Слова

упало тело в блуда вертеп,

споткнувшись о закон глагола,

как правда, непристоен, гол он,

и вот он

я

в чужом стану,

уже покинувший страну,

хоть мысленно и неучтиво

облагороженный мотивом

бежать от инородных мыслей

средь тысяч букв и сотен чисел,

аршином взмыля каждый шаг,

мембраной легкого дыша,

одной-единственной дышавшей,

бежавшей

от всего,

кричавшей;

прокрикан небосвод до йоты

одной разжавшей связки нотой,

как жернов позвонка скрипевшей,

истребовав себя,

испевши,

летев,

упала где-то взаморь;

мой голос в пляске пальцев замер…

Весь мир

закатом

багровел,

пылая,

дулся

боговер,

и, выси щупая,

костер

на мили миль

в тоске простер.

Я не уйду,

и в сердца крипте

когда-нибудь

построчным скрипом

в послезаветном мире новом

воскресну я,

воскресну снова…

***

Обухом рифмы двенадцатисложным

ударил поэзию-дуру.

Дали

как за убийство – покуда можно

за цензуру.

Об этом

никто

никогда

не напишет

без опаски, без риска,

вот кто я,

вызволяющий поднебесье сибирское

из дебрей секвойи.

Миллионно пролистанный,

социально освистанный

за это –

слишком много истины

декабристой

в куплетах!

Последовали за мной

холодной зимой

два тяжких груза:

жена моя – муза

и рифма –

строкой…

Рельсовым набатом,

звуком вагонных колец

утекла безвозвратно,

конец…

***

Я полутень

и кто-то полу,

прибитый трехкубовым к полу,

варил на плахе краску дня я,

а сердце,

мысли просклоняя,

уже готовилось к развязке,

и кровь,

приняв иную вязкость,

по мокровениям заерзав,

учило пульс мой ритму Морзе;

я полутень

и кто-то полу,

уже распластанный по полу…

Свисает выше локтя стяг,

и жизнь в абсциссных плоскостях…

***

Мои худые вены,

простите вы,

как флейта,

вдоль исколоты,

игла – подруга тетивы,

с*ка бестолковая.

Шаткими натянута нервами,

наугад

влекома,

летит, не видя