Нестор осторожно внес жену в дом и положил на печь. Он заботливо промыл её раны, положил холод на место, где по его вине мог образоваться синяк, укрыл одеялом, принес водки, когда она начала приходить в себя. Он удивлялся самому себе, ибо смотрел теперь на неё не как на своевольное божество, а как на маленькую девочку, нуждающуюся в заботе и покровительстве. Он поклялся, что никогда не обидит её, ибо отныне возьмет её жизнь в свои руки…
Следующие два месяца Нестор практически не выпускал жену из дома. Она этому не противилась, но все же смогла несколько раз увидеться с Алексеем. Тогда же они договорились, как будут посылать друг другу записки, чтобы никто об этом не знал. Нестор дивился и не мог поверить тем превращениям, которые происходили с Марией. Прежде благоразумная, едкая и самовлюбленная женщина, способная править всем миром и иметь беспредельную власть над любым человеком, превратилась в слепого беззащитного котенка, беспомощно тыкавшегося носом в легко преодолимые прежде преграды. Она отдала себя во власть мужа, она превратилась из Эммы Бовари в “златоокую девушку”, но что-то в ней все же осталось от Эммы. И, прежде всего, это отношение к собственному ребенку. Она почти не замечала дочь, она не замечала ничего вокруг. Её мир был полон сладостных грез. Летом она целыми днями просиживала на окраине леса, где муж соорудил беседку. Там она читала письма Алексея. Она сходила с ума.
Нестор видел, что происходило с женой, это пугало и радовало его. Но больше его беспокоила дочь: сумасшедшая мать вовсе не образец для подражания, да и оставлять их наедине было опасно. Однако отправить Марию в психиатрическую больницу было все равно, что убить её. Что может скрыть сумасшедшая перед опытным психиатром из своей прошлой жизни? А он в свою очередь наверняка доложит об этом выше. И тогда опять же пострадает их дочь, оставшись сиротой, и опять поломанная судьба, опять история повториться. Нестор не мог этого допустить. Он уже начинал подумывать, как использовать деньги, что спрятала Мария, но делать что-то с ними надо было осторожно, ибо номера купюр могли все выдать. Надо было найти механизм, чтобы “отмыть деньги”, для этого Нестор стал все чаще уезжать из деревни, оставляя дочь на попечение престарелой соседке.
Но вот наступила весна, когда Алексей должен был вернуться из армии. Несмотря на то, что он около полугода не писал ей, а она ходила на почту за сорок километров по два раза в неделю и уже подозревала всех работников почтовой службы в сговоре против неё; несмотря на это она находилась в таком возбужденно радостном состоянии, что практически не спала, не ела и не могла ничего делать, кроме, как бродить вдоль единственной к их деревне дороге и около дома Алексея. Вот-вот он приедет и все встанет на свои места, никто не будет больше мешать их счастью. Иначе и быть не могло.
Но вот однажды, проходя по обыкновению около дома Алексея, Марии показалось, что она увидела своего возлюбленного. Оторопев, она не могла поверить своим глазам, но тут услышала его голос, доносившейся с недостроенного чердака нового дома и, как ошалевшая, бросилась навстречу своей судьбе, предвещая радость встречи и распростертые объятья Алексея. Сочувствующие и любопытные лица мужиков, ставивших рамы в доме вызвали у Марии чувство негодования. “Они смеются надо мной, – думала она, поднимаясь по лестнице, – запросто плотничают с человеком, который в эти минуты должен быть только моим!”
– Алексей, – крикнул снизу один из плотников, – встречай гостей.
Они встретились почти лицом к лицу. Для Марии это было самое ужасное мгновение. От невероятного сжатия перекладины лестницы заскрипели под её пальцами, впившись острыми ребрами в ладони. Лицо Алексея изображало все что угодно, только не радость. Там были и сожаление, и неловкость, и страх, но только не то, что желала видеть Мария. Слезы выступили на её молящем лице, подергивающемся от напряжения. Алексей первым прервал роковое молчание неизвестно во что способное перелиться.
– Здравствуй, – произнес он, насколько мог холодно.
– Я люблю тебя, – прошептала Мария голосом, исходящим из глубины легких и готовым вот-вот разразиться рыданиями.
– Извини, – все так же равнодушно произнес Алексей.
“Он даже не хочет прикоснуться ко мне, – думала Мария, разрезая ребрами лестницы свои ладони. – Почему он не хочет прикоснуться ко мне? Мне это так нужно! Я умру, если он не прикоснется ко мне!”
– Я люблю тебя, – повторила Мария голосом, который никогда еще не рождался в её груди; в эту минуту она была готова на все, что пожелал бы её любимый.
– Я женат, – ответил Алексей как можно теплее. На этот раз он понял, что любое его слово, любая интонация может обернуться несмываемым грузом ответственности за чужую жизнь.
Мария не слышала его слов, она видела лишь грустно улыбнувшиеся глаза, искорку нежности, промелькнувшую в лице Алексея, она была уже счастлива. “Я женат, – крутилось у неё в голове бессвязно и бессмысленно, – я жена, мы были счастливы вместе, он улыбнулся мне, он приехал, у нас все будет хорошо!” Обеспокоенные затянувшейся сценой мужики, увидевшие красные струйки крови, стекавшие по краям лестницы, начали настойчиво просить Марию спуститься вниз.
– Увидимся завтра, в клубе, – пообещал Алексей и отвернулся вглубь чердака.
Мария не помнила, спустилась ли она сама или её сняли мужики, она как приведение провела остаток этого дня и большую часть следующего, очнувшись только под вечер. Целых два часа провела она перед зеркалом, вновь обратившись в сказочную красавицу, очарованную таким ореолом соблазнительной чувственности, что все мужчины, бывшие в клубе, воспылали завистью к Алексею, а его молодая жена, уже посвященная в до армейские подвиги мужа, чуть не сгорела от ревности, готовая в любую минуту броситься на Марию, чтобы выколоть ей глаза. Для Алексея это был триумф. Он на мгновение уже вновь было подумал возобновить связь со своей старой любовницей, тем более, что его жена проделала слишком большой путь, чтобы рвать с мужем сгоряча. Уж слишком великолепна была эта тридцатилетняя женщина посреди сопливых юнцов и ошеломленных девиц, рядом с которой даже молодая жена, столь любимая и уже готовая устроить мужу стриптиз, казалась бесцветной, вульгарной и глупой. Но эта мысль как вспыхнула, так и погасла; вместе с воспоминаниями о жарких ночах, о стонах, о безумных боготворящих глазах… Алексей потряс головой, пытаясь отогнать от себя сладкий кошмар. Да, его юная жена была неспособна и на тысячную часть того, что вытворяла Мария в постели; она не знала ничего и боялась любого движения, но она любила его – нежно, восторженно, радостно, – а Мария любила только себя, с ней было страшно, она как демоническое существо была способна сожрать тебя. “Довольно и того, что эта женщина создает обо мне хорошее мнение, – цинично подумывал он, обнимая за талию жену. – Но надо быть осторожней, чтобы две мои ласточки не сцепились между собой, ибо тогда я из героя месяца превращусь в посмешище. А что до Марии, то огромное ей спасибо за то, что она начала открывать в моей жене женщину”.
Мужская часть клуба, чтобы до конца не упасть в своих глазах и глазах подруг, а также, чтобы немного приблизиться к поведению главной героини вечера прямо из горла опорожнили несколько бутылок водки и самогонки, после чего клуб стал превращаться в свинарник. Алексей, видя, чем все это может закончиться, шепотом попросил разрешения у своей жены, взял Марию за руку и вывел из клуба. Она чувствовала, что идет на казнь, но все еще надеялась на милость своего божества. Алексей остановился на крыльце, взглянул Марии в лицо и сказал:
– Ты видела самого дорогого мне человека, ту, которой я посвящу свою жизнь? Поэтому оставь меня, я хочу быть счастлив с женщиной которая меня любит, только не с тобой. Я благодарен тебе за многое, но теперь возвращайся к мужу и забудь меня. Навсегда.
На Марию будто вылили ведро ледяной воды, от её наигранной веселости не осталось и следа. Какое-то мгновение, показавшееся её вечностью, простояла она около Алексея, порываясь броситься ему на шею, перед ним на колени и разразиться рыданиями; затем, совершенно обезумев, она обернулась и со злости ударила рукой по оконному стеклу, которое тут же разбилось, оставив на руке рваные раны. Ошеломленный Алексей попытался схватить её за плечи, но она вырвалась и побежала прочь, растворяясь в непроглядной ночной темноте.
Нестор увидел Марию случайно, когда поздним вечером возвращался на мотоцикле из города. Она лежала в небольшой канаве около дороги на талом снегу, с окровавленной переносицей, запястьем и предплечьем на одной руке. Вероятно, она потеряла много крови и лишилась сознания. Он уложил жену в коляску и отвез в охотничий домик, где выхаживал весь следующий день. Под вечер, когда она пришла в сознание, он накормил её и снотворным настоем, затем, для надежности, привязал к кровати и вновь отправился в город, чтобы поручить жену одной цыганке, которая была в курсе денежных дел Нестора. Он ей доверял многое и теперь она должна была навсегда спрятать Марию от людских глаз.
Через восемь месяцев, посвященных поискам жены, Нестор заколотил дом и отправился вместе с дочерью на свою родину. Односельчане понимали и одобряли его переезд – уж слишком много несчастий он испытал, чтобы повести здесь оставшуюся жизнь. Многие провожали его со слезами на глазах, даже Алексей извинился за причиненное зло, пожимая ему руку.
Через неделю он оказался у себя на родине, но возвратился не в родное село, а в близлежащее, где мало кто его помнил – даже не смотря на амнистию у него были основания не выдавать своего настоящего имени. Как бы там ни было, а слухи о новоприбывшем пошли: он договорился с сельсоветом и ему сразу выдали один из лучших домов, которые обыкновенно выдавали колхозникам, отработавшим какое-то время. Председатель сослался на дочь Нестора, которой не следует жить в общежитии, но всем было ясно, что без денег там не обошлось. Кроме того, он устроился на работу, о которой никто ничего не знал, а председатель колхоза уклончиво отвечал о какой-то административной должности, хотя было понятно, что с такой ответственной работой Нестор не мог бы целыми днями бродить с дочерью по окрестным лесам, собирать грибы, рыбачить на озере. Кроме того, у него было достаточно денег, чтобы быстро преобразить дом, купить автомобиль и даже не привлечь этим внимание участкового. Вскоре все сошлись на мысли, что это милый, осиротевший золотодобытчик, который очень любил свою дочь и сорил деньгами направо и налево.
Ко всему прочему, дочка Ирочка удовлетворяла любопытство старых деревенских сплетниц тем, что рассказывала, как с отцом и матерью жила в сибирской деревне на склоне гор, недалеко от золотых рудников в могучем тереме, с могучими людьми, посреди волшебной природы, где текли хрустальные речки, росли зеленые ели и хрустели морозные зимы. Она рассказывала, что мамочка влюбилась в молодого Алешку, сошла с ума и её забрали к себе лесные жители, а отца все жалели и уважали. Сама того не подозревая Ирина создала вокруг Нестора ореол тайны и сверхъестественной силы, связанной со сказочной золотой деревней, обезумевшей прекрасной женой и необыкновенными приключениями.
Через несколько месяцев, под осень, Нестор уехал навестить Марию, оставив дочь соседке – милой старушке, которая почти каждый день заходила к ним в гости. Обещал приехать через неделю. Никто больше не допытывался о его делах, и он спокойно погрузился в поезд и в сладкие думы о милой Офелии. Цыганка регулярно сообщала о здоровье и жизни пропавшей жены, тайно связываясь с Нестором. Сейчас, навсегда расставшись с Марией, Нестор начал понимать, как много она открыла ему в мире и в нем самом. Кем бы он был, если не встретил её? Может быть, одним из тех пьяниц, которые бродили вечерами по родной деревне? По крайней мере, ничем особенно выдающимся, за всю жизнь не проявившим себя, как следует. Она, использовала его, заставляла думать и рисковать, вселяла силу и одаривала счастьем, рассказывала о себе и своих родных истории, которые шокировали слушателей и приковывали внимание своей демонической привлекательностью. Казалось она жила среди этих ужасов так же, как любой человек живет в своем огороде из общественных законов, лично-безразличной совести и каждодневного рутинного быта. Сила её ненависти к жизни переродила Нестора, привела к обратному действию, и теперь он был лишь благодарен жене за свою разбитую жизнь.
Его помрачневшее лицо вынудило одного из спутников купе сочувственно вмешаться в его горькие размышления:
– Не хотите малосольного огурчика? – спросил пожилой крестьянин, возвращавшийся из столицы домой.
Нестор не отказался и достал из банки крепкий, небольшой огурец.
– Это мне родственники в дорогу дали, сами закручивают на даче. У меня сестра в Москву переехала, теперь у неё семья, все, как у людей. А вы к кому едите? – попутчик достал из рюкзака бутылку водки, батон хлеба и колбасу.
– К жене, – ответил Нестор.
– По вашему лицу не скажешь, – заметил крестьянин, разливая на троих мужиков, бывших в купе. – Давай за знакомство!..
Вскоре подвыпившее купе стало тяготить Нестора, и он вышел в тамбур. Там стояло несколько человек, которые возбужденно переговаривались друг с другом, курили. По всей видимости, они ехали в экспедицию. Недалеко от этой компании Нестор увидел невысокую молодую женщину, которая обернулась на шум двери, их глаза встретились. Взгляд длился мгновение, затем девушка отвернулась и скрылась в купе. Пораженный Нестор стоял несколько секунд неподвижно, затем достал пачку сигарет и отвернулся в окно. Он неожиданно поймал себя на мысли, что его потянуло к этой женщине! Как давно он не испытывал ничего подобного! Она словно сказала ему что-то… Да, да, это было так! “Господи! – воскликнул он про себя. – Где я был эти десять лет?! Моя жена и вправду ведьма, она отняла лучшую часть жизни, сделала из меня покойника! Все это время для меня существовал только её мир, она была центром мироздания, но волшебство кончилось, я наконец-то избавился от её чар!” Нестор ликовал, как младенец, не зная кого благодарить за свою неожиданную свободу; он ладонями обеих рук уперся в оконное стекло, прислонившись к нему лбом и обливаясь слезами. Это была последняя нить, связывавшая его с Марией.
Он видел, как изменились его чувства и поведение жены в ту ночь, когда сжег баню. Тогда Мария стала для него чужой, совсем не похожей на ту, что околдовала его. Это была Альцина в своем настоящем облике:
“Как малыш припрячет спелый плод,
И забудет куда,
А потом, через много дней
Набредет случайно на припрятанный,
И дивится, что он не такой, как был,
А прогнивший насквозь и вонючий,
И гнушается прежним милым лакомством,
Брезгует, кривляется и швыряет прочь”.
Да, Нестор прозрел. Слишком много ненависти и боли было в их отношениях, чтобы на что-то надеяться. Но он должен был жить, должен был растить дочь, и поэтому, спустя несколько секунд уже знал, что будет делать дальше: он отправился искать проводника. Поначалу он хотел сделать какой-нибудь подарок девушке из соседнего купе, но потом отказался от этой идеи: может быть, она была за мужем, да и вообще ему хотелось прежде всего скорее совершить то, что задумал.
– Когда следующая остановка? – спросил он у проводника, ворвавшись к нему в купе.
– Через полчаса, но поезд там долго стоять не будет, – ответил проводник, предвещая, как ему казалось следующий вопрос.
– А я смогу там купить билеты в обратную сторону?
– Да… – замялся проводник, – но у вас, кажется, билет до конечной?
Нестор возбужденно улыбнулся, достал из кармана билет, а за ним новую красную купюру и все это протянул изумленному проводнику.
– Хотите, я вам его подарю: посадите кого-нибудь по пути? У меня еще будет огромная просьба доставить посылочку моим родственникам – они будут меня встречать… Ничему не удивляйтесь: просто я так не хочу их видеть, что готов на полпути спрыгнуть с поезда. Могу я на вас рассчитывать?
– Конечно, но как я их узнаю?
– Сейчас я вам все расскажу и принесу вещи!
Нестор чуть ли ни бегом бросился в свое купе, нашел ручку с бумагой и написал записку цыганке. Он просил её самостоятельно заняться строительством дома, купить фотокамеру и присылать сведенья раз в две недели; затем достал чемоданы, переложил несколько пачек с деньгами в небольшую кожаную сумку, чем вызвал крайнее удивление попутчиков и присвист крестьянина, который шутливо позавидовал жене Нестора. Не обращая на них внимания, Нестор взял в обе руки чемоданы, и быстро направился к проводнику, передал ему вещи, объяснил кто и где должен его встречать. Проводник все понял, помог Нестору спуститься с поезда, оставляя его одного на разбитом, крохотном пироне маленького сибирского городка.
Новелла 3
Когда б любовь твои златые дни
Не приковала сладостною цепью
К живому взору девушки прелестной,
Я пригласил бы в спутники тебя,
Чтоб чудесам земли дивиться вместе,
Но если полюбил, то счастлив будь, мой друг,
Как был бы счастлив я, узнав любви недуг.
“Два веронца” I, 1.
– Серж, я завтра уезжаю в деревню, – с печальной безысходностью констатировал Дмитрий.
– Понятно, – с той же безысходностью отозвался его друг на другом конце телефонного провода. За последнее время Сергею до смерти надоела депрессия его школьного приятеля.
– Надеюсь, хоть на этот раз не будешь там скучать.
– А зачем, по-твоему, я туда еду?
– Сейчас засну.
– Да! сегодня мне приснилось кое-что интересное: лежу я под березками, на свежем сене, как это обычно бывает, и читаю книгу. Можешь представить, теплый солнечный день, легкий ветерок, нарушающий шелестом листьев тишину сельского dolce far niente. И представляешь, кого я там вижу? Ленку на велосипеде!!!
– Да, чудесный сон, – с полным безразличием констатировал Сергей.
– Нет, ты не понял! – интонация голоса Дмитрия изменилась на свою полную противоположность. – В этой глуши она и я: в моей любимой деревне, делает то, что я люблю; едет ко мне, и я чувствую, что она со мной – а с кем бы она еще могла здесь быть? Представляешь? С любимым человеком на сене! Такое счастье может только присниться, правда?
– Неправда, – скучно ответил Сергей, очередной раз давая понять, что надо действовать, а не грезить.
– Ну и сукин же ты сын! – полушутливо отозвался Дмитрий. – Все надо опошлить, никакой романтики, никакого восторга. Во сколько сегодня заканчиваешь работать?
– Через час.
– Я подъеду, может куда сходим, поболтаем.
– Хорошо, – Сергей положил трубку.
Дмитрий еще долго прислушивался к коротким гудкам в телефонной трубке. Его остекленевший взгляд, казалось, был загипнотизирован странными картинами, неожиданно открывшимися в абстрактном рисунке обоев на противоположной стене; лицо его озарилось таинственной и решительной улыбкой, как будто было найдено простое решение чего-то прежде трудного и мучительного; как будто предчувствие неимоверного счастья внезапно снизошло на него.
– Димуль, что это ты там сидишь в темноте, – голос матери вернул его в этот мир, заставил вспомнить о деятельной человеческой сущности. Он быстро встал и направился в её сторону.
– Ма, я завтра уезжаю в деревню.
Не нужно было ждать много времени, чтобы увидеть насколько эта идея ей не понравилась.
– В деревню? Опять? Ты рехнулся! Лучше бы на работу устроился! Я тебе денег на дорогу не дам.
– Ой, ма, может хватит, – перекосился Дмитрий. – Когда я у тебя деньги просил? Успокойся.
– А когда ты будешь определяться? Уже двадцать лет почти, а ты все по деревням разъезжаешь! И хотя бы там чем-нибудь помогал, а то баклуши бить! Что из тебя получится?!
– Человек.
– Да, таких людей только ногами пинают, – что ты делать собираешься?
– Жить.
– Тьфу ты… – Татьяна не удержалась и выругалась. – И тебе такая жизнь нравиться?
– Жизнь никому не нравиться.
– И поэтому её надо дальше похабить? Чем ты кончишь?!
Дмитрий ехидно усмехнулся. Ему так и хотелось парировать: “Уж не тем, чем ты”, – но он знал к чему это может привести, поэтому воздержался.
– За меня не беспокойся: не пью, не курю, не колюсь, железки на себе не ношу, воровством не занимаюсь, на хлеб зарабатываю, делаю то, что доставляет удовольствие, радуюсь, что пока не приходиться делать того, что удовольствия не доставляет. Конечно, я сам многим в своей жизни не доволен, но дело это поправимое; если же тебе что-то не нравиться в моей жизни, то здесь ничем помочь не могу. Я, кстати, думаю, что мое болезненное нежелание работать вызвано твоей ошибкой в самоопределении, и навязчивом желании распространить эту ошибку на подвластных тебе людей.
Но мать Дмитрия не слышала последних слов, ибо криком приводила свои гневные аргументы и готова уже была подтвердить их кулаками. Сын сорвал с вешалки куртку и скрылся на лестничной площадке.
Такие сцены проходили почти ежедневно и очень тяготили Дмитрия. Порой он был готов уступить, но в последнюю минуту неведомая сила всегда останавливала его, словно крича: “Что ты делаешь? Зачем калечишь себе жизнь? Посмотри на мгновение вперед: это разве ты стоишь у станка, разве ты перекладываешь бумаги, до которых тебе нет дела?.. Это твоя смерть!” Но если Дмитрий прекрасно знал, чего делать не хочет, то желаемая им деятельность пребывала в великой смуте. У него не хватало воли заняться чем-нибудь одним, как следует изучить предмет и, став профессионалом, зарабатывать на этом деньги. Он бросил институт, ибо понял, что, окончив его, не сможет заниматься тем, что любит. Точнее сказать – не сможет заниматься так, как любит: вопрос был в методе. Даже само образование было ему ненавистно тем, что любимые предметы преподавались догматично-навязчиво, что уж говорить о нелюбимых! Он цитировал Шопенгауэра, прославлявшего дилетантизм и любовь к досугу, Фромма, критиковавшего отчужденный труд, экзистенциалистов, Бальзака и даже свою покойную бабушку – словом всех, кто избаловал его и приучил относиться к своей деятельности аристократически. Он полярно различал понятия труда и творчества, этимологию “работы” выводил из “рабства” и делал все, чтобы продлить состояние собственной независимости от необходимости выбрасывать по восемь часов в день, “чтобы не подохнуть с голода”. Он настолько этим увлекся, что порой жертвовал “свободой для”, которая должна быть целью, “свободе от”, которая являлась средством. Его гимны свободному творчеству были однобоки в сторону первого слова и пока не собирались перегибаться, даже не смотря на то, что в мозгу всё чаще появлялся вопрос: “Зачем? Зачем освобождать время, если его не чем занять? И не слишком ли я высокого о себе мнения, пренебрегая тем, что для других – норма, ибо гениальностью во мне похоже, совсем не пахнет. Я просто самолюбивый лентяй!” Но, даже не смотря на эти прозрения, Дмитрий продолжал с неистовством отстаивать свои взгляды на жизнь.
Он вышел из маленького дворика, напоминавшего каменный колодец серыми стенами и суровыми глазницами грязных окон, – и отправился по одной из шумных улиц родного города к ближайшей станции метро. Удивительную суматоху внесла весна в этот славный человеческий муравейник, заставляя прохожих обходить лужи, шлепая по грязной слякоти иногда падать в них, шарахаться проезжавших мимо автомобилей, окатывающих друг друга каскадами талой воды, шуметь, проявлять чудеса акробатики, желать избавиться от тяжелых, бесцветных шуб и пальто, но, в то же время бояться одеть самые лучшие свои наряды, смотреть на чистое голубое небо и подставлять лицо солнцу, но тут же кричать на нерадивого пассажира, спрыгнувшего из подъехавшего автобуса и гневно отряхаться в этом автобусе от мокрого, соленого снега.
Он вошел в метро, спустился по эскалатору и оказался на переполненном людьми пироне – такое столпотворение случалось только в час пик. Дмитрий нехотя слился с этой бурлящей массой, которая двигала им как пушинкой по своему произволу. Его занесли в вагон, после чего он, отвоевав кусочек пространства и, освободившись от царапающих его ноги сумок, принялся за излюбленное занятие: изучение прелестных девичьих головок. Выбирать долго не пришлось: как раз напротив стояла очаровательная девушка, которая, к несчастью, оживленно беседовала со своим молодым другом или, быть может, любовником… Да, второе вероятнее всего, хотя в такой давке не грех и ошибиться, – по крайней мере, парень ловко использовал благоприятные обстоятельства.
Дмитрия это не смущало. Он тихо упивался нежными чертами её чудесного лица, дающего приятное отдохновение его одичавшему от смутного желания взгляду. Девушка пару раз взглянула на бесцеремонного наблюдателя, а затем, несмотря на изрядную трудность решения, демонстративно повернулась к нему затылком. Дмитрий улыбнулся такому повороту событий и уставился в окно поезда…
Сергей строчил что-то на печатной машинке в своем кабинете, когда его друг показался на пороге.
– Одну минуту, я сейчас допишу…
– Не спеши, – ответил Дмитрий, располагаясь у большого окна, из которого открывался восхитительный вид на Кремль, блестевший золотом под лучами весеннего солнца.
– Ну всё, я свободен, – произнес Сергей спустя пару минут, поднимаясь со стула. – О чем задумался?
– Ни о чем.
– Тогда ты, верно, ошибся временем года, если хмуришься как осеннее небо.
– Извини, все в порядке, сам не знаю, что на меня нашло. Может правда на работу устроиться?
– Попробуй, авось понравится. Подожди, я сейчас позвоню Светику, скажу, что мы с тобой немного задержимся.
