– Я же сказал, что могу сейчас, в чем дело? – он потянулся к двери, чтобы закрыть, она резко отняла от нее руку. – Тебе нужны данные из колодца? Я ничего не соврал, там все так, как было. Это зверь, как куница. У него схроны.
– А то, что они по порядку идут? – и добавила тихо. – Не значит, что он умеет считать?
Северин помолчал пару секунд. Опустил глаза.
– Мы не знаем, сколько мы не нашли, Лидия.
Промолчала уже волшебница.
– Я никогда не буду уверен, что нахожу все, что они делают. Будь то звери или люди. – взгляд его тянулся к ней. – Это твоя первая работа, ты еще видишь только то, что есть, когда как важнее всего то, чего не хватает. Все будет хорошо. Я подумаю над твоими словами. Что ты еще хотела узнать?
Ей коптило лицо, круглый лоб потемнел вертикальной чертой.
– Про деревья. Они разные, но мне кажется, они связаны. Может быть, темной магией. Я не понимаю. Мне не дает это покоя.
– С этим, прости, я помочь, считай, не могу: для меня все деревья – палки. Скажи Андрею. Он много что видел за его-то жизнь.
– Жизни. – положила она пальцы на переносицу. – Я была у него, он сказал ждать до понедельника.
– Хорошо, я спрошу.
Что значило, что Северин сам все найдет, потому что Андрей априорно уже его послал, и оба это знали.
– Спасибо.
Северин открыл дверь, уже готовый прощаться.
– Мне правда еще раз очень жаль, Северин, – сказала она быстро.
Он закрыл глаза, угол рта полез вправо.
– Не надо, все нормально.
“Вранье” – молчала она.
– Лидя, это пустяки. – мягко потянул он на себя железную дверь. – До скорого.
Всю лестницу в Черный он пробежал, пиная острыми коленями воздух. Будь его воля, он бы его заколол. Маг улыбнулся доске объявлений, чуть замедлился в коридоре, вздохнул полными легкими родной, чуть сырой запах Черного. Зашел на кухню, настолько стилизованную под дачную, что по ту сторону деревянной рамы окна в вагонке стены, холодный свет шел от цветущей в тумане сливы. Он снял куртку, нырнул в кроксы и халат. Следующий долгий час Северин мыл, оттирал, отскабливал, отковыривал, откусывал, помешивал, пробовал, сливал, заменял, подвешивал, подкручивал, и когда его мысли начали, наконец, собираться в слова, он начал говорить сам с собой.
– Нет, мне просто интересно, мне, правда, интересно, – сказал Северин колбе с розовым вихрем на магнитной мешалке, – сколько и каким образом в эру чудовищ убили женщин, не испытывавших стыда из-за отказа в близости, чтобы он вот так крепко сидел в мозгах у женщин выживших? – он щелкнул пальцами по раме зеленого стекла, и то мгновенно свернулось в шар, который тот бросил в холодильник. – Каждый раз, когда я к ней обращаюсь, смотрю на нее или упоминаю в разговоре с третьими лицами, ей кажется, что я себя истязаю. И из-за этого ей стыдно. Мне нельзя упрекать ее, хвалить, оставлять ей подношения, передавать послания и вообще как-либо выделять ее, чтобы не вызвать у нее раздражение. Мило, да? – спросил он у раскаленной до цвета ее волос конфорки. – То есть, она ответственна за мое желание, она ответственна за мое несчастье. Хотя, даже не так: ответственна за мою радость, которую я рассчитывал получить от нее. – Занавесь упала с зеркала без отражения, Северин с асфальтово-серой пробиркой в руках посмотрел в пустоту. – А, напомните, пожалуйста, кто я ей такой? Ах да, я тот, кто год назад, подошел к ней после работы, улыбнулся вот так, кривенько, как обычно, и сказал: “Лидия, хочешь, я украду тебя в Петербург? Сегодня. Сейчас”. В город, в котором трижды в год сам Дьявол выходит из реки и снимает с плечей трупы велосипедов… Разве можно после такой мелочи жить дальше? О, ну никак нет! Ей стыдно, что по ней можно было судить, что она согласится, а она этого не сделала, и поэтому виновата и за то, что создала неверное впечатление, и за то, что посмела причинить боль! – он занавесил зеркало обратно. Пробирка стала прозрачной, он вылил ее содержимое в раковину, вместо того, чтобы вылить в стоящую у его локтя кастрюлю. – И самое прекрасное, что только она так считает.
Северин открыл дверь вивария.
– А теперь мы идем дальше. Если она ощущает свою вину, она ощущает от меня реальность мести. Ущерб за ущерб. Моя возможность совершить с ней то, что она считает таким же болезненным, как и ее отказ. – в стекло террариума со всей дури влетел сине-желтый варан. Северин открыл дверцу и попшикал в него из пульверизатора. – Ну и, конечно, мне не простят, что я темный маг и способен на все. На все возможное зло. Разве можно судить ее строго за такой предрассудок? Даже у самых сладких существ есть потребность… – показал он язык черноротой змее. – Я даже знаю как это будет: однажды, я посмотрю на нее, как обычно, ничего не имея ввиду, ничего не подозревая, глазки ее побегут по мне вместо того, чтобы побежать прочь. Я, в ответ, естественно, ушки навострю и услышу тихое такое, пошлое: "отомсти мне, Северин. Отомсти мне, мальчик мой, как можно скорее, прямо сейчас". – Из пульверизатора вышел серый дым, успокоивший жужжание в микроулье. – Так вот ее отказ: это обратиться невидимкой и лечь в ее кровать, – он залез голыми руками в москитную сетку и поселил вылупившегося графиума от прочих куколок в банку из под корнишонов, – это посыпать уничтожителем границ ступени и целовать ее затылок, пока ее туфли увязают на полпути наверх, – он бросил новую втулку от бумаги песчанкам, те тут же на ее напали – и, абсолютным финалистом этого парада является идея подселить ей достаточное безумие, которое заставит ее схватить меня за лацканы этого славного белого халата и залезть языком прямо мне в рот. – Северин посмотрел на потолок, пригладил мятый край своего наряда. – Удивительно, что в ее фантазиях я дьявольски изобретателен. Учитывая то, что я практически не мыслю так, как мыслят те, кто такое придумывает, это просто волшебно. – Клетка с вороном. Северин достал из ящика внизу горсть парализованных хомячков. – Она боится того, чего во мне нет, и считает это идеальным ответом на то, чего на самом деле, нет у нее. Знала бы она, эх, знала бы она, как далека от… меня. – Ворон, моргая серыми перепонками, глотал ужин. – А может действительно как-нибудь поцеловать ее в грудь, между ними, а потом стереть память и поцеловать снова?
– Впервые за три часа твоих бредней слышу мысль темного мага. – сказал ворон женским голосом. – Мечнику нравится женщина. Мечник колдует. Мечник получает желаемое.
Северин улыбнулся. Он смотрел отнюдь не на птицу, а, скорее, сквозь нее.
– Тень Игоревна, вылезайте скорее!
Ворон опустился на изгаженное дно клетки, спрятал голову в крылья. На стене за ним, проклюнулась черная точка, которая вышла из стены тонкой спицей, упала на стену отрезком, извернулась восьмиугольником, края того сжались, и из стены выполз пятиметровый восьмигранный шнур, учившийся на клетку.
– Может быть я слишком давно пятимерное бессмертное существо, но, милый мой мальчик, когда я была женщиной, мне и в голову не приходило, что я могу быть хоть в чем-то виновата перед вашим мелочным и диким полом.
Правое ухо его снова притянуло к себе рот.
– Ты Паж дома Монет, а до этого урожденная темная ведьма. А она из тех, кто ничего из Дел Тьмы не видел, и, я надеюсь, никогда не увидит. От этого она только и может, что нас бояться. Как мне быть?
– Предлагаю тебе начать себя избивать, Северин. – без промедления ответила Тень Игоревна.
Подросток усмехнулся.
– Плетка семихвостка и на каждый хлыст по семь узелков? Ну да, тогда у меня вообще все пройдет. И сердце, и живот…
– И прыщи. – добавила она. – Ведь сам на все знаешь ответ, и зачем я только тебе понадобилась?
– Люблю поговорить с теми, кто не фонит мыслями. – разогнул он углы коленей. – А на самом деле, я тут закончил. Мне бы в начерталке попрактиковаться.
Шнурок пропустил по всей длине фиолетовые искры.
– Это я люблю, это пожалуйста. Мелок? Уголек? Правая? Левая?
Северин закрыл дверь вивария. Тень Игоревна оперлась на землю тремя тонкими иглами.
– Мне мел как-то спокойнее. – сказал подросток. – Можно попробовать симметрические и зеркалки.
– Зеркалки на угле проще.
Следующая дверь за виварием – начертательная: стены пол и потолок – все из полированного ореха и благородно предоставлено к услугам тех, кому лень учить страницы заклинаний на очередном вымершем языке, а потом петь их по три часа без права на ошибку. Сейчас стены на две трети высоты были заполнены мело-угольной зеркалкой, с симметричным сердцем, повторенным в точности на потолке. Майский взорвался проклятиями.
– Андрей не убирает за собой в принципе? Чтоб у него отсохло. Дома убираюсь, здесь убираюсь, в машине убираюсь. Как хворост сухой хрустеть будет. Нашел уборщицу! – плюнул он. – Никакой помощи в этом дурдоме. – Северин был уже в соседней с начертательной кладовке, с влажной тряпочкой в руке.
– Стой, малыш! – остудила его бесконечная ведьма. – Ты сначала посмотри, что это. Может, это тебе… – и после короткой паузы, в своем излюбленном тоне, по которому было понятно, что урок начался, Тень Игоревна сказала: “И, может, это совсем не Андрей…”
Северин отложил тряпочку, смягчился, Тень Игоревна протянула ему одну из своих иголочек. Не робея, он взял у трехмерной проекции бесконечной Тени Игоревны на эту реальность одну из ножек, указал на самый край зеркальной последовательности, который представлял собой пару ровных угольных рельс с меловыми кривыми шпалами. Ткнул в одну из тысячи тильдоподобных белых закорючек.
– Полулемниската.
– Точнее, пожалуйста.
– Нижняя, стабилизация за счет пространства.
– А почему нижняя?
– Ну потому что ось слева, левая половинка полулемнискаты вниз смотрит, значит, при прохождении момент вниз, а компенсаторный из пространства вверх, и как раз в этот момент половинка поворачивает наверх, сливаясь с компенсаторным и уходит в рельсу, а рельса идет в центр.
– А что в центре?
– Ну, видать, целевой контур.
– А о чем он?
Северин подошел к округлой границе симметричной на полу и потолке части.
– Что не заходишь? – поддела Тень Игоревна.
– Ну, как. – улыбнулся он.
– Опять без защитных чар ходишь?
– Как я буду защищать себя от того, чем хочу владеть?
– Ты серьезно?
– Да.
– Надеюсь, ты сейчас прикалываешься. – сказала Тень Игоревна, ее проекция поерзала по полу.
– Если бы… – протянул он.
– Знаешь, я не думаю, что я хочу твоего восхождения. Честно.
– Спасибо за честность. Хочешь знать, чего именно ты не хочешь?
– О чем может мечтать Мечник? – холодно проныла ведьма. – Только о мировой войне.
– О, как ты догадалась? – Северин обнялся с переливающейся черным агатом иглой, улыбнулся. – Я бы устроил мировую войну, моя дорогая. Страшную, как все войны. – он закрыл глаза. – С белыми горами мужских черепов. Но посрывает их с тел не взрывами бомб, не очередью свинцовых семян, и даже не огнем преисподней… Это будет война одной ночи, когда в сумрак каждого алькова, тихо-тихо и скромно-скромно, как всегда, пожалует жена со своим любимым ножом, и за одни только сутки вся Земля распустится в розах, а небо рассыпется в Волопасах, и я, там, цитриновым светом звезд посмотрю на них, на женщин: на моих прекрасных убийц, на моих королев, на отстоявших остротой шипов право на мед лепестков и каждодневный блеск студеной росы. На восставших ради самих себя и меня. Посмотрю сверху вниз. Любящий, как король.
– И через сколько лет твоего правления человечество вымрет?
– Ах, – Северин открыл глаза, – оно и так вымрет, разве нет?
– А если это неправда?
– В это верит слишком много сильных людей, чтобы это внезапно стало неправдой.
– Ты темный волшебник.
– Так точно. Поэтому, я не строю чары защиты. Такие, как я, выносят все, включая волны, за счет врожденного резерва, а если эта прелесть – показал он на пол – для разворота требует энергии больше, чем в моем резерве, она использует мою магию жизни, и я мгновенно, совершенно точно, безусловно, окочурюсь.
– То есть ты не защищаешься даже от волн?
– Да не то чтобы это было как-то больно…
– Маньяк. – с чувством заявил шнурок. – Мы отвлеклись. Что делает контур?
– А, ой. Ой-ой-ой. – расплылся Северин в улыбке. – Это контур на твой день рождения!
– Как видишь, сердечко оптимальное и все на Мечах, так что тебе будет удобно им управлять. Рельсы же я сделала зеркальными, но мне кажется, что ты сможешь сделать асимметричный дендроид.
– Да, у меня всегда с него как-то проще черпать, ну и, в отличие от рельс, на него можно интергум-знак вешать, а это мечевой знак, он у тебя и в круге есть, кстати, только в неявной форме.
– У меня? Покажи!
Северин указал иглой на пустое место, между двумя сливающимися к центру, черными извилистыми линиями и это пустое место было похоже на известный людям знак интеграла: изящно вытянутая латинская "S".
– Точно, он. Но не переборщи, он в обе стороны работает. Тебе нужен перерыв на что-то человеческое? – спросила Тень Игоревна. Северин тут же отпустил иглу.
– О, да!
– Сколько?
– Час.
– Хорошо, как вернешься, попробуем эту вещь, посмотрим, работает ли вообще.
С этими словами Тень Игоревна и загнулась сотней параллельных рельс, упала на пол и исчезла. Северин посмотрел на часы: рабочий день закончился полчаса назад.
Не останавливаясь ни на секунду, влекомый искрами и огнем известной каждому нецелованному юноше мотивации, уже разведя порядочный пожар и подняв все мурашки на тощем теле, Северин поднялся в Белый, будто уже стал королем. Разрушенные стены и ключи от города, серый дым ее тонких губ и слеза ее голубых глаз. Грядет славный конец порно-фанатичной эпохи, волна набросится на его раскаленные скалы, его пожар затопит, шипя, с криком, на плитах вскипит вода с солью и поднимется к небу белесый пар.
А вот и дверь, и она открыта. Северин дернул на себя ручку.
На полу кабинета Веры Павловны сидела Лидия. Она испугалась его, по обыкновению подняла руки и плечи. Плита. Лед. Дым. Только через долгие две секунды этот серый дым рассеялся и Северин увидел саму Веру Павловну, растянувшуюся своей длинноногой фигурой на полу, со своей безволосой головой на серой юбке волшебницы.
– Ты так ее расстроил результатом аттестации, – сказала Лидия, взгляд ее картинно указывал на без двух глотков пустую бутылку коньяка. В кабинете ощущался острый запах рвоты. – К тому же пятница, вечер, сам понимаешь, она с утра четверга уже всегда пьяная…
Северин только и смог, что прикрыться дверью, ведь прикрыться было необходимо: плиты, пламя, разрушенные города. Было.
– Считаешь, мне не нужно было соглашаться на аттестацию сегодня?
– Считаю, что ты о себе много думаешь. Я просто объясняю, что происходит.
– Прости. Я сбегаю за крассе вассер.
– Да, спасибо.
Северин развернулся на пятках, коридор Белого, нейтральная лестница, родной коридор, кухня, лаборатория, третий холодильник слева, вторая полка, номера 5, 6 и 8.
Крассе вассер – прекрасная или же, дурная вода, состоит из трех простых зелий: “Прозревающий Джо” за номером 6 – полностью купирует действие ароматических веществ в некачественном алкоголе, а также является единственным известным антидотом метанола.
“Песня храбрых” под номером 8 – зелье на основе вулканической пемзы и бравых гимнов, основным эффектом которого является самая осознанная бодрость.
