Она мурлыкала песенку дальше.
В окно снова кто-то неуверенно поскребся.
И в новый раз Лапочка не повела ушком. Норны и белые хлопья иногда так напрашиваются, чтобы их впустили в теплое жилище.
«Глупые белые хлопья, – думала Лапочка. – Они не догадываются, что тепло их превратит в лужицы. Нужно всегда помнить, что опасность может исходить даже от тепла».
– М-м-м! Вот так да! Как это в такую прелестную головку в шляпке могли попасть такие мысли? – вслух сказала Лапочка самой себе, вспомнила вредную собеседницу, которую только что выдворила на холод, и засмеялась, продолжая рукодельничать.
Но в стекло вновь постучались. Только уж теперь настойчиво и громко.
– Кому там не спится? – Лапочка насторожилась и отложила вышивку.
И хоть муфлишка и не подавала виду, но норна была права – в Многомирье давно стало неспокойно. Вечеринщики в морочные времена не предвещали хорошего. Добрые муфли по ночам не ходят по гостям, особенно в белоземье.
«Ну вот же, никто не отвечает, это просто ветка упала или норна неосторожная пролетела», – попыталась успокоить себя муфлишка и потянулась за отложенным рукоделием, но стук повторился громче и настойчивей.
Лапочка медленно и с опаской подкралась к круглому окну, едва прихваченному холодными кружевными узорами белоземья. С другой стороны на нее смотрели огромные глаза.
Лапочке стало не по себе. Растерявшаяся муфлишка сразу узнала пропавшего наглого соседа Хомиша. Она неохотно приоткрыла окно. Из щелочки, что образовалась, раздался тихий осторожный голос:
– Лапочка, эгей! Открой, а-а-а? Лапочка, я Лифон. Из деревни Больших пней. Вспомни: ты, я и Хомиш…
Лапочке совсем не нравился странный и вечно нестриженый чубатый муфель в рваной и неопрятной одежде. А уж после его проделок и после разговоров о том, что он стал бесцветным и пропал, она и вовсе смутилась. Но Лифон как знал… Он произносил жалобным голосом заветное имя, то, которое с некоторых пор заставляло ее сердечко стучать мелодичнее и приятнее.
– Не схочешь за-ради меня, так за-ради Хомиша…
– Лифон? – переспросила разумная муфлишка. – Ты же пропал.
– Как пропал, так и нашелся. Сечешь? – тихо ответил ночной гость и заоглядывался.
– Чего тебе, ну же? – открыла шире окошко Лапочка.
Перед ней стоял тот самый, но совсем иной Лифон. Да, она узнала его, но и не узнавала.
Взгляд у того Лифона был из-под вечно нависающего чуба нагловатый, самоуверенный и дерзкий. Этот Лифон был выше и тощее, хоть и такой же точно чубатый. На угловатой мордочке, выглядывающей из глубины объемного капюшона, все место занимали глаза. Испуганные, голодные, но в них горели какие-то искры. Горели и мигали. Эти искры тревожили Лапочку, они не были дружелюбными. Они были пугающими.
– Лапочка, застращал, да? Выслушай меня, за-ради Хомиша, не запирай окно. Я не двинулся умишком и не стал бесцветным. Во, гляди, – Лифон засучил болтающийся рукав и показал ей яркую шерсть на лапе. – Видала, я снова добрый муфель. Выйди, а-а-а? Нипочем дурного не сделаю, только расскажу все. Как на духу все расскажу.
– Вот еще, – фыркнула муфлишка, – буду я морозить носик. Холодно, и спрячь лапу в рукав, а то у меня мороз по коже. Так рассказывай. Добрые муфли ночами не шляются по чужим дворам. А про тебя жутчее жуткого разговоры идут.
– Да не трусь. Выйди, расскажу что-то ужасное, ты должна знать, Хомиш должен знать. Все муфли знать должны. Сечешь? – он настороженно оглянулся и прошептал еще тише: – Нас могут услышать, выйди, а?
– Вслед за этими норнами хочешь мне испортить сон? Вы сговорились, что ли?
– Уж что тебе наболтали норны, не мне знать. Но опасность повсюду. Веришь, – Лифон сделал голос громче, – опасность может грозить и Хомишу, и тебе.
Лапочка была не только смелой, но и чрезвычайно умной, однако даже очень умные, но влюбленные муфлишки совершают иногда ошибки.
Она закрыла окно. Заснувший радостецвет на мгновенье сонно приподнял бутон, горшочек пошатнулся, но Лапочка успела его придержать и вернуть на место.
Тихошенько, чтобы никого ненароком не разбудить, она набросила на себя новую сшитую душегрею, меховую шапочку с пумпоном, обула теплые сапожки, заглянула в зеркало. Потом вернулась, взяла подушечку и вышла на крыльцо.
– Так и быть, рассказывай.
Лифон потянул ее за рукав.
– Отойдем вон туда.
Оба муфля, оглядываясь, как заговорщики, отошли в глубину двора, где стояла припорошенная снегом лавочка с витыми ножками. Лапочка предусмотрительно подложила подушечку и присела. Лифон плюхнулся прямо на холодные доски, откинул с глаз непослушный вихор и затянул плотнее плащ.
Они сидели под обильным кустом непечалиуса. В белоземье куст непечалиуса такой же грустный, как все кусты и деревья в округе, но его ярко-красные ягоды так красиво сияют на белых ветках.
От Лифона пахло неприятно. Лапочка сморщила прелестный вздернутый носик и не постеснялась тут же заявить:
– Какой ты невоспитанный, Лифон! Ну нельзя же мило общаться с муфлишкой, когда ты такой непомытый.
– Тьфу! Уж извините, благовоспитанная Лапочка, нет в лесах и горах Многомирья ванн для помывки бездомных странников.
Лапочка сделала вид, что не распознала издевательского тона в голосе Лифона.
– Вразуми меня, где же носило бездомного странника? Натворил, набедокурил – и в странствие подался. И мне с тобой тут совсем не правильно разговаривать… но ради Хомиша. Только ради Хомиша!
– За-ради Хомиша. Я и сам хочу повиниться перед ним.
Лапочка подозрительно зыркнула и отсела от растрепанного Лифона.
– Отсядь, пожалуйста, и ты на две лапки.
Лифон послушно отсел и уже извиняющимся тоном начал свой рассказ. Говорил он быстро, опасаясь, что Лапочка не дослушает и сбежит.
– Винюсь, пахну я погано, как и выгляжу. Но, Лапочка, там, – Лифон постучал себя по груди, – там у меня еще поганей. Не брешу. Ты же знаешь про тот праздник, и как мы с Хомишем совершили ослушание, а потом нас наказали.
– Да уж. Хомишу досталось и не по его делам. Он до сих пор вспоминает, – произнесла недовольным тоном Лапочка и заерзала на подушечке.
– Вспоминает, не брешешь? Досталось и ему, и мне, мы ж друзья-братиши. Везде вместе. Но Хомиш вынес наказание, а меня обманом выманили. Не сам я. Сам бы никогда не бросил Хомиша. Это все Волшебница. Тьфу на нее. Она подлая, она меня обманула. Бросила меня. Сечешь, Лапочка? Я столько вынес. Голодал, замерзал, работал везде как придется. Видишь, все лапки в мозолях? Сам я себя наказал. Домой хочу. К Хомишу хочу, но мне нельзя. Мне не поверят, сечешь?
– Думаешь, я глупышец? Думаешь, я тебе верю? – вспыхнула Лапочка.
– Хомиш бы поверил, – посмотрел на носки своих протертых ботинок и грязные полы плаща Лифон и утер лапкой покрасневший от холода нос.
Лапочка сорвала несколько красных ягод, закинула их в рот, пожевала и снова посмотрела на Лифона. Ей стало его так жалко. Весь его вид был печален.
Если и был бы на свете самый несчастный муфель, то он выглядел б именно таким, каким предстал перед Лапочкой Лифон.
– А почему ко мне явился? Чем я помогу?
– Ты – нет, – оживился Лифон, – а Хомиш поможет.
Лапочка перестала жевать и вылупила глаза на Лифона, словно он сказал что-то невообразимое.
– А-а-а! Думается, ты предлагаешь мне, Лапочке, самой красивой муфлишке, полететь в белоземье, в такое дурное время, через поля, леса и позвать к тебе Хомиша?
– Эгей! Не зря ты самая красивая муфлишка, – заегозил хитрый муфель, отточивший до совершенства за время своего путешествия искусство лести. – Даже норны об этом болтают. Ты еще и самая умная муфлишка. Хомиш был прав.
Шкурка Лапочки изменилась в цвете, и тон ее голоса тоже стремительно поменялся:
– Хомиш так говорил?
– Врать не стану, муфли же не врут.
– Не врут, – протянула Лапочка и положила в ротик еще несколько ягод. Внутри у нее все затрепетало и замурчало. Не зря она готовит Хомишу подарок.
– Ага! Еще я помогал Хомишу, когда он готовил что-то для тебя приятное. Я ж его друг, названый братиша. А подруга моего братиши – моя сеструша.
– Ну, я не подруга Хомишу еще. Просто приятно болтаем о том о сем. Хочешь ягод непечалиуса?
– Непечалиус мне сейчас очень поможет, очень есть хочется, – кивнул Лифон, придвинулся и протянул лапку. Лапочка сорвала ледяную гроздь и вложила в открытую ладонь Лифона. – Только по секрету! – заглатывал холодные, но сладкие ягоды Лифон. – Веришь, Хомиш в тебя влюблен по самые свои пушистые уши.
– Он тебе сказал? Когда же? Сколько ж времени ты в беглецах!
– Ага. Еще когда не сбег, он сказал.
– Как это прелестно, – умилительно прищурилась Лапочка и сорвала новую горсть ягод. – Хочешь еще?
– Ага, но они холодные. Зубы сводит. А я и так замерз. Мне бы в тепло. Скажи, самая красивая из всех муфлишек, что я встречал за все время странствий, скажи – ты мне поможешь?
– Самая красивая?
– Ага, не брешу!
– И много ж ты муфлишек видел? – недоверчиво уточнила Лапочка.
– Бескрайллион, – лихо соврал Лифон. – Нет, точнее, звездаллион, – уточнил он. – Ни у одной нет таких глазок и такой шапочки.
Лапочка улыбнулась уже широко и открыто. Глаза ее сощурились и наполнились звездным светом.
– Хорошо же, помогу, – промурчала она. – Только пошли шибче. Пока спрячу тебя в домике нашей соседки бабуши Круль. Там и помоешься, и подождешь, пока я деликатно расскажу все Хомишу.
Они направились на окраину деревни Сочных лугов. В крошечный домик вместе с Лифоном и Лапочкой влетело сияющее облачко ночных огоньков. Беспечные насекомые осветили небольшое жилище. Запущенное, холодное, но все же уютное. Лапочка зажгла свечку и выдворила светляков за дверь, шикнув заодно и на крестовиков, что запутали все углы своей узорной паутиной и бурчали, бурчали что-то на своем паучьем…
– Так есть хочется! Нет тут чего?.. – прошвырнулся глазами Лифон по полутемной комнатке.
– Разумно будет все шторы закрыть. Увидит еще кто, – спохватилась Лапочка, и вместе с Лифоном они быстро задернули занавески, посмотрели вокруг, нашли на старом кресле покрывало и накинули на окно и его.
– А-апчхи, а-апчхи, как же пыльны жилища старых муфлей, – зачихалась и замахала лапками Лапочка. Лифон было потянулся к печке, но Лапочка предусмотрительно остановила его: – Глупышец, печку топить нельзя. Увидят дым и изгонят.
– Жалко, – пробурчал Лифон и присел возле печки. – Но и так тут теплее. Это славно.
Печь была остывшей, но в заброшенном жилище сохранилось тепло, словно кто-то совсем недавно ее протопил и исчез. Лифон скинул потертый плащ и бездонную торбу, что-то грохнуло об пол. Лапочка не обратила внимания, она искала еще свечей, и спустя минуту ее поиски привели к успеху. В старом комоде свечей было – будь здоров муфель. Муфлишка зажгла сразу несколько.
– Не согреют, но светлее станет. А когда светлее в комнате, и в душе чуть легче. Это я знаю наверняка, – довольная своим метким высказыванием, Лапочка сложила лапки и уселась напротив Лифона.
– Хорошо тут. Скатерочки, салфеточки вон, картинки разные, – сказал Лифон, осматривая осветившуюся комнатку.
– Да, – подтвердила Лапочка, – бабуша Круль знаменитая умелица и рукодельница. И художница, – она глубоко вздохнула.
– Мудреная она, бабуша Круль эта. А вот эта прекрасная муфлишка на круглой картинке, это не ты, Лапочка?
Лапочка присмотрелась и помотала головой.
– Не смеши мои прекрасные сапожки, – поджала она губки и подняла глазки в потолок, на который снова повыползали и уставились своими бусинками-глазами мелкие крестовики. – Ой, крестовики. До икоты их не люблю.
– И мне они не по нутру. Лапочка, а коли бабуша Круль, пришаркает, а тут я? Чего тогда делать?
Лапочка взглянула на Лифона, словно впервые его видела.
– Было бы хорошо, если бы она появилась. Бедняжечка бабуша Круль пропала. Нет ее как нет. – Лапочка подошла к двери, прислушалась, убедилась, что на улице тишина, и заговорила шепотом: – Всей деревней искали, но как ушла, так и не возвернулась. Ты разве не знаешь, муфли стали пропадать? Целые деревни стали гибнуть, думать больно и даже говорить не хочется. Хочется только плакать.
– Все из-за Черного Хобота? – оглянулся вокруг себя Лифон, и на его лице остались только огромные глаза, как у крестовиков, что подслушивали их из коконов – выпуклые глаза-линзы.
– Молчи, молчи об этом, – замахала на него лапками Лапочка. – Не нужно о нем говорить. Не хочу темных бабочек снов, а они всегда прилетают после плохой еды и дурных разговоров.
– Молчи не молчи, – с видимым испугом продолжил Лифон, – о нем все только и говорят.
– Вот и вразуми меня, – сощурила глаза Лапочка и подошла вплотную к Лифону, – как ты прошел все Многомирье? Опасности сейчас за каждым кустом. Как… – Лапочка осеклась и присмотрелась к Лифону. – Ты так напугался?
– Нет. Чего бы?
– Странно мне. А почему вдруг такой пятнистый?
В свете многочисленных свечей, которые разгорелись и хорошо осветили и комнатку, и кроватку с горой серых от пыли одеял, и углы в паутине, Лапочка заметила, что шерстка Лифона не равномерно фиолетовая, а вся в серых пятнах. Лифон осмотрел себя и пожалел, что скинул верхнюю одежду.
– Скажешь то ж. Болотная грязь виной. Сама заметила, как воняю. Мне бы обмыться и покушать. От таких разговоров в животе урчит. Еда тут есть? Или тут все нарисованное?
Лифон начал рыскать между рисунками в рамочках, заглядывать внутрь диковинной живой посуды, которая славилась на все Многомирье, отворять дверцы кухонных шкафчиков и комода. Лапочка с подозрением следила за ним.
– Все ж ты пятнистый какой-то. Странно, странно, – рассматривала она Лифона, что открывал шкафчик за шкафчиком, и, наконец, не выдержала и решила остудить пыл голодного муфля. – Это невоспитанно, в чужом доме без спросу хозяйки рыскать!
– Ага! Не то, что селить грязного чужого муфля в чужом жилище? – хихикнул Лифон и тут же пожалел о своем промахе. Лапочка надула губки, но пока она искала в своей разумной головке, что бы ответить наглецу, Лифон лихо исправил оплошность. – Лапочка, веришь? Даже сама бабуша Круль приютила бы странника. Такая ж добрая, как и ты. Я не только о Черном Хоботе слыхивал. И о бабуше Круль все знают. Ага, – Лифон махнул в сторону паутины. – Я ел из ее посуды. В каждой деревне есть ее кружки да тарелки. Бабуша Круль та, что рисует все странное такое. Она?
– Да, – подтвердила уверенно Лапочка.
– Так она и тебя рисовала, я видал у Хомиша в оранжерее. – Лифон вправду углядел как-то рисунок в ящичке рабочего стола, по своему обыкновению сунув нос, куда не полагается совать носы добрым муфлям, и вволю потом понасмешничал над другом.
Губы Лапочки разжались, и глаза перестали метать искры. Лесть сделала свое дело. Лапочка вновь растаяла.
– Если б не ягоды непечалиуса, – прищурившись, ответила она, – уже б обиделась. Но, к твоему счастью, я съела их много, поэтому тебе повезло. Ягоды непечалиуса вкусные даже замороженные, так хрустят на зубах. И я после них добрею.
