Если смерть умрёт — книга №1 серии «Детектив, триллер»

– А до службы?

– В колледже учился, на менеджера….

– Чего ж недоучился? Менеджер?!

– Так вышло….

– А гуманоид чем смущает?

– Ну, если он обезьяна – понятно. А вдруг он разумный человек и на него Права человека распространяются? А если он вообще – инопланетянин? Может нежелательный конфликт произойти.

В глазах погранца сияла незабудковая чистота и наивность.

«Не придуривается, – подумал майор. – На самом деле – дурак».

– О, юноша, служить идущий,

Читай устав на сон грядущий,

И утром, ото сна восстав,

Читай усиленно устав! – слыхал такие стихи?

– Никак нет.

– Полезные стихи. Как тебя зовут?

– Рядовой Охлобыстин.

– Мама как зовет?

– Коля, – почему-то, заливаясь краской, ответил погранец, – То есть – Николай.

– Вот что, Коля, если бы ты, как настоятельно, советуют нам, вот уже двести лет, не гуманоиды – инопланетяне, а наши предки – человеческие, читал устав на сон грядущий, то уразумел бы очень важную вещь. А именно: устав не оговаривает ни чина, ни звания, ни пола, ни внешности, того, кто пытается перейти границу, а именует его как? Правильно – «нарушитель». И ежели это кабан, медведь или ежик, то за свои поступки он ответственности не несет, а ежели иное существо, тем более, обладающее разумом, например – «гуманоид», тогда, в соответствии с уставными положениями: – Стой! Стой, кто идет! Стой стрелять буду! и т.п. Или прицельно, без предупреждения…. Такие случаи тоже подробно описаны в инструкциях. Вам ясно, рядовой Охлобыстин?

– Так точно.

– Кру – гом!… Шагом марш!… Спокойной ночи, малыши! И не морочь себе голову! Коля!

– Надо же такое изобрести, – усмехался майор, шагая по скрипучей, гравийной, дорожке.

На крыльце дома, где его разместили, рядом с кипящим самоваром сидел, встречавший его, давешний рябой вольнонаемный, и еще один солдат, примерно, его ровесник.

– Да, ладно, ладно…– услышал он их разговор, – это, земеля, знаш, как в анекдоте: аттракцион «Бородатая женщина». В цирке. Бородища до пупа! Титек вовсе нет, зато хреновина до колена… Здра жла, товарищ майор…

– И вам не хворать! Балабоны… – отмахнулся майор, – вам, что поговорить не о чем?…

– Да об чем же тута говорить? Скукота, – сказал незнакомый контрактник, – А так, бы как, сенсация.

– Чай пить будете? Вот самоварчик готов. Сейчас со смородинным листом сымитируем парочку стаканчиков… – засуетился рябой.

– Налейте мне в кружку, и на тумбочку поставьте… Я ночью встаю…

– С толстым удовольствием. Только вот сахару неделю как нету. Не досылают. Должно на базе самогонку гонят. Самостоятельно. Шоколадка есть.

– Да, ладно…

Майор ополоснулся до пояса. С наслаждением снял сапоги и опустил ступни в таз с теплой водой Рябой вольнонаемный «дядя Костя», как его звали молодые солдаты, с удовольствием поливал на ноги майора горячей водой из кувшина.

– Чего вы все мутату, какую-то несете: «гуманоид, бородатая женщина»…: Откуда взяли?

– Так ведь телевизора нет, радио нет… А этот корреспондент, пока вас ждал, целую лекцию запузырил про снежного человека. Очень даже замечательно!

– Да чокнутый он, этот ваш корреспондент.

– Абизательна! Дык, и на здоровье! Но все же личному составу – развлечение. Не об одном же сексе языки чесать. Тут, все ж таки, наука…

– Какая там наука!…. Как бабы, ей богу!… Языки как помело…

– Да не… – тут чего – й то по горам все же лазает,… Абхазы то местные опасаются,… Кто его знает, чего оно такое там бродит. Чистые ведь джунгли. Субтропики.

– Оправили этого корреспондента?

– Да поехал – поволокся! Только ведь сбежит. Это порядочному гражданину, да с поклажей на ту сторону не пройти, а так, любому мазурику, очень даже свободно…

– И грохнут его на той то стороне не за грош…

– Абизательна! Это уж как пить дать! – с готовностью согласился дядя Костя, – Ну, так вот и то ж! Бачили, бисовы очи, що куповали – теперь ешьте, хучь повылазьте!

Майор со стоном вытянулся на жестком деревянном топчане, и, не обращая внимания на, время от времени, гремящие, где – то в горах, не то раскаты грозы не то выстрелы, рухнул в сон.

4.

Ему приснилось море. Сон был цветной и такой достоверный, что, когда майор проснулся, скинул одеяло и вышел на крылечко, оно все еще стояло у него перед глазами – ослепительное, синее…

– Оно ведь здесь, совсем рядом, – подумал майор, – Рядом, а не достанешь… Там осталось, в прошлом.

Почти двадцать лет назад, совсем, вроде бы, недавно, он отдыхал с сынишкой в санатории, в Пицунде. Так получилось, что ему дали одну путевку, но можно было взять с собой ребенка. Жена осталась с двухлетней дочкой у своих родителей на даче, а он с шестилетним сынишкой приехал сюда. И это был, пожалуй, самый счастливый отпуск за всю его жизнь.

По воинской привычке, в первый день он проснулся в шесть часов утра. Мальчонка посапывал на диване. Он сказал сынишке, что пробежится по пляжу, а ты – спи, сынок. И мальчишка даже что-то пробормотал в ответ. Но, когда он вернулся, буквально, через четверть часа, то застал его, сидящим на краю постели. Маленького, сжавшегося в комочек, улитого слезами.

– Я проснулся, а тебя нет! Я думал ты никогда не вернешься…. Папочка, пожалуйся, очень тебя прошу, никогда больше никуда от меня не уходи!

Он схватил сынишку на руки, изнемогая от нежности, и всем существом, каждой клеточкой не мозга, а всего тела, как говорится, «на пуповинном уровне» понял – почувствовал, что нет для него в жизни ничего дороже этого смешного, трогательного и совершенно беззащитного существа. И какое это счастье – быть отцом!

Чем он становился старше, тем сильнее ему недоставало семьи, хотя, когда он жил с семьей – шли непрерывные скандалы. Он никогда не находил нужных доводов, чтобы возражать жене. Она всегда была права… Права, что детям в городе жить необходимо, где врачи, где образование,… Что тут возразишь? Но вот у других офицеров жены жили на заставах, а он – один. Так и жизнь прошла.

Майор почувствовал, что остатки сна исчезли и бессонница расползается, как озоновая дыра. Виновата в ней дерганая жизнь пограничника, где нет деления на день и ночь, а есть служба и отдых. Есть время – спишь, а день это или ночь – все равно. Вот и становишься, как сова…

Прежде он даже расстраивался, что в, казалось бы, спокойной обстановке, когда можно спокойно спать с вечера до утра, он обязательно просыпался часа в три и моргал, по крайней мере, до пяти. А потом смирился с тем, что вероятно, внутренние его часы, с какого времени переведены на пограничную жизнь, что свои обязательные восемь часов сна в сутки, хотя и кусками, он, все же, набирает, и успокоился.

Майор встал, взял кружку с холодным чаем, накинув куртку, вышел на крыльцо и примостился на ступеньках. Огромная луна светила неистово, но свет ее не мешал видеть звезды, которые здесь оказались близко – совсем рядом – крупные, густо заполняющие все небо. Они помаргивали, и весь небосвод словно шевелился, двигался, как особый механизм. С мерцанием звезд спорило поблескивание каменистой дорожки, тянувшейся от крыльца и, казалось, уходящей прямо в небо.

– Вот он – кремнистый путь, – подумалось майору, и стихи, памятные с детства, завораживавшие его своей таинственной простотой, обрели здесь зримое воплощение. Посверкивающая голубоватыми искорками дорожка, словно тянулась в бесконечность, к звездам, прямо от ступеней крыльца, где он сидел.

Выхожу один я на дорогу,

Сквозь туман кремнистый путь блестит.

Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит….

Он даже вздрогнул, от ощущения того, как все совпадает, и может быть, без малого два века назад, некрасивый мальчик – офицер, с шишковатым лбом, с лицом, где хороши были только глаза, вот так же, здесь на Кавказе, смотрел на звезды, на кремнистую дорожку. И она звала его, как зовет человека, тянет – любая ночная тропа. Мало кто решается шагнуть, предполагая, что ничего таинственного, неизвестного там, в зовущей мгле, нет. А, может, просто – боится…

– Как все совпадает…

«В небесах торжественно и чудно.

Спит земля в сиянье голубом…»

– Откуда он это знал? Откуда он знал, что Земля из космоса – голубая? Ведь первое, что поразило Гагарина – Земля – голубая. Откуда этот мальчик видел ее такой прежде? Это что? Поэтическая оговорка или он там был? Шел меж звезд и оттуда смотрел на Землю? Что это за способность человеческой мысли свободно странствовать там, куда еще человек не в состоянии, физически, проникнуть?

– Ну, а дальше без изменений:

«Что же мне так больно и так трудно,

Жду – ль чего жалею ли о чем?»

Темное облако, словно занавес, закрыло фонарь луны. Ночь стала еще синее, но ощущение торжественности, волшебства исчезло. Майор поднялся, потянулся, расправляя мышцы. С годами он стал чувствовать, как исчезает легкость движений, как тяжелеет тело, и становится грузной походка. Иногда перед наступлением промозглой дождливой погоды у него начинало ломить прострелянное в Афганистане плечо. Тогда, под ноющую боль, словно в плече зуб болел, он мог легко представить себя стариком. Он даже как поймал себя на том, что у него появилась привычка потирать плечо, согревать его ладонью и, невольно, оберегать, например, не брать на это плечо тяжести – даже автомат он, вопреки уставу, носил на другом, на здоровом плече.

– «Нет, не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть … – сказал вслух майор, возвращаясь в дом.

Я б желал забвенья и покоя,

Я б желал забыться и заснуть…»

А уж я-то как бы желал заснуть-то, кто бы посочувствовал!

Он лег на топчан. Отсюда ему было, видно в окно только небо, все то же небо, но теперь сквозь стекло оно казалось далеким и совсем не маняще таинственным. Так, утыканная светящимися точками, синеватая темнота.

В голову полезли привычные ночные мысли, о будущем, о том, что еще годок – два – и вышвырнут его на пенсию, а как там жить – совершенно непонятно. Майор давно чувствовал себя постаревшим, да что там – старым! Хотя, «по паспорту» ему не было пятидесяти – возраста, который, когда то, ему казался страшно далеким … А вот – пришло.

Вроде бы, ничего не изменилось, но иногда, особенно в бессонницу, становилось страшно от мысли: что ж это – и все? Ведь, собственно, и не жил. Так – мотался с границы на границу, а никаких особенных событий не происходило. Ничего такого, чтобы вывело за круг привычного. Может быть, оттого, что у него просто нет такой способности – шагнуть по той тропочке кремнистой? Просто – нет. Не дано от природы. А может не в тропочке дело? А если бы, даже, рискнул по ней двинуться, через несколько шагов уперся бы в двери штаба или в ворота.

– Для меня все просто, осязаемо, реально. И, слава Богу… – сказал он, чувствуя, что сон возвращается, что он засыпает… – Стало быть, такая судьба. Ну, нет способности – в космос возноситься! Ну, нет! И что ж? Удавиться теперь?! Живу, как живут все нормальные, обыкновенные люди. Миллионы, миллиарды людей. Уверен – большинство идеальной возвышенной любви так и не встретило, во всяком случае, среди его знакомых – никто. А ничего – живут. Да и нужна ли такая любовь, как у Ромео и Джульетты? И чем она так прекрасна – вокруг горами трупы валятся! И виноватые и невиноватые! Такая любовь, как всякое превышение нормы, как всякая страсть – разрушительна! Не этого человеку хочется, а незамысловатого счастья, тепла. И это счастье в женщине. Он от жены его так и не дождался, так и не выпросил. Не было в ней этого. Он сначала все сокрушался, все пытался понять: почему так? Ревновал, комплексовал, что жена его не любит, а и потом понял, у нее просто нет этого чувства. Ну, бывают же дальтоники или там, люди без музыкального слуха. И никто этому не удивляется. А кто сказал, что не может быть человека без чувства любви? Это ведь не руки – ноги – голова… Рефлексы – есть, а эмоций – йок!

Как такое получилось? Да очень просто! Говорят, неполная семья – трагедия. «Мальчику нужен отец». С мальчиком-то, как раз, полегче. Майор рос без отца, и понимал лет с пяти, что, как говориться, дом и больная мама – на нем. А вот девочки! Дочери матерей одиночек, да еще в СССР, да еще в ХХ веке, когда всем надули в уши, что мужчина и женщина – равны. Только не уточнили – в чем. И девочки – дочки матерей одиночек, с молоком матери всосали не то, что обиду на всех мужчин в мире, а уверенность, что мужчина в доме не больно-то и нужен. Нет, не так! Это слишком просто. Ни какую не уверенность, а на уровне рефлексов, на уровне подкорки, в них не заложено такого понятия, программы что ли, как в компьютере, – «мужчина в доме». Все равно кто – брат, отец, муж, но – хозяин, защитник, стена… В традиционных сообществах спасает уклад. Это, безусловно, не означает, что там все счастливы и все прекрасно. Но там у каждого – своя ниша, и, возможно, не возникает в мужиках стойкого чувства ненужности. А в городах, в мире, так называемого равноправия, в европейско – американской модели цивилизации… .

Как-то он поймал себя на том, что у него, в их тесной кухне, за столом, нет даже постоянного места. У жены – есть, у детей – есть, а у него – нет. Когда дети были маленькие – кидались ему навстречу – папа пришел, а выросли – у каждого свой ключ, когда, кто ушел – пришел – все равно. И это никого не коробит, никто этого не замечает. Суть не в таких мелочах, это действительно, на первый взгляд, пустяки, а в том, что он изначально, семье – не нужен. И дело тут не в бытовой неустроенности. С ужасом, он как-то для себя четко сформулировал: у жены, дочери матери-одиночки, и внучки – матери-одиночки, фактически, воспитанной в интернате, нет рефлекса семьи. Условного рефлекса, то есть, воспитанного. Это ведь не только у людей, и у животных, что – то от рождения, а чему-то обучаются. Так вот, ее в детстве не обучили, а он обучить не смог. И даже ничего ей объяснить не смог. А потом стало – поздно.

В период «жениховства», когда она добивалась его, скорее добивалась узаконенности отношений, добивалась брака, после – устраивала сцены ревности,… и это он принимал за любовь. А никакой любви, наверное, и тогда не было! Когда родился сын, отношения резко изменились. Она выполнила какую-то свою природную, физиологическую задачу, что-то в механизме её души щелкнуло и передвинулось, как стрелка часов, и он сразу почувствовал свою ненужность. Когда же зримо, как у большинства его друзей, оказавшихся в точно таком же положении, впрямую стал вопрос о разводе, жена быстренько родила дочку. И, таким образом, «спасла брак», дочка – стала вроде контргайки…

Дети росли похожими на мать настолько, что иногда, закрадывалось сомнение: – а его ли они? Утешался он не столько мыслью, что жена слишком ленива для измен, что она, как человек престижа, немыслимого эгоизма и гордыни, всецело занялась карьерой, сколько тем, что иногда, вдруг, в сыне или в дочери, в каком то еле уловимом повороте головы, в походке, в интонации – виделась ему покойная мать. А так, всегда, за редким исключением, вроде тех дней, что он провел с сынишкой в Пицунде, он постоянно чувствовал себя чужим. Потому всегда на заставу ехал – с каким-то облегчением.

С годами такое же облегчение он заметил, при расставаниях, и в жене, и в детях. Постепенно все стали жить своей жизнью, он – на службе, дети – на учебе. По телефону с друзьями могли болтать часами, а между собой – грызлись. После третьей фразы начинались упреки, обвинения и всегда разговоры кончались скандалом. Всегда.

Кто или что в этом виновато? Может, если бы жил он дома с семьей, по – человечески, не лезла бы в голову всякая чепуха…. А может чепуха – то эта, идеи всякие завиральные, стихи, самое лучшее в жизни и есть? Может, это и есть главное, для чего рождается человек?

Когда то пытался рассказать об этом жене, но понял что ей это совершенно не интересно, и вообще все, что связано с ним, что его тревожит, что занимает его разум – ей неинтересно. Ей интересна карьера, продвижение по службе – там она реализовывалась, туда летела, как на праздник или на битву. А дома, под шум стиральной машины, делала питательные маски, красила ногти. И тупо смотрела на экран телевизора, всем видом показывая, что ее можно убить, но нельзя переделать. Однажды, он прожил дома целых три недели, за которые они не сказали друг другу ни слова. А что говорить? У нее – свое. У него – свое…

– Зачем ты так много работаешь? – спросил он как-то ее, видя и морщины у глаз, и предательские складки на шее, и раздавшуюся талию и обвисающую кожу от локтей к плечам, на когда пленительно грациозных руках

– Я зарабатываю деньги!

– Вообще то мы не бедствуем. Посмотри, как другие живут, едва концы с концами сводят.

– А я хочу как другие! Я не другие! Я хочу денег! И не стесняюсь этого! Хочу много! – он понял, что далее будет истерика, ибо, однажды, она сказала сидя в гостях: – Вот на старости лет заставил меня работать, как лошадь!

Никого он не заставлял. В отличие от других офицеров, служа в Питере, он – юрист – прирабатывал, консультировал и получал неплохо. Но жена постоянно вздыхала: – Откуда у людей деньги?! И с восторгом и нескрываемой завистью, рассказывала, что ее коллега купила «Лексус», потому что муж берет взятки – умеет жить.

Двадцать лет назад, он бы стал кричать, что за его спиной по крайне мере восемь поколений офицеров, что он никогда и ни за что не будет брать взятки. На что ему было бы отвечено: «А тебе никто взятку и не даст!» И, конечно же, это правда! Жена всегда права. Потому, наверное, когда он брился, то из зеркала на него смотрел поседевший человек, с собачьей тоскою в глазах.

И такую же тоску он читал в глазах многих однополчан, не дубовых служак, живущих от зарплаты до стакана, а, совсем еще недавно, веселых, остроумных и деловитых лейтенантов. Поэтому, когда его товарищ по институту, благодаря удачной женитьбе, (причем по горячей любви, во всяком случае, с его стороны), выскочивший в большие чины, сказал ему: «Странное дело, совсем домой идти не хочется. Нет там мне места…» – Он его понял. И на вопрос друга: – Поедешь в горячую точку? Ответил сразу:

– Конечно. По мне плакать некому.

Хотя душе никак не соглашалась!

– Ну, почему же так?! Не пьяница, не урод…, а жизнь не вышла… – прошептал майор, ворочаясь на скрипучем деревянном топчане, какая то важная, как ему казалась, мысль, так и не сложилась в его сознании, хотя там – на крылечке он был к ней близок, да вот что-то не додумалось.

– Не доформулировал… – прошептал он, засыпая.

5.

– Там это, – сказал Константин Иваныч, сливая майору умыться, – козел, какой-то нерусский приперся. Двоя… Не из ООН, не то из ОБСЕ. Начальство требуют. А вы по званию нонеча – старший. Полковник – то еще не приехал. Вам, стало быть, отдуваться за него теперича!

– Вот не было печали! Что ж ты меня не разбудил!

– Пообождет. Небось, не пожар. А чего ж вам, не спавши, не умывши, то исть,… Ни чо, пущай пообождет. Чай, не у себя дома! Незваный гость, как в жопе гвоздь! К примеру,…

– Сам ты гвоздь, Константин Иваныч!

– Абизательна!

Представитель миссии ОБСЭ оказался крепким подтянутым и спортивным господином лет пятидесяти. Он прекрасно говорил по русски, широко улыбался, крепко пожал майору руку. Майор не мог объяснить, что именно заставило его насторожиться, но в санитарном враче Майкле Вулфовице – так отрекомендовался гость, ему почудилась какая то скрытая и очень серьезная угроза. Майор, как-то размышляя об этом интуитивном, понятным пограничникам, таможенникам, милиционерам предчувствии врага, назвал его про себя «легавая стойка». Так охотничий пес не то чует, не то слышит дичь, и сразу в стойку , и дальше, как по ниточке, к цели… И ветер то в другую сторону, и слышать ему нечего, а инстинкт показывает – куда нацеливаться носом…