалу они, как бы лучше выразиться, несколько медлительны и застенчивы, так как не знают, о чём идёт речь. Однако попривыкнув к окружающей обстановке, к врачам и медсёстрам, начинают ходить довольно регулярно, иногда даже слишком часто, – смеясь, добавил он. – Вы обнаружите, что санитарные условия за последние годы существенно улучшились. Например, младенческая смертность снизилась с двухсот семидесяти случаев на тысячу в 1913-ом году до ста семидесяти четырёх на тысячу в 1926-ом, а уровень смертности взрослого населения в целом за тот же период снизился с двадцати восьми случаев на тысячу до двадцати двух. Три года назад в различных учреждениях здравоохранения насчитывалось приблизительно около пятидесяти пяти тысяч врачей. Сейчас их порядка семидесяти шести тысяч. И вы, я думаю, будете удивлены, узнав, что большинство новых студентов-медиков – женщины".

Из профилактория мы в том же рабочем районе отправились в семилетнюю школу – совершенно новое здание, построенное из кирпича, стекла и бетона. Мы заявились во время перемены, и дети бегали взад-вперёд по длинным коридорам, создававшим впечатление солнечных веранд, так как с одной стороны были полностью стеклянными. Воздух был наполнен обычными звуками, присущими всем играющим вместе детям любых национальностей в мире, – похоже на гомон стаи писклявых птенцов.

"Галчата – вот кто они такие", – прокричала встречавшая нас молодая учительница, желая быть услышанной сквозь шум. Поприветствовав нас жестами, улыбкой и парой-тройкой фраз, которые мы едва смогли разобрать, она отвела нас к директору. Только в уединении его кабинета мы смогли понизить голос и вновь нормально общаться.

"Прежде чем вы пойдёте осматривать школу, я хотел бы сказать несколько слов о нашей системе образования, – сказал он. – Во-первых, комиссариаты просвещения Советского Союза создали целую систему начальных и средних школ, коих скоро будет вполне достаточно, чтобы заботиться обо всех детях страны. Начальное образование является всеобщим и обязательным с семилетнего возраста, и сейчас в начальных и средних школах обучается порядка двадцати пяти миллионов ребятишек по сравнению с примерно восемью миллионами до войны. В 1932-ом году в университетах и высших учебных заведениях числилось почти четыреста тысяч студентов. Кроме того, знаете ли вы, что за последние четыре года более пятидесяти восьми миллионов взрослых научились читать и писать и что сейчас в России всего девять процентов неграмотных, тогда как до войны, то бишь в 1913-ом году, их насчитывалось шестьдесят восемь процентов? Статистика, конечно, говорит сама за себя, и я просто привожу несколько цифр, которые могут вас заинтересовать.

Теперь, когда ученик заканчивает семилетнюю школу, он поступает в профессиональное училище, где, помимо общих предметов, ему преподают его будущую рабочую специальность. Курс обучения в профессиональном училище длится три года, а потому в общей сложности ученик овладевает знаниями десять лет. После этого при желании он может поступить либо в высшее техническое учебное заведение, либо в университет".

"А правда, что студенты высших учебных заведений получают ежемесячную стипендию от государства?" – спросила я, вспомнив о том, что сказал мне студент в поезде.

"Да, – ответил он, – примерно три четверти учащихся. Разумеется, все студенты обучаются бесплатно, однако специальные стипендии предоставляются только трём четвертям из них. Эти студенты получают ежемесячное пособие в размере от восьмидесяти до ста двадцати рублей".

"А теперь, пожалуйста, расскажите нам о различных детских политических организациях в Советском Союзе", – попросила я.

"Ну, дело обстоит так, – сказал он. – Молодые люди в соответствии с их возрастом делятся на три группы. Самых маленьких называют октябрятами в честь Октябрьской революции 1917-го года, и им с самого начала объясняют основные принципы коммунизма. Затем у нас есть примерно пять миллионов юных пионеров в возрасте от десяти до шестнадцати лет, чей девиз таков: 'К борьбе за дело трудового народа будь готов!' На этот призыв каждый из них отвечает: 'Всегда готов'. Главной целью этой организации является развитие у детей уверенности в себе, большевистской силы и коммунистического духа, а также борьба с неграмотностью и выполнение ими полезных заданий. Третья группа, состоящая из юношей и девушек постарше, называется Ленинским коммунистическим союзом молодёжи или сокращённо комсомолом. Эта организация была основана в 1918-ом году, поскольку идея Ленина состояла в том, чтобы подготовить молодёжь к активному участию в строительстве социалистического государства. Стремление комсомольца – стать членом Коммунистической партии".

Когда наша беседа с директором закончилась, мы обошли всю школу и каждый класс, где после окончания перемены опять продолжились уроки. Дети не обращали на нас особого внимания и, бросив короткий взгляд в нашу сторону, когда мы входили в помещение, продолжали занятия с абсолютным отсутствием чувства неловкости. Несколько раз учителя предлагали мне задать им вопросы по теме их уроков, что я и делала, получая совершенно естественные, прямые ответы. На уроке пения учительница повернулась к детям и спросила, что бы они хотели спеть для гостей. "'Интернационал', 'Интернационал'", – закричали они и, встав прямо, будто маленькие солдатики по стойке смирно, с сияющими глазами и дрожащими юными голосами, спели его с огромным энтузиазмом.

Позже мы зашли в клуб юных пионеров с рядами скамеек, плакатами и рисунками, изображавшими ход выполнения пятилетнего плана, и огромными портретами Ленина и Сталина на стенах. Именно здесь эта детская организация проводит свои собрания либо для обсуждения различных программ обучения, либо для привлечения к дисциплинарной ответственности кого-нибудь из своих членов, либо для рассмотрения личных жалоб учеников, либо для выяснения, почему кое-кто из них, возможно, развивается не так быстро, как остальные, либо для организации собственных ударных отрядов, либо для искоренения неграмотности и пропаганды чистоты.

"Они по отношению друг к другу на удивление строги и критичны, – сказала учительница, которая показывала нам школу, – и им удаётся поддерживать в своих классах хорошую дисциплину. Они также иногда критикуют и нас, и тогда у нас возникает серьёзная проблема, решение которой требует такта и понимания, однако от этого всё становится лишь интереснее".

Нам стало ясно, что российское образование, как и всё остальное, переживает переходный период. Первоначально, вскоре после революции, ребёнок имел слишком сильное право голоса в том, что касалось его обучения, и мог даже дойти до увольнения своих учителей, если те ему не нравились. Однако в рамках текущего конструктивного этапа столь радикальное отношение постепенно сглаживается и точка зрения на образование нормализуется, ведь позиция учителя становится всё более ответственной и авторитетной, а его опыт признаётся ценным для формирования ребёнка.

2

В тот день мы отправились в длительный обзорный тур по городу, и я с гордостью показала Вику все основные достопримечательности. Вначале мы приехали к знаменитому Казанскому собору с его красивой изогнутой колоннадой. Чем-то напоминая собор Святого Петра в Риме, он был возведён прославленным русским архитектором Воронихиным в ознаменование победы Александра I над Наполеоном в 1812-ом году.

"Именно здесь раньше находилась чудотворная икона Казанской Божьей Матери. В любой день тысячи людей приходили поклониться этой святыне", – начала я объяснять Вику, когда наш автомобиль остановился перед собором на несколько минут.

"Сейчас это антирелигиозный музей, – сказал шофёр, – но из-за ремонта он закрыт на несколько недель, поэтому мы не сможем туда попасть".

Я молча смотрела на огромный храм. С тех пор, как я себя помнила, мои родители водили меня туда почти каждый день. Иногда мы отстаивали обедню или вечерню, но в основном заходили всего на несколько минут, дабы поставить свечки. Предполагалось, что икона была списана с первообраза, созданного святым евангелистом Лукой, и поэтому считалась истинным изображением Богородицы с глубокими тёмными очами, правильными чертами лица, оливкового цвета кожей и нежной печальной улыбкой. Её золотые одеяния, усыпанные драгоценными каменьями, являвшимися приношениями по обету, искрились в свете нескольких сотен свечей, неизменно горевших в огромных серебряных подсвечниках перед святыней. И, сидя ныне в автомобиле, я мысленно видела себя и своих родителей совершающими обычный ритуал поклонения Пресвятой Деве. В ту минуту, когда мы переступали порог и за нами закрывалась обитая войлоком вращающаяся дверь, шум и суета Невского проспекта полностью затихали, сменяясь глубокой тишиной собора, лишь изредка нарушаемой отзвуками напевного чтения священников где-то в отдалении или стука шагов по мраморному полу, разносившегося странным эхом по проходам и под куполообразным потолком.

В церковной лавке при входе мы покупали наши свечи – большие для моих родителей и маленькую для меня – и на цыпочках подходили с ними к алтарю, где становились на колени и низко кланялись, касаясь лбами холодных мраморных плит. Улучив момент, когда моя мать не смотрела, я часто тёрлась носом об пол, чувствуя, что этим действительно исполняю свой религиозный долг – "повергаюсь во прах" – и ликовала, когда она позже шептала: "У тебя пятно на носу. Сотри его!" Затем мы зажигали свечи, ставили их в подсвечники и поднимались по трём или четырём ступеням, которые вели к иконе. И там мы целовали руки Богородицы с Младенцем (сначала меня поднимали под мышки, однако как же я потом гордилась, когда выросла достаточно большой, чтобы смочь дотянуться до её одеяния и приложиться к нему без посторонней помощи), задерживаясь, чтобы сделать это, лишь на долю минуты, поскольку позади нас на ступенях и на небольшом приступке перед образом уже выстраивалась очередь других молельцев. Сойдя вниз, мы вновь опускались на колени и кланялись до самой земли. Иногда мы приносили цветы и клали их под массивные серебряные перила у подножия алтаря. Так делали многие, выбирая в основном белые лилии, и воздух наполнялся их ароматом, смешанным с приторным запахом благовоний.

Повсюду вокруг нас я видела людей, стоявших на коленях, кланявшихся, крестившихся, плакавших, молившихся или же смотревших на икону глазами, полными религиозного экстаза. И я улавливала обрывки произносимых шёпотом молитв, что всегда меня интриговало и волновало.

"Спасибо Тебе, спасибо Тебе, о Матушка, Пресвятая Богородица …"

"Пожалуйста, я умоляю Тебя, Пресвятая, Пречистая Дева Мария …"

"Сжалься … Помилуй … Прости … Исцели … Защити … Сохрани … Спаси … Помоги …"

Одновременно священник пел тропарь Божьей Матери или читал длинный список имён тех, о ком был специально заказан сорокоуст. И в мерцающем свете свечей на всех этих обращённых выспрь лицах лежала печать радости, тревоги или печали, что привели их в храм. Здесь был и взволнованный студент, вероятно, пришедший зажечь свечу и прочитать молитву перед каким-нибудь трудным экзаменом; и бледный больной мужчина, тяжело опиравшийся на палку и с надеждой смотревший на икону; и молодая женщина в дорогих мехах с лицом, опухшим от слёз; и ребёнок-калека; и нищий с большой холщовой сумкой за спиной; и хорошо одетый парень; и кучка унылого вида стариков в глубоком трауре; и худенькая красивая юная дева, чьи поношенные пальтишко, шляпка и туфли красноречиво свидетельствовали о её бедности. Типажи, которые мог бы нарисовать художник или понаблюдать доктор-психолог, – все они были здесь: молодые и старые, богатые и бедные, больные и здоровые, отчаявшиеся и полные надежды. И мне всегда казалось, что этот уголок огромного собора наполнен бесконечными волнами молитв, которые вместе с облаками благовоний и ароматом лилий неуклонно накатывались на серебряный алтарь, поднимаясь всё выше и выше, пока не достигали ушей Пресвятой Девы.

"Вера – удивительная вещь, – говорил мой старый духовник, – особенно когда группа людей верует одинаково. Тогда она обладает огромной мощью, могуществом, вызывающим чудеса. Чем сильнее вера, тем больше чудес". И, глядя на эти толпы молившихся коленопреклонённых людей, я думала, что понимаю смысл сказанных им слов. Я тоже старалась принять как можно более печальный вид, а иногда умудрялась и горько заплакать, надеясь, что люди, посмотрев на меня, зададутся вопросом, в чём же заключается моя тайная скорбь, а после решат: "Она одна из нас; она тоже страдает". И когда моя мама спрашивала: "О чём ты плачешь, Малышка?" – я с достоинством отвечала: "У меня, так же как и у всех остальных, есть свои собственные печали".

На другом конце прохода лицом к входной двери находилась огромная ниша с панорамой Голгофы, где на переднем плане стоял крест с фигурой распятого Христа в натуральную величину.

Вслед за посещением Пресвятой Девы мы всегда подходили к кресту и, низко склонившись, прикладывались к небольшой стеклянной крышечке, защищавшей гвоздь, вбитый в его основание и, как мне сказали, на самом деле являвшийся тем самым, что вонзился в одну из ступней Спасителя. Перед крестом, на одной линии с горизонтальной балкой, находился полукруглый стержень, с которого свисало множество серебряных и золотых лампад, где горели "вечные огни" в небольших сосудах из красного и синего стекла. Среди этих лампад, ближе к центру стержня, висела и наша в форме одного из золотых херувимов Рафаэля.

"Это наш личный ангел, и он молится за нас", – шептала моя мама, а я с благоговением смотрела на маленькую лампадку и спрашивала: "Она будет гореть вечно?" И мама отвечала: "Во веки веков – это же 'вечный огонь'". В последний раз я видела этого херувима незадолго до того, как покинула Россию в 1922-ом году. Интересно, где он сейчас? Наверное, был переплавлен, дабы за полученное золото можно было купить для голодавших еду.

От креста мы шли обратно к входным дверям – мимо серебряных перил, отделявших основное храмовое пространство от секции перед алтарём, мимо гробницы Кутузова и больших знамён, выцветших и изношенных, которые были захвачены во время войны 1812-го года у армии Наполеона и вывешены на стенах и колоннах собора вместе с ключами от павших городов и другими трофеями.

"Теперь мы можем ехать дальше", – произнесла я многие годы спустя шофёру, очнувшись от своих грёз наяву, и мы двинулись по старому Невскому проспекту, который я постоянно забывала называть проспектом 25-го Октября.

"И вот почему я всё время чувствую себя призраком", – сказала я Вику, оглядываясь через плечо, чтобы ещё раз взглянуть на собор.

Как же мой отец любил его! Каждое утро он навещал икону Пресвятой Девы, обычно перед завтраком, а затем ещё разок-другой позже в течение дня. Он был отличным фотографом-любителем и сделал несколько замечательных снимков храма, и каково же было моё изумление, когда, приобретя открытку с изображением собора во время своего недавнего пребывания в Ленинграде, я увидела, что она была воспроизведена с одной из фотографий Генерала.

Проехав от Казанского по Невскому, мы совершили поворот на бывшую Морскую улицу и добрались до места, которое сейчас называется площадью Воровского, где до сих пор стоит старый Мариинский дворец, что раньше являлся Государственным советом империи, а нынче занят медицинскими кабинетами. Мы обошли вокруг конной статуи Николая I в центре площади, и я указала Вику на дворец моего прадеда, князя Александра Лобанова-Ростовского, с его знаменитыми мраморными львами, которых наш поэт Пушкин упомянул в одном из своих произведений17. Во время последнего царствования дворец использовался как Военное министерство, а сейчас, если я не ошибаюсь, в нём размещается канцелярия Красной армии. И прямо перед нами возвышался монументальный Исаакиевский собор, построенный Монферраном18 из гранита, мраморного порфира, яшмы, ляпис-лазури и малахита. Гигантский золотой купол сиял сквозь прозрачное розовое облако, а громадные монолитные колонны, глянцевые и влажные, блестели в косых лучах заходящего солнца.

"А что стало с чудесными колоколами?" – спросила я, и мне ответили, что их сняли и переплавили. Однажды услышав эти колокола, никто и никогда не смог бы их забыть, потому что они наполняли воздух таким объёмным и прекрасным звуком, такой мощнейшей вибрацией, что каждый нерв в теле человека невольно откликался и вибрировал в унисон. Пасхальной ночью ровно в полночь их звон, заглушавший все прочие колокола, был слышен по всему городу; в то время как на четырёх углах крыши у основания купола в темноте горели огромные факелы … На обратном пути из Зимнего дворца, где мы неизменно присутствовали на пасхальных службах, мы непременно останавливались на несколько минут, дабы послушать перезвон святого Исаакия и посмотреть на его пылающие огни.

"Я бы хотела показать тебе вид с колоннады под его куполом, – предложила я Вику, – это действительно того стоит. Оттуда виден весь город на многие мили вокруг, до самого Финского залива".

"Но ведь сегодня наверху туманно", – резонно заметил он, и поэтому мы отложили наше восхождение на один из следующих дней.

"Там, справа, находится гостиница 'Астория', – продолжила я свои объяснения, – а вон то отвратительное гранитное здание слева – бывшее посольство Германии. Ранее его аттик венчала бронзовая скульптурная группа лошадей и гладиаторов, но в самом начале войны огромная антинемецки настроенная, помешанная на войне патриотическая толпа пошла на штурм, ворвалась в посольство, забралась на крышу, сбросила эту скульптуру вниз и утопила её в близлежащем канале. Я была прямо здесь, когда это произошло, и, к моему ужасу, в самый разгар суматохи откуда ни возьмись появились несколько сотрудников австрийского посольства, прогуливавшихся с самым беззаботным видом и беседовавших, очевидно, по-немецки. Конечно же, кто-то их услышал, распознал чужую речь, и раздался общий крик: 'Немцы, немцы, бей их!' Только благодаря присутствию духа графини Б. их жизни были спасены.

'Это вовсе не немцы. Они англичане и говорят по-английски', – произнесла она громким голосом, и, пока толпа внимала ей, австрийцы испарились.

Довольно скоро сборище стало столь диким и неуправляемым, что губернатор города в конце концов решил послать сюда несколько пожарных рот с насосами и шлангами, и те принялись поливать нас водой, промочив всех присутствовавших до мозга костей. Моя одежда пропиталась насквозь, и я вернулась домой, обтекая и дрожа.

'Поделом тебе', – строго сказала моя мать, узрев меня в таком виде, однако позже я, к своей радости, узнала, что она тоже была там, хотя и предусмотрительно ушла до того, как начался разгон".

В ту ночь после антинемецких волнений многочисленные колонны людей, маршируя взад-вперёд по центральным проспектам, несли портреты императора и хором горланили "Боже, царя храни" вкупе с другими патриотическими песнями. А всего три года спустя те же самые толпы вновь прошли демонстрациями, однако уже с карикатурами на императора, красными флагами и плакатами с революционными лозунгами и распевая "Марсельезу" да "Интернационал".

Теперь же, в этот морозный день пятнадцать лет спустя, на площади было тихо и только группа солдат с красными звёздами на остроконечных шлемах напоминала мне, что я нахожусь в Республике Советов.

"Удивительно, что у меня ещё нет белоснежных волос и длинной седой бороды и я не склоняюсь до самой земли под гнётом всего пережитого, всех потрясающих событий и перемен в своей жизни, особенно если принять в расчёт, что, согласно Библии, я прожила лишь немногим более половины своего земного существования", – заметила я Вику, но он строго отбрил: "Не стоит так шутить", – и, почувствовав лёгкий укол обиды, я вновь взялась за свою роль неофициального гида.

Миновав впечатляющий Конногвардейский манеж (построенный Кваренги в 1803-ем году, затем уничтоженный пожаром и перестроенный заново), где мой отец ездил верхом, будучи молодым офицером соответствующего полка, и два величественных здания бывших Сената и Синода, в которых теперь находятся архивы СССР, мы остановились у знаменитой статуи Петра Великого работы Фальконе́19 и вышли из авто, чтобы хорошенько её рассмотреть. С ней связано множество необычных историй и легенд, и последняя, которую мне довелось услышать, возникла во время революции, когда многие люди твёрдо верили, что одной июльской ночью 1917-го Медный всадник действительно покинул огромный гранитный пьедестал и трижды проскакал галопом вокруг Зимнего дворца, что было верным признаком грядущей катастрофы.

Пока мы стояли у памятника, солнце село, и всё небо залило тёмно-розовым цветом с золотыми прожилками, отражавшимся в спокойных водах Невы. Исаакий позади нас, Адмиралтейство справа, Синод с Сенатом слева, гранитные набережные, здания на другом берегу реки – всё было покрыто этим розовым светом, а высокий шпиль Петропавловского собора, будто обращённое вверх блестящее копьё, несколько мгновений сиял на фоне пылавшего неба.

Но по мере того, как мы приближались к Неве, свечение стало быстро угасать, и вскоре с реки пополз лёгкий синеватый туман, который поднимался всё выше и выше, пока не окутал весь город и не сделал его призрачным и похожим на сон. Внезапно на набережных и на длинных мостах через реку появились цепочки огней и наступила тёмная зимняя северная ночь.

При свете уличных фонарей я смогла разглядеть расположенный на Английской набережной всего в трёх-четырёх зданиях от Сената и рядом с резиденцией Воронцовых особняк другого моего прадеда, князя Паскевича. Низкий вестибюль; лестница из белого мрамора с чу́дными вышивками двоюродной бабушки Ирины на стенах; гостиная, отделанная голубым штофом; бальная зала, которой в мои дни никогда не пользовались; маленькая уютная приёмная и необъятный кабинет, заполненный вещами, принадлежавшими моему прадеду (из коих самым для меня привлекательным был его фельдмаршальский жезл, усыпанный крупными бриллиантами и, стоит признать, восхищавший меня гораздо больше, чем знаменитый кубок Бенвенуто Челлини) – я могла видеть это всё в своём воображении столь же ясно, как видела интерьеры нашего дома на Фонтанке, 25 или Казанского собора. Это ощущалось так, будто я вдруг обрела способность проникать душой сквозь толстые стены, закрытые двери и окна, в то время как моё тело терпеливо дожидалось снаружи. Ныне этот дом – правительственное здание и, как и все другие дворцы, является частью огромной системы, строящей социализм.

Мы поехали дальше: по Дворцовой набережной, мимо английского посольства, Летнего сада и бывшего Марсова поля, теперь именуемого площадью Жертв Революции.

В Летнем саду я малышкой играла возле статуи "дедушки" Крылова, нашего великого баснописца, прозванного "русским Лафонтеном", и мои самые ранние воспоминания тесно связаны с этим парком – с тех дней, когда старая Нана увещевала меня: "Ну-ка, перестань говорить 'та́ммиди да́денс'; ты теперь большая девочка, произноси 'са́ммэ га́денс'20", – и до того времени, когда я вышла в свет и привыкла степенно прогуливаться вместе со своей гувернанткой, скромно кланяясь гвардейцам, с которыми танцевала на балах.

А Марсово поле! Сколько раз я наблюдала за проводившимися там военными парадами из окна дома старого князя Горчакова. И именно там, однако уже в апреле 1917-го года я стала свидетельницей похорон жертв революции, но на этот раз смешавшись с толпой и чуть не замёрзнув насмерть в наказание за своё любопытство.

Теперь я обнаружила, что за прошедшие десять лет пространство было значительно благоустроено и превратилось в обширный парк, где участки правильной формы с травой и многочисленными цветами и кустами заменили грязь и пыль былых времён. В центре же стоит большой низкий гранитный монумент, под которым покоятся сто восемьдесят погибших в революционные дни. Монумент очень прост и имеет надпись:

"БЕССМЕРТЕН

ПАВШИЙ ЗА ВЕЛИКОЕ

ДЕЛО.

В НАРОДЕ ЖИВ

ВЕЧНО,

КТО ДЛЯ НАРОДА

ЖИЗНЬ ПОЛОЖИЛ,

ТРУДИЛСЯ, БОРОЛСЯ

И УМЕР

ЗА ОБЩЕЕ БЛАГО".

За Марсовым полем и Летним садом расположен бывший Инженерный замок, который построил для себя безумный император Павел и где он был убит группой офицеров. Заговорщиками выступили генерал-губернатор Петербурга граф Пален, граф Зубов, граф Панин, граф Беннигсен, мой прадед Скарятин и несколько других. Их намерение состояло в том, чтобы заставить императора, чьё краткое тираническое правление было кошмаром, отречься от престола в пользу его старшего сына Александра. Но в последний момент, когда мятежники глубокой ночью окружили его в его покоях, Павел отказался отрекаться, поднял крик, началась суматоха и потасовка, стало понятно, что на выручку государю уже спешила его охрана, и проворно, прежде чем успела подойти помощь, незадачливый монарх был умерщвлён. Существуют разные версии того, как на самом деле он погиб: одни говорят, что его задушили шарфом моего прадеда, другие – что ударили по голове тяжёлой золотой табакеркой, принадлежавшей Зубову или Беннигсену. Возможно, были применены оба способа. Но как бы его ни убили, народу было объявлено, что тот умер от апоплексического удара, и Александр взошёл на трон. Поскольку он заранее знал о планировавшемся дворцовом перевороте, и поскольку заговорщики действовали в его же интересах, он не мог приказать их казнить либо отправить в Сибирь, однако какое-то наказание обязано было последовать, поэтому им повелели на некоторое время покинуть службу в столице и удалиться в свои загородные поместья.

Прадед отправился в свою прекрасную усадьбу Троицкое в Орловской губернии и провёл там всю оставшуюся жизнь21. Являясь высококультурным и достаточно либеральным для своего времени человеком, он, без сомнения, находился под влиянием Французской революции, поскольку собрал великолепную библиотеку, в которой имелись первые издания французских энциклопедистов и писателей того периода.

В нашей семье сохранилась история о прадедовом кольце. Оказывается, в последнюю ночь своей жизни император Павел носил на пальце большой и красивый опал. Когда он, умирая, рухнул на пол, перстень ударился о предмет мебели, и опал разлетелся вдребезги. Прадед, который, видимо, являлся в некотором роде охотником за сувенирами, подобрал один из кусочков камня и вставил его в огромное золотое кольцо в форме змеи. Крошечный опал – размером не больше занозы – располагался в самой её головке, и, будучи маленькой девочкой, я часто задавалась вопросом, почему же такой мелкий и уродливый камень был помещён в столь прекрасную оправу.

Согласно той же истории, если прямой потомок прадеда заболевал или умирал, опал в кольце менял свой цвет. Кроме того, легенда гласила, что на семью было наложено проклятие на три поколения и что старшие представители мужского пола в каждом из них должны были умереть насильственной смертью. Так, собственно, и вышло: с самим прадедом произошёл несчастный случай со смертельным исходом; мой дед, будучи егермейстером императорского двора, пал от шальной пули во время охоты; а мой отец скончался от последствий жестокого избиения на улице Петрограда после революции22.

3

Следующим утром мы отправились в Московско-Нарвский район и посетили дом культуры, построенный на месте небольшой пивной. В 1925-ом году рабочие крупного металлургическо-машиностроительного Путиловского завода постановили собрать деньги, чтобы иметь свой собственный клуб, но поскольку средств, которыми они располагали, оказалось недостаточно, государство решило им помочь, и в 1927-ом году архитекторы Гегелло и Кричевский закончили возведение здания. В нём есть несколько выставочных залов, лекционных аудиторий, два кинозала, две библиотеки, театр, вечерний университет, антирелигиозный музей, военная экспозиция, где представлено всё, что имеет отношение к современной войне, детский сад, где матери могут оставить своих детей, пока сами посещают лекции, вечерние курсы и иные мероприятия, и, что не менее важно, замечательный концертный зал, вмещающий две тысячи человек. Путиловцы необычайно гордятся своим огромным домом культуры.

Рядом находится заводская кухня, где ежедневно тысячи рабочих могут поесть в среднем за шестьдесят пять копеек.

Мне было крайне интересно посмотреть, как изменился с 1914-го года этот некогда убогий Московско-Нарвский район. Чудовищные ветхие трущобы быстро сносятся и заменяются современными многоквартирными зданиями с большим количеством света и всевозможных удобств. Кроме того, появилась симпатичная новая улица под названием Тракторная, которая полностью состоит из типовых коттеджей для рабочих. Мы прошлись по ней и, выбрав наугад один из домов, постучали в дверь. Нас впустила опрятного вида пожилая женщина в широком синем фартуке, которая, похоже, ужасно удивилась, увидев таких гостей, но тем не менее встретила нас довольно сердечно и вежливо произнесла: "Желаю вам процветания! Чем я могу помочь?"

"Извините за вторжение, – сказала я, представив себя и Вика, – но мы иностранцы, и нам очень интересно узнать, как вам живётся в этих домах. Не могли бы вы побеседовать с нами и показать интерьер?"

"Что ж, – добродушно изрекла та, хотя и была, очевидно, несколько смущена нашей просьбой, – учтите, что я ещё не закончила свою работу по дому и всё не совсем так, как должно быть. Но, пожалуйста, входите". И она провела нас в комнату, которая, судя по всему, была гостиной, столовой и кухней одновременно. Затем, когда мы присели, она с готовностью ответила на все мои вопросы. По её словам, она жила вместе со своей семьёй и вела домашнее хозяйство, поскольку была уже слишком стара для какой-либо другой работы.

"Мои сын и невестка работают на заводе по семь часов в день, их крошка-доченька находится в яслях, трёхлетний сынок – в детском саду, а детишки постарше – в школе, так что я остаюсь одна где-то до трёх часов дня. Затем они все возвращаются домой примерно в одно и то же время. Сначала Таня, моя невестка, которая забирает младших детей из яслей и детского сада, затем мой сын Петя, а после и все остальные дети".

"Разве вы не питаетесь в заводской столовой?" – поинтересовалась я.

"Ну, Петя и Таня едят там в полдень, а дети – в школе и в детском саду, я же перекусываю здесь, а потом мы все вместе ужинаем в пять часов. В основном я готовлю сама, а потому по утрам обычно хожу за продуктами в кооперативный магазин. Сегодня я вернулась домой пораньше, поэтому вы меня и застали".

"А что вам удаётся взять в кооперативном магазине?"

"Ну, видите ли, мои сын и невестка – ударники, и им положен ежедневный паёк, состоящий из кило хлеба на каждого, а также сахара, чая, селёдки, макарон и муки. Иногда у нас бывает мясо и картошка. Детям выделяют в день хлеба по двести грамм, да к тому ж я тоже, разумеется, получаю то, что мне причитается".

"А что вы все делаете по вечерам?"

Пожилая женщина улыбнулась.

"Я редко отлучаюсь из дома, – сказала она. – Сижу с младшими внуками и читаю Библию, однако старшие внуки – пионеры и комсомольцы – часто ходят на собрания, да и Петя с Таней куда-то ходят постоянно. Видите ли, он посещает в вечернем университете курс юриспруденции, а она изучает иностранные языки. Позже она мечтает стать переводчицей".

"Но разве вам самой совсем некуда пойти?"