Сава жалуется. Старается вкусно готовить, но никому не нравится. Сава жалуется постоянно. Видимо, боится, что его уберут с кухни и опять отправят на Дракона. Сава не хочет на Дракона. Сава болеет. Говорит, что отказывают ноги. Дыхалки нет. Не сгибаются и не разгибаются колени. Сердце не по-детски шалит. Колики в почках. Радикулит. Невроз. Запор и прочие радости военной жизни. Спрашивает у нас, что лучше приготовить на ужин. Костек отрезает:
– Готовь чего хочешь. Тебя всё равно с кухни не уберут, потому что больше нет такого идиота, который бы согласился там работать!
Я засмеялся. Костек:
– Я не прав, Огогош?
– Да, – отвечаю, – глядя на Саву и Добермана, желание работать поваром и банщиком сразу отпадает.
Доберман работает на бане. Тот ещё персонаж. Вечно печальный. Будто убитый изнутри. Полная противоположность своему позывному.
29 августа, вечер
Передал через Фому-два записку Ани. «Жив-здоров». Переживаю, что за меня могут волноваться. Начал переживать. Вдруг.
Оторвался от большой земли. За два месяца так и не решился послать от себя весточку. То возможности не было, то не хотелось людей беспокоить.
Не особо верится в то, что меня ещё кто-то помнит. Время такое, что инфопоток забивает пространство. Мирняку не продохнуть. В головах не хватает места, чтобы вместить, осознать и принять происходящее. Нет свободной полочки для частных историй.
Фома-два в штабе, там есть какая-то связь с большой землёй. Парни обычно туда ходят, чтобы позвонить домашним. У меня домашних нет. Звонить некому. Нет, конечно, есть, кому и куда позвонить. Просто я боюсь, что начну тосковать. Это может меня убить. Лишить сил.
Думал, думал, как снять с себя груз лишних переживаний, и решил написать записку Ани. Надеюсь, она меня поймёт и, если даст Бог выжить, не будет задавать вопрос: дескать, почему никому не звонил? Не могу я сейчас звонить и разговаривать с людьми, которые находятся на большой земле.
Попросил Фому-два сфоткать записку и отправить по ватсапу. Ещё не знаю, отправил или нет. Сложно отстраниться от мысли, что сделал что-то неправильное. Не надо было, наверное, ничего отправлять.
Живу с кашей в голове. Мне трудно с самим собой. Могу представить, как трудно со мной другим.
30 августа, семь утра
До трёх ночи не мог уснуть. Голову вконец расковыряли рассуждения о том, правильно я сделал, что послал на большую землю весточку о себе, или неправильно. Так можно с ума сойти раньше того, как на голову прилетит хрень какая свиная. Считай, потратил время для сна непонятно на что.
30 августа, 09:07
Бича помкоменданта. Дедуля водитель уазика. Бича по рации:
– Дедуля, ты куда парней отвёз?
– На лесоповал, – отвечает.
– Парням в банк надо было, деньги с карточек снять.
У меня истерика. Представил себе лица парней, которые поехали при параде с карточками и паспортами в банк обналичить денег на прокорм, а приехали валить лес.
Дедуля жжёт. Мы непобедимы.
30 августа, час дня
Разбитое состояние. Ни с того ни с сего руки начали болеть и в груди давит, тяжело дышать. Вчера чувствовал себя хорошо. Последствия беспокойной ночи и мыслей о большой земле. Надо смириться с тем, что я такой человек. Умею на пустом месте накрутить себя. Когда знаешь свои недостатки, проще с ними совладать. Боженька, дай мне сил. Не подведу.
30 августа, вечер
Еврей развязал войну с русскими до последнего хохла. Нарочно не придумаешь. «Мы не фашисты, ведь (нас на убой ведёт еврей) наш президент еврей!» – кричат хохлы. Это кем надо быть, чтобы не понимать происходящего?
Сами хохлы не решились развязать войну с русскими до последнего еврея. Потому что это антисемитизм. Неприличное поведение в современном обществе. Хохлы приличные. А то, что за шмат сала мамку родную (Россию!) продают, не имеет никакого отношения к определению рамок приличия. Не считается!
Война закончится новыми еврейскими погромами, когда хохлы поймут, за кого их тут держат, развернутся в правильную сторону и стройными рядами пойдут крошить жидов. Виноватыми снова назначат русских. Как обычно.
31 августа, 07:51
Давинчи проснулся. Парни поздно вчера легли. Я рано ушёл к себе во флигель. Проснулся и огорошил плохой новостью. У птичников трагедия. Трое трёхсотых. Один двести. Подробностей не знает. Надеюсь, солдатское радио, которое, как правило, изрядно преувеличивает случившееся. Не доверяю.
На нашем участке сравнительно спокойно. Работает арта.
Десятый день на базе. Пора уже выходить. Заплесневеем.
Китайца поставили командиром на окопах. Смайла давно не видел.
Холодает. Воздух осенний. Сжатый. Бархата не чувствуется.
31 августа, 09:52
Прошлого нет. Я не помню себя до войны. До сегодняшнего дня. Помню только какого-то беспокойного парня, вечно рефлексирующего, всего боящегося, прячущегося от людей. Себя не помню.
Всплывают в голове мутные картинки, просматриваю их, будто кино, широкоформатное, или сериал. Иногда захватывающее, утягивающее в полынью красок, сюжетов, ситуаций, иногда тягучее, как смола, монотонное, чёрно-белое. Порой романтическое, сентиментальное, порой жёсткое, похожее на немецкое порно. Кино не про меня. Меня в нём нет. Я всего лишь созерцатель.
Не сказал бы, что не нравится. Смотрю с любопытством. Так ребёнок разглядывает жука, упавшего на спину, дотрагивается палочкой, не переворачивает, наблюдает, как тот шевелит лапками, пытаясь вернуться в естественное положение, приподнимается на крепких усах, отталкиваясь от земли крылышками.
Моё прошлое похоже на этого жука. Настоящее – на ребёнка.
31 августа, 17:24
Завтра выходим на Сердце Дракона дней на десять. Дела делать. Увижу Трёшку и Рыжего. Они по мне явно не скучают. Там полно парней, любящих погладить элегантную мелочь. Хм-м-м… Подходит эпитет «элегантные» котятам? Переборщил, по-моему. Ладно, пусть будет.
Командир сказал, чтобы Саву от нас отселили в баню. Дескать, не пристало повару с боевой группой жить. Пусть тусуется с банщиком. А мы к Саве привыкли, да и еду он – хлеб, супы, мясо – нам приносит. Сава расстроится. Думаю, что по возвращении с БЗ нам его будет не хватать. Давинчи – точно. Не на ком оторваться, выпустить пар.
Выходим впятером (я, Давинчи, Прочерк, Костек, Рутул). Хорошо, что Рутул идёт, не отмазывается. Он в прошлый раз сказал, что на кухню ни ногой, она ему надоела. Поваром не хочет работать, в отличие от Савы. «Лучше, – говорит, – на боевые с вами ходить». Рутул отличный. Все отличные. Сава тоже.
1 сентября, 08:08
Экватор. Половина контракта, половина пути. Шанс выжить увеличился на пятьдесят процентов. Хотя, чего тут говорить, смерти достаточно одной тысячной процента, чтобы взять своё. Будем держаться.
К выходу готов. Впрочем, я всегда готов, как пионер. Организм мобилизован. Тело сжато в кулак, в груди огонь, на губах ухмылка, в глазах лёгкая надменность. Нас так просто не одолеть.
Спал спокойно. Снилась чушь всякая из гражданской жизни. Про войну редко вижу сны. Мозг учится отстраиваться, отдыхать.
Дождя не ожидается. Фронт застыл. Лучший вариант для выхода. Не будем грязь месить. Количество нацистских птичек уменьшилось. Миномёты подавлены. Не повод расслабляться, и всё равно – спокойнее.
Сава ночью съехал от нас со словами: «Пусть Аллах накажет того, кто меня выгнал!» Сава думает, что во всём виноват Давинчи. Они часто цеплялись. Но Давинчи тут ни при чём. Распоряжение командира.
1 сентября, 12:ю
Дошёл до штаба, хотел поздравить детей с Днём знаний. В кои-то веки появилось свободное время перед выходом, дошёл с решимостью позвонить, поговорить с большой землёй – и тут обломали. Сказали – с двух. Но с двух обычно свет до вечера отключают. Ладно, попробую за пару часов не растерять решимости и всё-таки позвонить. Дети – это святое.
1 сентября, 15:10
Пообедали в таверне. Готовить не стали.
Дозвонился до большой земли. Поговорил с дедушкой Святослава. Попросил передать от меня поздравления с началом учебного года. Надо искать возможность перекинуть ему деньги на парня. Осень. Сыну одежда нужна.
Сделал звонок М., больше всего боялся, что переживает за меня и, если позвоню, начнёт плакать. Обошлось.
М. обрадовалась. Сказала, что искали меня, потому что долго не проявлялся. Ещё сказала, что связала мне свитер.
Выдали на БЗ термобельё, перчатки, носки, трусы. Удивился. Раньше не выдавали. Сами покупали.
1 сентября, 19:18
Выходим в половине девятого. Сходили в таверну. Поели перед выходом. Сава приготовил перловку с тушёнкой.
В таверне встретил Фому-два. Он отправил записку Ани. Ани получила.
Вроде всех успокоил, кто мог за меня волноваться. Гора с плеч. Пусть дорога будет лёгкой, а Боженька милостивым.
Страха опять нет. Есть переживания.
Возвращаясь из таверны, пересёкся с Ахмедом. Ахмед по-прежнему улыбчивый, наполненный волнением. Ругает себя, что не такой прыткий, как наши молодые парни, которые делают с лёгкостью то, что он, старик, уже не может. Попытался успокоить ровно так же, как успокаиваю себя. Дескать, мы делаем больше, чем могли бы, и не меньше молодых. Лично я всегда на пределе. Он тоже. «Да, – подтвердил Ахмед, – мы не отстаём!»
1 сентября, 20:47–21:59
Нашей группе дали отбой. Выход перенесли на завтра. Главное, выпил таблетки – обезболивающие и от мышечных спазмов, – и тут же сообщили по рации, что сегодня выход отменяется. Завтра, значит, завтра. Что Боженька ни делает, всё к лучшему.
Недавно парни разгребали пустой дом – убирали мусор, чтобы можно было заселить пополнение, и нашли книги. Давинчи притащил целую сумку. Среди пустых детективов и прочей дребедени увидел книги Ветхого Завета. Сборник, включающий Соломоновы притчи, Песнь Песней, Книгу Иова, Екклесиаст и Апокалипсис. Последняя, если я правильно помню, из Нового Завета. Притчи и Песнь Песней знаю почти наизусть.
Сел почитать Екклесиаста, которого, как мне казалось, начал забывать. Казалось. Нет, не начал. Помню каждую фразу. Только если раньше, когда читал в ранней молодости, Екклесиаст виделся мне мудрецом, то сейчас – ребёнком – готов оспорить почти все его изречения. Он представился мне подростком, страдающим от депрессии. Таким, на грани суицида.
Вот он пишет, дескать, что хотел от жизни, то и получил. Хотел стать мудрецом – стал. Но мудрость радости не принесла, и умру я, продолжает Екклесиаст, так же, как умирает человек не отягчённый умом и богатством.
Мудрец такого сказать не может. Подобные мысли выдают подростки в период полового созревания. Это они, получив пятёрку по музыке, могут решить, что достигли всего, чего хотели, и впасть в отчаяние, не понимая, куда двигаться дальше.
Мудрость – в первую голову – это смирение, приятие жизни такой, какая она есть, а не рефлексия и неудовлетворённость.
Мудрость – это удивляться каждому новому дню и проживать его по-новому, впервые, будто только-только народившимся.
Глаз может насытиться, а ухо наслушаться. Мои глаза и уши тому подтверждение. Не оттого ли я всё чаще и чаще ищу покоя – в тишине и темноте?
Радость радует, а горе огорчает. Радость не может огорчать, а горе радовать. Радость и горе не равны между собой, даже если и то и другое заканчивается.
Мудрость открывает новые горизонты, а Екклесиаст обозначает её тупиком в развитии человека.
Не может мудрец называть суетой и томлением духа, допустим, тягу к познаниям, любовь или труд человеческий.
Не равен человек животному, как считает Екклесиаст, хотя бы потому, что обладает воображением, которое помогает ему неустанно совершенствоваться, развиваться и множить труды свои. Не равен хотя бы потому, что почитает головой и сердцем Бога, а не ограничивается инстинктами выживания.
Человек и животное не равны между собой перед лицом смерти, а уж пред Господом Богом тем более, иначе не была бы дарована человеку возможность слушать и слышать Слово Божье.
Когда принимаешь суету сует как данное Богом, то не воспринимается она суетой сует, а становится Божьим провидением.
Есть над чем подумать. Пойду перекурю. Писать больше ничего сегодня не буду. Глаза устают. Необходим покой – тишина и темнота.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
