Пёстрая кошка Муха приняла щенка, выкормила. Но если бы Александр не подхватил вовремя осиротевший живой комочек и не принёс его к кошкиному молоку, то и не было бы сейчас во дворе чёрной собачки Жули. А так – вот она, виляет всем хвостиком под присмотром бдительного Гусика.
В то лето, когда Степан Барсуков пришёл за инкубатором, Игонины забирали из детского дома девочку. До этого документы оформляли почти год. А увидели, угадали сердцем темноволосую, тихую шестилетнюю Аню среди остальных ребятишек сразу, в первый же приезд, когда привезли с собой большую коробку глиняных ярко раскрашенных свистулек и фигурок. Аня не играла и мало общалась с другими детьми и почти всё время смотрела в окно. Смотрела не по-детски пристально и очень грустно.
– До нас она последний год с бабушкой жила, – рассказывала директор детдома. – Отца не знает с рождения. Мать два года назад уехала на заработки – и с концами, никаких вестей от неё. У бабушки сейчас у самой со здоровьем плохо, с сердцем. Самой уход нужен, в интернат оформляется. Приезжала к внучке несколько раз, больше не может. Ни мама не возвращается, ни бабушка теперь вот. А девочка от окна не отходит, смотрит, ждёт. Других родственников у неё нет.
Аня знакомилась неохотно, отстранялась, на вопросы отвечала коротко или вовсе молчала. Но всё же Александр и Настя пытались с ней подружиться, преодолеть эту замкнутость и колючее, какое-то взрослое недоверие.
– Мама приедет, а меня здесь нет! – испуганно ответила девочка, когда они первый раз предложили ей поехать к ним, посмотреть дом и какие красивые у них река и лес. – Я не пойду, буду у окна стоять, чтобы мы сразу увидели друг друга, когда мама приедет за мной.
– А мы скажем твоей маме, куда ты поехала, – Настя взяла Аню за руку. – Не бойся, она найдёт тебя, как только приедет.
– Поедем, – улыбаясь, звал Александр, – посмотришь всё. У нас живёт разноцветная кошка Муха. Она очень любит мурлыкать. Ещё у нас живёт самая добрая в мире чёрная собачка Жуля. Она всем виляет хвостиком. А ещё у нас живёт Гусик. Он большой, серый. У него длинная шея и красный клюв. И лапы у него тоже красные.
– А кто он? – удивлённо посмотрели карие детские глаза.
– Это наш домашний гусь, наш друг. Он всех защищает и охраняет, и Муху, и Жулю, а на чужих сердито шипит и громко гогочет.
– А вдруг он на меня тоже зашипит?!
– Нет, что ты?! Гусик очень умный и сразу поймёт, что ты ему тоже друг, как и мы. Вы обязательно станете с ним самыми лучшими друзьями.
Во всех следующих разговорах Аня непременно спрашивала про Гусика:
– А какого он роста?
– Он как ты, такого же роста.
– А он правда со мной подружится?
– Конечно, конечно, вы подружитесь.
Когда Аня захотела поехать, у неё оставалось ещё два условия:
– А мы будем к моей бабушке ездить?
– Обязательно будем, – держал на руках девочку Александр, – сколько ты захочешь, столько и будем.
– И ещё я хочу взять с собой куклу Машу. Мне её мама давно подарила.
Александр принёс из магазина пять красивых кукол и железную дорогу с катающимися по ней паровозиком и вагончиками. Положил всё перед детьми:
– Играйте, это вам, – и сам же собрал им и установил на полу рельсы и пустил по ним игрушечный состав.
Провожать Аню вышли все ребятишки. Она смотрела на них из окна удаляющейся машины. «Уазик» выкатился из детдомовской ограды и помчался прочь по городской улице. В интернат для пожилых людей.
– Не бросайте Анечку, – держала Настю за руку Анина бабушка. Аня сидела на краешке её кровати. – Ей уже такая разлука выпала, что и взрослому тяжела бы… Я вот ещё свалилась…
– Вы не переживайте, – от волнения Настя говорила сбивчиво, – у Ани всё будет… всё хорошо у Ани будет. И комната своя, и всё…
– Я молиться за вас буду, каждый день Господа о помощи просить.
– Вы поправляйтесь, – тоже волнуясь, добавил к Настиным словам Александр, – а как врачи разрешат, мы вас домой заберём. Все вместе будем с Аней.
– Ты слышишь, баба, мы вместе будем! – подпрыгнула от радости на краешке кровати девочка и прижала к груди куклу Машу, давно подаренную мамой.
– Светлые вы люди, – улыбнулась им бабушка, – поезжайте.
Дорога от интерната до дома заняла не больше часа. «Уазик» подъехал к забору, за которым уже ждали Жуля и Гусик.
– Заходи, Анечка, – открыл калитку Александр, – смелее. Это и есть наши друзья. Видишь, как Жуля тебе хвостиком виляет. Где-то Мухи ещё не видно. По делам по своим гуляет где-нибудь, или в доме. Потом познакомитесь.
А большой серый гусь в это время, широко распахнув крылья и негромко погогатывая, по-хозяйски важно ходил полукругом возле калитки. Он будто выражал тревогу и недоумение: «Это кто? Впервые вижу!» Девочка от испуга прижалась к Александру и даже прикрыла руками куклу Машу.
– Что же ты, Гусик, так сердито нас встречаешь?! – повысил на гуся голос мужчина. – Давай-ка, успокойся и подходи знакомиться. Это наша Аня, и ты должен с ней очень крепко подружиться. Давай, давай, подходи. Я сказал Ане, что ты у нас умный и добрый.
И гусь подошёл. Перестал гоготать, сложил крылья и вразвалочку подошёл.
– Ну, вот, другое дело, – Александр погладил длинную гусиную шею. – Аня, ты тоже можешь погладить. Видишь, Гусик успокоился и хочет с тобой познакомиться.
– А он не клюнет? – девочка боязливо протянула руку.
– Нет-нет, теперь нет. Он теперь хочет с тобой подружиться. Погладь, не бойся.
Аня погладила.
– У него под пёрышками как будто твёрдые маленькие трубочки составлены друг на дружку.
– Вот такая у него шея. Погладь, погладь ещё, ему нравится.
А гусь замер, застыл под нежной детской ладошкой.
– Давай с тобой дружить, Гусик, – тихо сказала Аня, глядя на красный гусиный нос и продолжая осторожно гладить вытянутую шею.
– Ну, теперь обязательно подружитесь. Вон как ты ему понравилась – стоит, не шелохнётся даже. И Жуля, смотри, об ноги тебе как трётся. Ей тоже понравилась.
– Давайте-ка, дорогие мои, в дом пойдём, – закрыла калитку Настя. – Отдохнём сейчас с дороги и пообедаем, а потом снова выйдем. Гусик с Жулей подождут.
Когда поднимались на крыльцо, за спинами резанул воздух такой пронзительный гусиный крик, что его услышало, наверное, всё село. Обернулись на ступенях и увидели, как Гусик снова распахнул крылья и, задрав голову, идёт следом.
– Это он не хочет, чтобы ты уходила, – сказал Ане Александр. – Признал он тебя. Теперь ты у него тоже есть, как и мы.
Девочка очень подружилась и с кошкой Мухой, и с Жулей, и с Гусиком. Маленький, но волшебно яркий и бесконечный, как небесный купол, детский мир накрыл их. Тут тебе и дочки-матери, и забинтованные понарошку порезанные и сломанные лапы. А ещё – удивительные истории про мальчика Маугли из джунглей, рассказанные Аней её лохмато-пернатым друзьям (воробьи тоже частенько прилетали стайкой послушать рассказы девочки). Все они слушали так внимательно, что было бы абсолютной глупостью подумать, что им что-нибудь непонятно.
Но самая сильная дружба сложилась у Ани с Гусиком. Когда она уходила, гусь громко вскрикивал от расстройства. А когда Аня снова выходила на улицу, он кричал от радости и бежал ей навстречу с распахнутыми крыльями. Подбегал, вытягивал шею и клал голову девочке на плечо. Так они обнимались.
Дни шли хорошо. Поначалу Александр и Настя очень переживали, что тоска по матери не даст Ане прижиться у них. Но детский мир в дружбе с Гусиком и остальными маленькими домочадцами всё переиначил – родилось новое, особенное царство, в котором кроме верности и любви ничего не было. Девочка прижилась. Ещё и подготовка к учебному году – время заполнилось.
В сентябрьское воскресенье Игонины втроём поехали с утра в интернат, навестить бабушку. Они ездили к ней каждый выходной, вот и в этот поехали.
– Баба, мы тебя сегодня с собой заберём, – прижималась Аня к бабушке. Они сидели на скамье в сквере интерната. – Ты же правда уже поправилась?..
– Ой, милая, рано мне ещё, – обнимала та внучку, – при врачах ещё надо быть. Рано мне…
– А когда? Когда можно будет? Знаешь, как Гусик тебе обрадуется! И Жуля, и Муха тоже!
– И я их рада буду увидеть. Вот давай зиму подождём, а там уже посмотрим. Поправлюсь, так в гости к вам съезжу.
С бабушкой пробыли часа три – наобнимались, наговорились. Потом проехались по городским магазинам. Купили Ане зимнюю куртку, купили большой торт, украшенный красными розами. Мухе с Жулей взяли специальный шампунь, а Гусику – синий бант с золотым колокольчиком. Аня очень хотела повязать его своему другу на шею.
Домой приехали в начале пятого. Девочка торопливо выбралась из машины – скорее показать подарки друзьям. Но у приоткрытой калитки никто не встречал.
– Гусик, где вы все?!
– Что тут случилось? – вошёл в ограду Александр и увидел на траве серые гусиные пёрышки. Из-за крыльца выглянула Жуля и, прихрамывая, поплелась к ним. – Кто тут был?
– Это бомжи городские, – вдруг, как из земли выросли, появились мальчишки. – Их трое, два дядьки и одна тётка. Они в ограду к вам забежали и Гусика поймали. Он вырывался, а они ему шею скрутили и в мешок его засунули. А Жульку как пинанули сильно, она аж улетела. Мы на них кричали, а они всё равно Гусика утащили.
У Ани по щекам потекли слёзы. Настя прижала её к себе, и она затряслась от рыданий.
– Куда они пошли? – прохрипел Александр.
– Они вон туда, за пожарку, на поля, где горох сеяли.
«Уазик» сорвался с места и уже через три минуты оказался на полях. Недалеко от околицы в одной из лесополос горел костёр – хорошо был виден поднимающийся среди ещё зелёных тополей сизый дым. Александр подъехал к сидящей у огня компании. Как мальчишки и сказали: «два дядьки и одна тётка». Они курили, говорили о чём-то, смеялись. На обрывке картона рядом с ними стояли ополовиненная бутылка с мутной жидкостью и стакан, лежал кусок хлеба. Над огнём висело на перекладине обнесённое копотью ведро. А в стороне Александр увидел на вытоптанной траве ворох окровавленных серых перьев, кровавые сгустки и отрубленную гусиную голову. Увидел и… перестал видеть. Теперь ему виделось, что стоит он не в поле у лесополосы, а на зимней реке. Только под ногами не лёд, а покрывающая реку белая глина. Но глина больше не держит его, проламывается, он проваливается в полынью. И вытекает из-под белой глины не вода, а кровь. Там, на дне, слышны взрывы, автоматные очереди, рваные крики. Там идёт война, от которой когда-то у заросшей старицы отгородила, укрыла, спасла Александра гончарная белая глина. Сегодня чудовищного джина откупорили, выпустили на волю. И снова Александр стал солдатом войны, снова увидел серые, тусклые лица бандитов. Услышал их лающие голоса: «Те чё надо?! Ты чё, больной?! Ты чё творишь?!..» А он, не чувствуя боли, схватил с огня и надел на голову близ сидящего бандита раскалённое ведро с кипящим варевом. Ошпаренный бомж взвыл и покатился по траве. Александр подобрал с земли один из вывалившихся из ведра кусков мяса и ударил им по челюсти второго бандита. Потом повалил его, оседлал и стал вдавливать, вламывать это мясо в орущий, хрипящий, задыхающийся рот.
– Жри! – кричал Александр и давил, давил, давил всем весом и всей силой в выламывающиеся зубы. Кровь застилала глаза. Он ненавидел. Он убивал.
– Саня! Саня! – схватили вдруг сзади за плечи сильные руки. – Остановись! Убьёшь же! Стой!
Сергей Сыскин – его дом через улицу от дома Игониных – возвращался на своём «Ниссанчике» с калыма из соседней деревни. Решил срезать путь и поехал через поля, вдоль лесополос. Уже почти добрался, уже околица за крайним полем – три минуты докатиться. А тут на дороге «Уазик» Игонинский. А в лесополосе у костра драка. Видно, что один кто-то по земле катается, ещё одного Саня к земле придавил. А ещё какая-то невысокая фигура с чёрными женскими космами и в больших мужских башмаках на тонких ногах прыжками удирает прочь по лесополосе. Сергей затормозил.
– Хорош, Саня, хорош… всё… – кое-как оттащил он разъярённого Александра. Хорошо, что сам сильным был. Другой бы не справился. – Ты чё, убить их собрался? Кто такие-то?
– Бомжи городские, – тяжело дышал Игонин. – Вон, с Гусиком, твари, расправились… Спасибо, что не дал убить… сам бы не остановился.
Отдышавшись, уехали. Александр ходил хмурый, разговаривал мало, будто только что снова вернулся с войны. Уединялся, правда, теперь не на природе, а в своей мастерской. Две недели почти безвылазно просидел в ней, всё что-то стучал, пилил, строгал. А потом вышел на свет с большим свёртком и отправился к Логиным.
– Здравствуй, дядь Вань! Здравствуй, тёть Даша!
– Здорова, Саш, здорова! – приветливо закивал хозяин. – Заходи.
– Я тут это, дядь Вань, протез тебе смастерил. Давай, может, попробуем сейчас, примерим, посмотрим. А то, может, подделать что надо… Смотри, вот…
– Саня, ты это чё… ты это мне што ли? – взялся за костыли, пытаясь подняться, Иван.
– Да ты сиди, не вставай. Давай ногу, примерять будем. Тут, смотри, сверху кожух такой плотный, им можно толщину регулировать, и ремни крепёжные на нём. А снизу трубка телескопическая, чтобы высоту выставлять фиксатором. К ней, смотри, стопа на шарнир крепится. А к ней пружины с двух сторон, возвращать её при сгибе в исходное положение. Ну, вот, рассказал тебе всё. Попробуем давай…
– Саня, это ты мне такую штуку… – как задушевную песню слушал пояснения Игонина прослезившийся Иван.
– Давай, дядь Вань, давай. Может, сегодня уже на своих двоих пойдёшь.
И в тот же день сделал Иван Логин, хотя, конечно, и с помощью костылей, несколько первых шагов на новой ноге.
– Потихоньку научишься. Глядишь, следующим летом снова на рыбалку ходить будешь, – первый раз после бойни в лесополосе улыбнулся Александр и попрощался с Логиными, вернулся домой.
– Обедать будешь? – встретила Настя. – Мы с Аней поели. Со школы пришли, ждали тебя, ждали. Теперь уже к ужину ближе. Борщ разогреть?
– Разогрей, Настюш.
– Хозяева! – крикнули вдруг под окном. – Саня! Дома ты?!
– Кто бы это… – повернул обратно Александр. Вышел на крыльцо. У ступенек стоял Степан Барсуков. Рядом с ним виляла хвостиком Жуля. – О, Стёп, привет! Заходи, Настя борщ как раз греет.
– Да я нет, я принёс вам тут, – протянул Степан небольшую корзинку, покрытую белым платком, – возьми.
– А что там? – сошёл вниз и принял корзинку удивлённый Александр. Убрал платок, а под ним – гусёнок. Сидит на донышке жёлтый пушистик с оранжевым клювиком. – Ох, ты… ну, ты, Стёп… ну, ты… – горло перехватило от подступивших слёз.
– Вывелись вот, в инкубаторе-то. Уж десять дней им. Этот самый шустрый. Шустриком можно назвать. А надо, так больше возьмите, мне не жалко. Ещё выведу.
– Да нет, Стёп, спасибо, нам одного хватит, – справился с волнением Александр и повернулся к открытой двери. – Аня! Настя! Идите-ка на крыльцо, посмотрите.
– Здравствуйте! – первой вышла из дома Анастасия. А когда увидела в корзинке гусёнка, остановилась, прислонилась к дверному косяку и тоже еле сдержала слёзы. Слишком уж недавней была смерть Гусика.
И тут же выскочила на крыльцо Аня. Выскочила и сразу протянула руки к жёлтому пушистику. Не вскрикнула радостно, не удивилась, а встретилась с ним так, как будто он и должен был оказаться сейчас здесь.
– Возьми, дочка, – улыбался и держал перед собой корзинку Александр.
– Здравствуй, Гусик, – взяла птенца Аня. – Я знала, что ты вернёшься. Ты же не мог бросить меня. Мы же не должны расставаться. Пойдём, я повяжу тебе твой синий бант с золотым колокольчиком. Он ждёт тебя.
Глава 4
Сергей Сыскин в жизни стоял на ногах твёрдо. Это и в прямом смысле: от занятий в юности футболом и боксом ноги были как железобетонные сваи, а кулаки – как гранитные булыжники. И в смысле переносном – «заработать». В этом Сергей являлся человеком очень умелым, так как в окрестных селениях слыл лучшим мастером, буквально – профессором отопительных и сантехнических систем. Даже в те времена, когда наши власти всех уровней мало думали о народе (а такие времена у нас не редкость), он не унывал.
– Проблем-то нету, – лукаво щурился в ответ на чей-нибудь воспалённый вопрос «Как без денег жить будем?», – будем жить. Раз калым, два калым – вот проблем и нету. Прорвёмся.
Любил Сергей жизнь, всё в ней любил: женщин любил, природу, мясо на праздник пожарить, заработать хорошо любил. Всей натурой своей был от мира сего. И только одна узкая полоска в его жизненном спектре, насыщенном, густом и отчётливо земном, не совпадала цветом с основным содержанием. Одна – в самом начале, в годах совсем юных – светлая, тоненькая, совершенно солнечная и едва различимая за остальной прожитой до сего дня жизнью. И частенько о ней, помимо прочего, заводил разговор профессор калымных дел, когда выпивал со своим другом Володькой Егоровым. Разговор этот, начавшись много лет назад, время от времени повторялся.
– Ты знаешь, Вовка, как я в юности рисовать хотел, – тяжёлой рукой обнимал за плечи друга Сергей, погружаясь в чувства под давлением выпитого. – Мне снились даже картины, как я их пишу. Ты вот напрасно улыбаешься, я тебе серьёзно говорю. Я прямо видел, как за мольбертом стою. На косогоре где-нибудь, а чуть ниже колок кудрявится. Или у озера – бережок такой травянистый, вечереет, луна только проклюнулась. За камышом по центру рыбак в лодке, а над ним утки стаей летят. Я даже доску для этой картины приготовил. Лиственница – медовая, чуть скрасна, гладенькая. До сих пор, кстати, не пустил её ни на что. Храню зачем-то, сам не знаю.
– Ну, и чё же художником не стал? – поначалу спрашивал Егоров, когда впервые услышал это откровение. – Может, рисовать – призвание твоё, а ты похерил его.
– Чего похерил?! Я с четырнадцати лет сам себе на хлеб зарабатываю. То одно надо, то другое. Семья вот, дом, ребятишки. Всё надо чего-нибудь. Думаешь, я не переживаю?! – наливал ещё по одной Сергей. – Уплыла моя мечта, улетели утки. Мне по сей день картины мои ненаписанные снятся, – выпивал, молчал пару минут. – Только всё реже теперь. Знаю, что не напишу их никогда.
– Почему?
