При этом застывшие глаза его преподобия метнули укоризненный взор на съежившегося на скамейке ветерана испанской войны.
– Я могу здесь повторить только то, о чем нам твердят церковь, нравственные принципы и простой здравый смысл.
Здесь высказывалось недовольство по поводу завещания м-ра Томаса Гирна, так как львиная часть наследства приходится на долю ос… (его преподобие быстро поправился) существа, во многих отношениях отличающегося от нас. Законный наследник м-ра Гирна не является членом человеческого общества.
Сейчас меня занимает вопрос, какое решение мог бы вынести по этому делу суд церкви.
Евангелие, стоящее выше всякого писаного и неписаного права, – чего вы, ваше превосходительство, конечно, не станете отрицать – не оставляет нам ни малейшей возможности оспаривать завещание покойного м-ра Гирна. Ведь наш бог и спаситель страдал на земле не только ради искупления наших грехов, но и ради спасения всякой твари, живущей на земле.
Вот почему в средние века, когда христианская добродетель стояла гораздо выше, чем в настоящее время, и истинная вера еще не была, как ныне, мишенью для издевательства и насмешек, вот почему тогда каждая живая тварь как в гражданском, так и в уголовном суде считалась ответственной за свои поступки.
Ваше превосходительство, в доказательство я мог бы сослаться на целый ряд процессов во Франции, где полевым мышам было предъявлено обвинение в порче крестьянских урожаев.
Я могу сослаться еще и на другой процесс, где инквизиция выставила против петуха обвинение в еретичестве за то, что он снес куриное яйцо. Церковь прокляла петуха и передала его светским судьям, приведшим в исполнение приговор. Его сожгли на костре.
Я знаю, что мои доказательства не имеют большого значения в глазах представителей новых, якобы научных, теорий эволюции (при этом его преподобие Меррик далеко не доброжелательно покосился в сторону пастора Ландиса).
Но я утверждаю, что наши предки знали, что творили.
Поэтому я полагаю, что если полевая мышь несла ответственность перед гражданским судом, если петух, нарушивший божественный закон, должен был понести заслуженное наказание в уголовном суде, то то же самое могло бы случиться и с каждым другим живым существом, в том числе и с отпрыском рода asinus americanus.
Но кто подвержен небесной и земной каре, тот становится участником и небесной милости.
Святой Франциск Ассизский назвал коров и быков «братьями и сестрами во Христе».
Вот почему я прошу вас, ваше превосходительство, от глубины своей души, чтобы вы вынесли справедливое решение по делу нашего брата во Христе – Дицци, и думаю, что никого из здесь присутствующих эти слова не обидят, так как мы все созданы по образу и подобию божьему.
Этого требует небесная и земная справедливость.
Для всех было очевидно, что судья был сильно растроган горячей речью его преподобия Меррика.
После этого взял слово доктор теологии Веньямин Ландис. Как модернист и свободомыслящий клерикал, доктор Ландис стоял всегда за полную согласованность церкви и науки. Вот почему никак нельзя было ожидать, что он будет ссылаться на священное писание и каноническое право.
Доктор Ландис подошел к вопросу с диаметрально противоположной стороны.
Он говорил:
– К тому, что высказано его преподобием Мерриком относительно евангелия и канонического права, я ничего не имею прибавить, но я осмеливаюсь утверждать, что, несмотря на все различие наших взглядов в теологических вопросах, не может быть и речи о каком-нибудь разногласии между нами в деле, касающемся завещания Томаса Гирна.
Его преподобие Меррик блестящим образом доказал, что Дицци имеет точно такое же право на небесную милость, как и двуногие существа.
Если же эта строго каноническая точка зрения для людей, привыкших мыслить в рамках строгого рационализма, недостаточно убедительна, то пусть мне будет разрешено добавить несколько слов:
Теория эволюции предполагает, что мы происходим от человекоподобной обезьяны. Следовательно, мы находимся в родственной связи с африканской гориллой и мандриллом с Суматры.
Если же такие двуногие, как горилла и шимпанзе, являются нашими праотцами, почему Дицци не может быть нашим троюродным братом? А между тем, еще более дальние родственники, согласно законам этой страны, не лишаются права на наследство.
И еще последнее возражение – здесь я коснусь морали и общественного блага. Если имущество м-ра Гирна унаследует Дицци, то, во-первых, оно не распылится, а останется в ведении единой воли, и, во-вторых, – что является самым главным, – не будет использовано для безнравственных и антисоциальных целей.
Гарантией в этом случае является личность наследника, исключающая возможность непроизводительной растраты капитала или использования миллионов для преступной пропаганды.
Можете быть уверены, ваше превосходительство, что никому не удастся сделать Дицци приверженцем коммунизма.
Еще менее нам угрожает опасность, что Дицци после получения этих миллионов переедет в Европу и обогатит там чужие столицы американским золотом.
Дицци не похож на тех счастливых наследников американских миллионов, которые растрачивают свои богатства в увеселительных заведениях и игорных притонах Европы.
Еще менее того Дицци напоминает американских наследников, тратящих миллионы долларов на позолоту поблекших европейских гербов.
Это попало не в бровь, а прямо в глаз.
Артистки без ангажемента покраснели до самых волос.
Судья бросил в их сторону сердитый взгляд и откашлялся.
Надо сказать, что судью всегда доводили до белого каления ежедневные сообщения в газетах о свадьбах американских миллионерш с европейскими аристократами. Несмотря на то, что последний аргумент доктора Ландиса не имел особенного юридического значения, эффект был колоссальный.
Все, что последовало потом, по сравнению с эти уже не имело большого значения.
Завещание Томаса Гирна было утверждено, и Дицци сделался первым из числа себе подобных членом семьи финансовых магнатов Нового Света.
VII. Как Дицци стал шефом
– Джентльмены, – обратился инженер Робур к четырем главным директорам предприятий Гирна. – Покойный м-р Гирн оказал мне свое доверие тем, что он со мной неоднократно обсуждал судьбу своего будущего наследника.
Самые знаменитые адвокаты страны приглашались на совещания, в которых я имел честь принимать участие.
Все было предусмотрено до мельчайших деталей.
Как вам известно, покойный не отличался слишком большим оптимизмом по отношению к моральным качествам человеческой души. Он часто говорил: – Я предполагаю, что каждый человек негодяй. Он должен доказать мне противное, прежде чем я ему поверю. Если ему это удастся, тем больше будет моя радость. Мне кажется, что так лучше, чем считать людей ангелами, а потом ежедневно испытывать разочарование. Если нужно выбирать между двумя разочарованиями, то я предпочитаю положительные переживания отрицательным.
Вы, конечно, не станете отрицать, что целесообразность этой точки зрения вполне соответствует блестящим деловым способностям покойного.
Исходя из этой точки зрения (прошу и вас также рассматривать вопрос с чисто деловой стороны), мы даже допустили возможность покушения на драгоценную жизнь Дицци, так как после его смерти все предприятия должны были перейти во владение служащих.
Но, по зрелом размышлении, нам это показалось невероятным, так как здесь дело шло о членах центрального правления предприятий Гирна. Чтобы решиться на такой шаг, они должны были бы стать коммунистами.
Ведь – прошу не забывать – после смерти Дицци каждый служащий в предприятиях покойного получает в наследство равную долю и равное право голоса.
Это значит: если Дицци умрет – да сохранит его бог – то у нынешней администрации будет столько же шансов на переизбрание, как у северного полюса на превращение в тропический курорт.
Итак, покойный м-р Гирн и участник устраиваемых им совещаний могли относиться скептически ко всему на свете, но только не к стоящей выше всякого подозрения лояльности правления. Не интересы Дицци, а ваши собственные интересы требуют, чтобы вы охраняли здоровье Дицци пуще глаза.
Считаю излишним останавливаться на том – вам это и так известно – что со времени утверждения завещания все рабочие наших предприятий проявляют крайнее недовольство.
Ясно, что в данном случае мы имеем дело с вредной пропагандой, по всей вероятности, иностранного происхождения.
Эти агитаторы приложили все усилия, чтобы скомпрометировать социальный строй нашей страны в глазах наших рабочих, набрасывая при этом тень на лиц, составляющих ядро американского промышленного союза и содействующих его процветанию. Ясно также, что создавшееся положение способствует некоторому успеху этой агитации.
Во время известного «нефтяного скандала», разыгравшегося четверть века тому назад, агитаторы такого же точно сорта занимались систематическим колебанием основ нашей страны и всячески поносили нашего президента и членов его кабинета.
Они порицали, например, президента Кулиджа за его молчаливость и старались доказать, что не всякий глухонемой должен быть непременно очень умным человеком.
Ведь известно, что глухонемые самые молчаливые люди. Обсуждая действия морского министра Денби, они решили, что только преступник или дурак способен, не прочитав, подписать соглашение, передающее миллионное народное имущество в частные руки. Но ни в том, ни в другом случае его нельзя считать подходящим человеком для управления государством.
Но особенно сильно досталось министру юстиции Догерти – а между тем его лояльность по меньшей мере равна вашей – его обвинили в целом ряде позорных преступлений, начиная со взяток и кончая неосторожным употреблением алкогольных напитков. Принимая все это во внимание, они выражали полную готовность предоставить ему бесплатную квартиру и стол в одном из американских исправительных домов. Они даже готовы были считать его терпимым в качестве предводителя контрабандистов, занимающихся доставкой алкоголя, но решительно отказывались признать его распорядителем судеб нашей страны.
Стоит ли после этого распространяться о политической бессовестности таких элементов?
Надеюсь, вы мне простите этот маленький исторический обзор – мне он был нужен для сравнения. В настоящее время положение до того обострилось, что внушает опасения, так как, к сожалению, приспособляемость масс имеет также свои границы.
Массы могут смеяться, когда место президента занимает пешка, глупец, за спиной которого виднеется чужая рука, дергающая его за веревочку.
Массы могут возмущаться, если вор, продажный трус и пьяница занимает пост блюстителя справедливости.
Эти же массы могут гореть негодованием (но чаша их терпения еще не переполнится), если вся государственная машина пропитана насквозь ядом, отравлена патриотической ложью, повседневным мелким и крупным взяточничеством, моральной проституцией, охватывающей всех до единого, начиная с лица, стоящего во главе страны, и кончая последним полисменом. Все это не мешает толпе во всю глотку петь национальный гимн и при виде американского флага проливать крокодиловы слезы.
Уж такова человеческая природа. Массы все простят, так как они имеют дело все-таки с людьми, хотя и пропитанными насквозь людскими слабостями и пороками.
Но положение Дицци гораздо хуже.
Дицци, в честности которого не может быть сомнения, бескорыстие которого ярко доказано случаем с Томасом Гирном, Дицци, никогда не бравший в рот ни одного спиртного напитка; Дицци – единственный честный парень в нашей стране, – этот Дицци находится в гораздо худшем положении. Потому что он осел.
Этого не хотят простить ему люди.
Не потому, что он глупее их. Кто вообще выдумал и доказал, что ослы самые глупые животные?
Нет. Только потому, что Дицци не такой, как они.
Если американские законодатели не могут простить китайцам их желтой кожи, если американские патриоты допытываются, не происходит ли кто-нибудь в седьмом колене от мулата, то как же рабочие могут простить Дицци его хвост и его пышную шерсть? Хотя наших рабочих и нельзя назвать патриотами в нашем смысле этого слова, все-таки они сочтут ниже своего достоинства работать для явного осла. Они считают, что завещание Томаса Гирна является самым ярким выражением капиталистического строя. Они убеждены, что подобное завещание возможно только при современном порядке имущественных отношений. Наши рабочие не до такой степени, как мы, находятся под влиянием деловых спекуляций, они, как все революционеры, фантазеры, и готовы, следовательно, во имя нового общественного строя принести в жертву свои личные интересы.
– Джентльмены, я вас предупреждаю, что выйти победителем из создавшегося положения можно только при помощи величайшей осторожности, предусмотрительности и при единодушном старании с нашей стороны, а для этого существует лишь один путь.
Вы должны стереть всякую границу между Дицци, нынешним главой предприятий Гирна, и собой как представителями двуногих существ.
Авторитет Дицци вы должны поднять до недосягаемой высоты. Если во времена Тутанхамена почитали белого быка, если евреи ветхого завета преклонялись перед золотым тельцом, то почему бы вам не признать авторитета золотого осла?
Я допускаю, сначала это будет нелегко, но на свете нет ничего невозможного. Деловые люди всегда найдут какую-нибудь окольную дорогу.
А вы, господа, деловые люди, – кончил инженер Робур.
Четыре директора предприятий Гирна погрузились на некоторое время в глубокое молчание.
Потом заговорил самый старший – мистер Стивен Росс (худое морщинистое лицо на длинной шее журавля, только что проглотившего картошку):
– Мы постараемся, мистер Робур.
Больше они ничего не сказали и разошлись.
VIII. Как Дицци стал джентльменом, вел коммерческие дела, ел артишоки и т. д
М-р Стивен Росс, мигая глазами, исследовал золотой кончик автоматического пера, желая узнать, не застряло ли там что-нибудь. Потом он успокоился на этот счет; аккуратно прикрутил крышку, сунул в боковой карман ручку и сказал:
– Вы действительно хотите меня уверить, что нет людей, желающих занять должность домашней прислуги и личного секретаря нашего шефа? Мистер Уингль, этого не может быть.
Мистер Уингль, к которому обращался принципал, поклонился в знак согласия с достоинством крысы, принявшей человеческий облик.
Мистер Уингль и был, в сущности, крысой, хотя он занимал в предприятиях Гирна пост заведующего публикациями и рекламного агента.
– К сожалению, это так. Мне удалось найти людей только для замещения низших должностей, но никто не предложил своих услуг для исполнения обязанностей личного секретаря. А метрдотелем изъявил согласие быть один доисторический старичок, совершенно разорившийся человек – некий Огара.
– Возьмите его, хотя бы на время. Нужно прорвать плотину…
– Хорошо, я его возьму.
– Чем вы это объясняете?
М-р Уингль боязливо покосился на директора.
– Тем… я не знаю (пауза), может быть, они боятся. Может быть, они думают, что это очень ответственная служба, требующая большого навыка.
– Уингль, не говорите чепухи. Так говорят только глупцы или сумасшедшие. В мире не найдется более легкой и лучше оплачиваемой должности.
М-р Уингль вздохнул.
– Например, личная корреспонденция. На каком языке ее нужно будет вести? Я уже говорил с мистером Вудстоком, выдающимся специалистом по полинезийскому языковедению, и просил его рекомендовать нам одного из своих слушателей. Но он отказался. Да, решительным образом отказался.
– В чем дело? – перебил его подозрительно и строго мистер Росс. – Вы чего-то недоговариваете?
Пристыженный мистер Уингль опустил голову и отвечал медленно, подыскивая подходящие выражения и не спуская глаз с замочной скважины письменного стола. Он чувствовал себя обиженным.
– Мистер Вудсток усмотрел в моей просьбе неуважение к его профессии. Он сказал, что только мое полное невежество является объяснением того, что я…
– Что вы…
– … думал будто студенты профессора Вудстока могли бы понимать нашего шефа лучше, чем мы…
– Ваш Вудсток, правда, профессор, но он дурак, – при этих словах мистер Росс сердито повернулся на своем конторском кресле.
– Пожалуйста, запомните одно – что никто не требует невозможного. Все чего мы требуем от будущего служебного персонала – это уменья держать, гм, умения владеть собою, э…м… серьезности… и уважения. Да, уважения прежде всего. Они должны понимать, с кем имеют дело.
– Вот этого-то именно они и не понимают, – сказал печально мистер Уингль.
– К черту! Мы их научим понимать! – и мистер Росс ударил по столу кулаком.
– Делайте, как хотите, но наберите служебный персонал. Пусть он будет красным, черным, коричневым или желтым, но чтобы к завтрашнему дню он был набран. И берите этого Огара.
– Хорошо, я сделаю, что будет возможно.
