– Назар, – безмолвно кричу. – Помоги, Назар. Ее забрали, – повторяю, не издавая ни звука, будто внезапно онемела. – Нашу девочку забрали у нас.
Ощупываю себя дрожащими руками, не в силах ни встать, ни развернуться. Взгляд устремлен в белоснежный потолок, прямо на яркий операционный светильник, а тело приковано к постели. Трогаю грудь, ребра, живот.
Ищу моего ребенка…
В солнечном сплетении загорается огонек. Опять чувствую на себе жар крохотного тельца. Пальцы натыкаются на детское плечико, и я бережно накрываю ладонями спинку младенца, животиком прижатого ко мне.
По соседству с болью поселяется надежда. Будто сердце разделили – одну половину истерзали, порезали на части и оставили разлагаться, а во второй теплится жизнь и пульсирует кровь, напитывая тело, исцеляя душу.
– Назарка, малыш, – плачу, обнимая сына. Держу его крепко, а меня трясет как в лихорадке. – Я тебя не потеряю. Сыночек, – пытаюсь приподняться и поцеловать его в макушку.
Губы обдает прохладой, сквозняк бьет по лицу наотмашь. Двери нараспашку – понимаю это по зловещему скрипу, заглушающему тихий детский писк. Хочу спрятать младенца в объятиях, чтобы не продрог и не простудился, но хватаю пальцами воздух.
– А-а-а!
Панически стискиваю пустоту в кулаках.
Где же он? Где? Мой сын…
– Назар, пожалуйста, – вновь зову мужа, комкая в руках постельное белье. – Верни мне детей, – содрогаюсь в истерике. – Наза-а-ар! – зажмурившись, ору что есть мочи.
Голос наконец-то прорезается, и я слышу свой дикий вой. Сама его пугаюсь. Так воет волчица, потерявшая потомство. Протяжно, тоскливо, надсадно.
– Надя, – доносится отдаленно и мягко.
Назар склоняется надо мной. Ничего не вижу, будто вмиг ослепла, но чувствую, что это он. Судорожно впиваюсь пальцами в лацканы его халата, тяну на себя. Царапаю шею и плечи, то ли защищаясь, то ли цепляясь за него, как за спасательный круг.
– У тебя нет детей, Надя, – летит мне в лицо морозно и хлестко. – И никогда не было. Прими это, – ледяное равнодушие в грубом баритоне добивает меня.
– Неправда, – вскрикиваю сквозь злость и слезы. – Ты лжешь. Вы все меня обманываете.
– Успокойся, я здесь, Наденька, – последняя фраза звучит гораздо теплее и добрее, будто со мной рядом два разных человека. Ненавижу обоих!
Ничего не имеет значения, кроме моих детей…
Нет, одного ребенка.
Дочери больше нет. У меня остался только сын.
Пробираюсь сквозь вязкую тьму ночного кошмара. И не могу! Застряла где-то на пограничье, где сливаются сон и реальность. Неистово брыкаюсь в сильных мужских руках. Мычу, постанываю, плачу. Связки надрываются – и я перехожу на сдавленный хрип.
– Назар, верни их! Ты же все можешь. Верни! – повторяю как заведенная. Не осознаю, что происходит.
Вспышка света бьет по глазам. Прячусь от нее в объятиях мужа. Уткнувшись носом в его бешено вздымающуюся грудь, конвульсивно всхлипываю.
– Тише, Наденька, я рядом, – шелестит над головой. Приятный жар прокатывается от макушки к виску, рваное горячее дыхание касается уха. – Очнись, милая, все хорошо. Дыши глубже, – затылок поглаживает широкая ладонь, зарывается в липкие, влажные волосы.
– Где мой сын? – вяло тяну, постепенно просыпаясь. – Где он?
Дыхание выравнивается. Пальцы, сцепленные на одежде Назара, расслабляются, выпуская смятую ткань. В глотке печет, словно все внутри засыпали острым перцем. Взгляд расфокусирован. Тело содрогается, получая откат после истерики. Меня прошибает мелкими разрядами тока, и я никак это не контролирую.
– Сын дома. С бабушкой. Посмотри на меня, – требовательно зовет Назар и обхватывает мои мокрые щеки. Заставляет запрокинуть голову.
С моей стороны – ноль реакций. Подчиняюсь, как марионетка, но ничего не могу выжать из себя ответ.
Совсем не сопротивляюсь, когда в следующую секунду мои губы накрывает целительное тепло.
Принимаю поцелуй как нечто привычное и закономерное. В измученном кошмарами мозгу нет даже мысли взбунтоваться. Наоборот, каждой клеточкой я тянусь к мужчине, которого спустя время все равно чувствую родным. Будто не было развода и мы по-прежнему вместе. Будто только вчера мы уснули в обнимку, а посреди ночи я подскочила, взбудораженная тревожным сном, и нырнула в объятия Назара за поддержкой и защитой.
Теперь он утешает меня. Аккуратно, нежно, трепетно, как бывает только между нами. Когда мы наедине.
Разомкнув губы, целую мужа в ответ. По щекам струятся слезы, и мы вместе пьем эту соленую воду и… друг друга. Не жадно, а осторожно и по чуть-чуть. Словно измученные путники после долгого блуждания по пустыне. Добрались до оазиса в надежде утолить жажду. Спешка убьет нас. Каждый глоток может стать последним. Однако мы не можем оторваться друг от друга.
Дышим часто и сбивчиво, опаляя губы жаркими искрами. Мои судорожные всхлипы сплетаются с его грудным хрипом. Я отхожу от жуткого сна, а Назар… успокаивает меня не совсем традиционным способом.
Отпустив пропитанную больничными запахами ткань его халата, я веду ладонями вверх к шее. Накрываю пульсирующую артерию, которая заходится в бешеном ритме, и большими пальцами нежно очерчиваю линию подбородка, будто вспоминаю его наощупь. Цепляю ногтями короткую щетину, и Назар углубляет поцелуй, обхватив рукой мой затылок.
Растворяюсь в его колючей ласке.
Инстинктивно подаюсь ближе к мужу всем телом, точнее, только верхней его частью, и осознание собственной неполноценности обухом бьет по голове, мгновенно отрезвляя меня и возвращая в жестокую реальность. Отшатываюсь, на секунду зависаю в неудобном положении и теряю равновесие. Мне тяжело без опоры, и я нахожу ее в Назаре. Ощущаю горячие руки на пояснице и между лопатками, впечатываюсь грудью в твердый торс, встречаю мутный, затуманенный взгляд с желтыми всполохами.
Назар сидит на краю постели полубоком, крепко держит меня в руках и внимательно изучает мое заплаканное, усталое лицо. Его брови мрачно сведены к переносице, а морщины кажутся глубже в грубом свете настенной лампы.
Флер прошлого спадает – и мы предстаем друг перед другом настоящими.
Он сильно изменился. Я тоже.
Мы оба перемолоты в жерновах времени.
– Вызывали, Назар Его…
Громкий женский голос влетает в палату вслед за грохотом распахнувшейся двери, стреляет Назару в спину, которой он прикрывает меня от посторонних глаз.
Не выпуская мое бракованное тело из рук, словно оно может рассыпаться без поддержки, Богданов возвращает себе строгий образ доктора и нехотя оглядывается.
На пороге – дежурная медсестра. Замерла в растерянности, схватившись за ручку двери.
– …Егорович, – сипло выдыхает, потупив взгляд. Делает вид, что ничего необычного не заметила. – Извините, – добавляет с нотками сожаления, шока и неуместного огорчения.
– Да, Рита, вызывал. Нужно вколоть успокоительное Богдановой, – отчеканив невозмутимо и сделав акцент на фамилии, Назар возвращает внимание ко мне.
Придерживая меня одной рукой за талию, вторую – протягивает к подушке, поворачивает ее ребром и прислоняет к изголовью кровати. Заботливо помогает мне устроиться удобнее, полусидя, накрывает одеялом ноги, берет за руку, пальцем нащупывая пульс на запястье.
Глава 8
– После аварии я… – прикусываю язык и подбираю самую безобидную формулировку, чтобы Назар не успел навесить на меня медицинских диагнозов, – стала хуже спать.
– Хуже спать? – скептически выгибает бровь. – Ты все крыло на уши подняла, не говоря уже… обо мне, – добавляет сквозь зубы, стиснув челюсть так, что желваки играют на скулах. На доли секунды прикрывает глаза, массирует переносицу, а затем, стряхнув с себя человеческие слабости, продолжает безэмоционально, как машина: – После аварии, значит… Видимо, сильный стресс в совокупности с травмой усугубили твое состояние. Куда врачи смотрели?
– Я в порядке, – лгу, чтобы усыпить его бдительность. – Всего лишь приснился кошмар.
– У тебя нервный срыв, Надя, и это не норма, – импульсивно хватает меня за плечи, впиваясь цепким взглядом в мое бледное лицо. – Я слышал, о чем ты кричала во сне… Я всего лишь хочу тебе помочь.
Всеми способами он пытается достучаться до меня, но я только сильнее закрываюсь. Отчетливо помню первые месяцы после потери дочери – тогда Назар в панике затаскал меня по врачам. Лучшие и самые дорогие специалисты в один голос твердили, что у меня послеродовая депрессия и галлюцинации, выписывали транквилизаторы, от которых я медленно превращалась в овощ. Мне ничего не оставалось, как покорно согласиться со всеми вокруг – и замолчать. Лучше хранить переживания глубоко в душе, чем угодить в психиатрическую больницу.
Страх, что мне опять никто не поверит, выставив неадекватной, возвращается.
– Я не сумасшедшая, – испуганно выдыхаю Назару в лицо.
– Я не называл тебя так, – опомнившись, отпускает меня и отодвигается. Обреченно роняет голову, устремив взгляд в пол. – Я тебе не враг, Надя, и мне бы не помешала хотя бы крупица твоего доверия, – шепчет едва различимо.
– Я верю тебе… – касаюсь его опущенного плеча и поспешно уточняю: – как врачу. Просто боюсь, что после случившегося ты передумаешь и не будешь отпускать меня домой к сыну. Хотя ты обещал, Назар! – повышаю голос, призывая его сдержать слово.
– Хм… Наоборот, тебе бы не помешала смена обстановки, – окидывает задумчивым взглядом помещение. – Стены лечебного учреждения давят, палата чужая и некомфортная, а одиночество дает пищу для деструктивных мыслей. Так у нас ничего не выйдет. Для успешного лечения необходимы позитивные эмоции и здоровый фон. Как раз сын может тебе это дать. Я заметил сегодня, как ты оживала и сияла рядом с ним.
Легкая улыбка трогает его жесткие губы, и я не могу не отреагировать – мягко усмехаюсь в ответ, испытывая приятное умиротворение. Назар прав: даже упоминание о ребенке успокаивает и вдохновляет меня, придает сил жить дальше и бороться. В то же время, присутствие его сурового отца вселяет надежду.
Онемевшие пальцы машинально сжимаются на мужском плече, сминают стерильную белую ткань рукава.
Богданов садится вполоборота, накрывает мою руку своей, согревает, хочет сказать что-то еще, но медсестра опять врывается без стука. Мне приходится вспомнить о том, что я здесь пациентка.
Назар уступает ей место, молча наблюдает, как она ставит мне укол, измеряет давление и пульс. Бросает пару фраз, после чего Маргарита приносит какую-то таблетку и стакан воды. Покосившись на бывшего мужа и получив его одобрение, послушно выпиваю лекарство.
– Попробуй уснуть, завтра тебе пригодятся силы, – сдержанно дает мне рекомендации Назар и выходит из палаты вслед за медсестрой.
Падаю на подушки, некоторое время лежу неподвижно, невольно прислушиваясь к шорохам в коридоре. Не верится, что Богданов оставил меня одну. Просто ушел, прикрыв за собой дверь.
Разумеется, он поступил правильно. Как врач.
Почему же тогда в моей груди зияет дыра, а по венам разливается холодная пустота?
Тревога возвращается. Не могу сомкнуть глаз. Лежу, уставившись невидящим взглядом в потолок, и нервно тереблю пальцами край одеяла.
Хочется позвать Назара, но разве я имею на это право? Как я объясню свой порыв? Только опять взбудоражу и его, и весь персонал.
Здравый смысл побеждает в тяжелой борьбе с чувствами. Заставляю себя закрыть глаза, но тут же широко распахиваю их, когда в палату проникает тонкая полоска света. Тихие, осторожные шаги приближаются ко мне, резко затихают возле постели – и уходят куда-то в сторону.
В полумраке различаю очертания мощной фигуры. Опускается на неудобный стул в углу, вальяжно закинув ногу на ногу, ставит ноутбук на колени, открывает его – и свет от экрана ложится на волевое мужское лицо.
– Назар? – недоверчиво уточняю, думая, что он мне снится. Поворачивает голову, вопросительно вздергивает подбородок. – Что ты делаешь?
– Я поработаю немного, Надя, – небрежно сообщает, уткнувшись в монитор. – Надеюсь, свет от ноутбука не будет тебе мешать? Иначе я не успею до утра закончить твой график и выписать все назначения.
– Ты мог бы сделать это в своем кабинете, – чуть приподнимаюсь на локте и неуклюже перекатываюсь на бок. Наблюдаю, с каким важным видом Назар набирает какой-то текст.
Недоуменно моргаю, пытаясь прогнать наваждение. Однако это не сон.
– Хочешь, чтобы я ушел? – прекращает печатать, а рука зависает над клавиатурой.
Глава 9
На следующее утро
Назар
– Я пообщался с твоей новой пациенткой, – с порога сообщает Жданов, быстро пересекает кабинет и занимает стул напротив.
– И? – отрываюсь от ноутбука, вскинув обеспокоенный взгляд на психолога.
– Даже не знаю, что тебе сказать, – напряженно хмурится, потирая подбородок. – На лицо все признаки депрессии, но ее природу определить сложно. Дело не в травме, точнее, не только в ней, – сцепив кисти в замок, подается вперед. – Однако Надежда почти ничего не рассказывает, ведет себя на удивление спокойно, мыслит здраво. Настораживает то, что она во всем со мной соглашается. Видимо, это защитная реакция. Она делает вид, что идет на контакт, а на самом деле замкнулась в себе. В общем, одного сеанса мне недостаточно.
– Хватит, больше не будет, – упираюсь ладонями в стол и встаю. – Спасибо, Андрей, твоя помощь не потребуется.
Отрицательно качнув головой, отхожу к окну. Убрав руки в карманы, через запотевшее стекло смотрю на плотную стену дождя. Погода ни к черту, голова раскалывается. Всю ночь глаз не сомкнул – работал, а потом сидел рядом с Надей, держа ее за руку. Прислушивался к каждому ее стону, боялся повторения истерики.
– Назар, обижаешь, – со спины приближается Жданов, становится рядом. – Сомневаешься в моем профессионализме?
– Нет, ты лучший психолог в центре, и я правда тебе благодарен, – дружески хлопаю его по плечу. – Просто слишком хорошо знаю Надежду. К сожалению, мы все это уже проходили однажды – и результат оказался плачевным… для меня, – добавляю тише и яростно сжимаю переносицу. Надавливаю до звездочек перед глазами. Тяжело вздыхаю, вновь возвращаясь к созерцанию осеннего пейзажа за окном. Картинка плывет вместе с подтеками дождя на мутном стекле, и мне кажется, что капли собираются в образ Нади. – Не хочу опять давить на нее.
– В коллективе слухи пошли, что тебя с пациенткой связывает что-то личное, – припечатывает меня после паузы.
– Это не слухи, – выпаливаю как на духу. – Надежда Богданова – моя жена. Бывшая. Два года назад мы потеряли первенца, год назад развелись.
Стискиваю челюсти, скрипнув зубами, цыкаю и злюсь. Чертов психолог! Даже меня вывел на эмоции, а Надю не смог.
– Следовало рассказать мне об этом до приема, а не после…
– Как ей помочь? – перебиваю обреченно, хотя обращаюсь, скорее, к самому себе. Тело я в состоянии излечить, а с душой – сложнее. Сердце Нади давно заперто от меня на замок, огромный амбарный.
– Попробуй сам до нее достучаться, – заявляет Андрей таким невозмутимым тоном, будто это легче простого.
– Если бы я знал, как, мы бы не разошлись, – чуть не рычу.
– Разговори ее, расслабь, отвлеки. Смени локацию. Насколько я понял, Надежда опасается медиков и всего, что с ними связано. Хотя после такого бывшего мужа, как ты – это неудивительно, – старается разрядить обстановку идиотским юмором, но спотыкается о мой ледяной взгляд. Мне не до смеха. – Забери ее к себе, в конце концов! У тебя же созданы все условия. Если я не ошибаюсь, ты принимаешь на дому…
– Детей, но не взрослых, – перебиваю, нахмурившись задумчиво. – Она не согласится.
В словах Жданова есть здравое зерно, однако Надя на пушечный выстрел не приблизится к нашему особняку. Слишком много воспоминаний хранит это место, как приятных, так и трагических.
– Доктор Богданов капитулирует перед слабой женщиной и отказывается бороться? Не верю, – хмыкает психолог, специально подначивая меня.
Не обронив больше ни слова, покидает кабинет, оставив дверь приоткрытой. Он делает это неспроста, а целенаправленно, ведь знает, что ВИП-палата Нади напротив. Манипулирует мной, как одним из своих пациентов. Впрочем, мне бы, наверное, тоже не помешала психологическая помощь.
– Ах, черт! – доносится нервный голос Нади.
Вздрагиваю, услышав приглушенный стук, какой бывает от удара или падения. В несколько шагов оказываюсь в коридоре, без предупреждения врываюсь в палату. Взглядом ищу жену.
Сидит в коляске у зеркала. Волосы распущены и пшеничным водопадом струятся по спине. Голова склонилась набок, изящная ручка делает пас в воздухе, будто ловит или ищет что-то.
