***
Отцу Серванасу, тогда еще совсем юному послушнику двадцати лет, была доверена непосильная задача. По воскресеньям наплыв прихожан был особенно велик, и к ним в монастырь выстраивались очереди, чтобы пройти помолиться в небольшую часовню. Там же, в небольшом уголке, находилась и исповедальня. Тогда наставник Серванаса то ли заболел, то ли отправился по важному делу в столицу, и исповедовать прихожан пришлось неопытному послушнику, который понимал в этой жизни только, как сажать картошку и драить монастырский пол. Остальные монахи в тот день тоже куда-то разбежались, оставив юношу один на один с мирскими проблемами крестьян. Ох, ну что за темные люди! Мало того что придумывают себе грехи из какой-то ерунды, так еще и приходят, чтобы попросить амулет от сглаза или оберег для домового.
Исповедовав с десяток человек, Серванас ощутил жуткую усталость. Он не знал, что советовать этим людям, они изливали ему такие сложные проблемы, такие неразрешимые конфликты, что тут только мудрый царь царей справится (а может, это непосильно даже ему). В итоге почти всем он отвечал: «Молитесь три раза в день, сделайте пожертвование монастырю, читайте такой-то псалом». Как ни странно, этих пространных рекомендаций всем прихожанам было достаточно. Они искренне благодарили Серванаса, будто юноша только что спас им жизнь. Возможно, в момент обсуждения затруднительной ситуации кому-то из них приходила мысль, как ее разрешить. Потому что только в доме Божьем голова, наконец, светлеет и все становится очевиднее. Советовать что-то мужчинам было проще, чем женщинам. Девицы приходили с двумя вопросами: либо просили Господа послать им хорошего мужа, либо жаловались, что не могут заиметь детей. Что мог знать об этом Серванас? Ничего. Каждой девице и женщине он советовал читать псалмы и верить в то, что желаемое обязательно к ним придет, если они будут целомудренно себя вести.
Почти до вечера уставший от чужих проблем Серванас выслушивал монологи крестьян об их тяжелой жизни и философских вопросах, которые иногда нет-нет да и посещали темные неграмотные головы.
Последней к нему пришла старуха. Серванас помнил эту женщину: она с мужем всегда жила в поместье, знала Черный лес как свои пять пальцев. Кажется, у них была дочь, с которой произошла какая-то нечистая история.
– Святой отец, я согрешила.
– Поведайте свои грехи, и Бог простит вас.
Старуха горько вздохнула.
– Уже полгода прошло, как пропала моя Ингрид. Мы с мужем излазили весь лес, тащили лодку через чащу, чтобы искать ее на отдаленных берегах Лазурного озера. Но ничего, она как сквозь землю провалилась! Я теряю веру в то, что она жива, – тут она закрыла лицо руками и разрыдалась.
Серванас смотрел сквозь решетку исповедальни на закутанную в черный платок женщину, которая всю жизнь отдала земле, пахоте, которая постарела раньше времени на нещадном летнем солнце и которая внезапно лишилась своего простого семейного счастья. Ему стало ее жаль, но понимал, что ничем старухе помочь не в силах.
– Я теряю веру в Господа. Если он есть, то как позволил нечистой силе забрать мою Ингрид?
– Почему вы считаете, что дело в нечистой силе? Что вы имеете в виду?
– Ох, святой отец, все это знают. Просто не говорят. Все старожилы, да и молодежь тоже понимают, что истинный хозяин Черного леса и Лазурного озера – водяной.
Глаза старухи и Серванаса встретились. Никогда еще он не видел на чужом лице столько боли. Серванас опешил, не зная, что ей ответить. Но то, что крестьянка начала говорить про водяного, его не удивило. Ему и не такие небылицы тут рассказывали.
– Я долго думала, – продолжила старуха, – почему именно Ингрид, почему ее притянуло к Черному лесу. И потом, когда увидела этого неотесанного и жуткого парня Густава, который поселился на окраине деревни, который ходил и хвастался всем, что убил в лесу русалку, и показывал всем ее хвост, то все сложилось в моей голове, святой отец.
– Что же у вас сложилось? – у Серванаса перехватило дыхание. Он почувствовал себя ребенком, которому бабушка рассказывает интересную сказку. По сути, так оно и было.
– Водяной забрал себе мою Ингрид, потому что Густав убил его жену.
Сердце у Серванаса отлегло. Он ждал более жестокой и кровавой развязки. А тут какие-то глупые любовные истории, хотя чего еще ждать от убитой горем старухи?
– Так если вашу дочь забрал водяной, значит, она может быть жива?
– Я тоже на это надеюсь. Он забрал ее во время обряда на празднике Святого Урожая, околдовал ее, и она вернулась потом сама к нему. Я часто представляю, что водяной обратил ее в русалку, и они вместе живут в Лазурном озере, просто прячутся ото всех. Пускай хотя бы так, пускай холодной русалкой, но она будет жива. Мне этого достаточно для счастья.
Старуха опять уронила голову на грудь и заплакала. Серванас же пытался вспомнить, с чего началась их исповедь.
– Послушайте, Господь всех любит одинаково. Я уверен, что он не допустил бы для Ингрид плохого конца. Даже если там замешана какая-то нечистая сила, то справедливость обязательно восторжествует; ваш водяной сгинет в пучинах ада, и больше никого не побеспокоит.
Серванас был доволен собой, что смог выдать такую приободряющую речь, причем сам, не обращаясь к писанию. Он уже ждал от старухи слов благодарности и чтобы она, наконец, ушла, а монах мог вернуться к себе в келью, чтобы поесть и отдохнуть. Но вдруг послушник снова встретился взглядом со старухой. Она удивленно смотрела на Серванаса. Зрачки ее расширились, а губы слегла подрагивали, будто бы монах только что сказал настолько крамольную, ужасную вещь, что у старухи не находится слов, чтобы выразить свое возмущение.
– Что вы такое говорите?! – вдруг вскочила она, и если бы не решетка, разделяющая священника и прихожанина в маленькой исповедальне, то набросилась бы на бедного юношу с кулаками. – Что значит «сгинет в пучинах ада»?! Водяной – истинный хозяин наших земель! Только благодаря ему у нас такие урожаи, в лесу растет столько грибов и ягод, а наш скот уже много лет ничем не болеет. Мне жаль мою дочь, у меня сердце разрывается, когда я вспоминаю, как она убежала ночью в Черный лес. Мне обидно, что водяной выбрал именно ее, а не какую-то другую, чужую, девицу. Но не смейте так говорить о хозяине леса! Он может услышать вас, и тогда – неминуемая кара!
Ошарашенный Серванас отодвинулся на краешек лавки, подальше от безумной старухи. Будь он посмелее, то высказался бы в ответ, что церковь не одобряет язычество, а за такие оскорбительные выражения в адрес служителя монашеского ордена можно и запретить впредь являться в часовню. Но Серванас не догадался это сказать, лишь потом, перед сном, лежа у себя в келье, он смог придумать, как нужно было поставить на место эту женщину. Обидно, когда правильные слова не приходят на ум вовремя. В следующий раз он будет мудрее. Что же касается старухи, то, выругавшись, она схватила свои пожитки и ушла. Зачем она приходила, Серванас так и не понял. Раз ей нужна милость и помощь нечисти, то пусть и тащится к своему водяному, где бы он ни был.
Той ночью монах долго думал о последней исповеди, в глубине души он радовался, что принял постриг, что у него никогда не будет подобных неразрешимых проблем с женой и детьми, не нужно будет за них переживать и страдать от потери. Потом он размышлял о таинственном водяном. Понятно, что это просто местная древняя легенда, корни которой уходят в далекое прошлое. Интересно, сколько этому водяному лет? Умеет ли считать, писать? Знает ли сам водяной, что он хозяин леса? Кто дал ему такой титул? Есть ли у него семья? Если была жена, значит, и дети могут быть. А как он вообще выглядит? Есть ли у него руки-ноги, или он похож на огромную рыбу в человеческий рост? Полуспящий разум Серванаса рисовал ему какие-то жуткие и смешные фантазии, где он видел форель с человеческой головой, видел себя на рыбалке, и как к нему на крючок попалась русалка; после ему снилось, что он копает червей для клева, которые у него отбирала старуха, мать Ингрид, а потом он пытался пожарить на огне ту форель с человеческой головой, но она извивалась и выпрыгивала у него из рук. Серванас ругался и топал ногами от злости. Как же хотелось поесть жареной форели!
Утром Серванас действительно проснулся от запаха рыбы. Кто-то из братьев-монахов ходил в лес и наловил целое ведро плотвы.
«Водяной поделился своим скотом», – вдруг подумал Серванас и рассмеялся. В животе грустно заурчало, и он поспешил к заутрене, хотя в тот момент ему гораздо больше хотелось просто сытно поесть, чем стоять за молитвенником.
Прошло уже больше двух недель с визита безумной старухи. Серванас и думать забыл об этой женщине, да и не видел ее потом среди прихожан. Начинался июль, и наступала пора ягодного урожая. Крестьяне собирали клубнику, черешню, ходили неглубоко в лес за ежевикой и дикой земляникой. Серванас видел, как крестьяне набирают огромные корзины ягод и потом консервируют их, варят варенье и гонят настойку. Он подумал, что не отказался бы от подарка к Рождеству, если бы им в монастырь принесли баночку клубничного варенья. Хотя зачем ждать? Его можно и самим сделать. Вооружившись большой корзиной, Серванас отпросился у наставника и направился в Черный лес за ягодами. Местные пообрывали большинство кустов на опушках и по окраине леса, и за добычей пришлось уходить уже глубже. Серванас провел целый день, собирая ягоды, которые он не столько клал в корзинку, сколько отправлял себе в рот. Как же Серванас был счастлив, что его прислали нести Слово Божье в эти сытые земли! Никогда еще он не ел таких вкусных ягод, кисло-сладких, крупных, с мягкой пористой текстурой, их было просто приятно подержать в руках. По правде сказать, он раньше никогда не ел ягод. Его прошлый приход располагался в пустынной малоплодородной местности – вырастить там укроп было непосильной задачей, а уж о ягодах или сахарной свекле и думать нечего.
Серванас нагибался почти под каждый куст, срывая то тут, то там ровные, идеально пропорциональные ягодки. Он объелся до такой степени, что у него разболелся живот, а во рту появился противно-желчный привкус. Серванас подошел к упавшему дереву и уселся рядом с ним на землю, поставив тяжелую корзину с ягодами тут же у ног. Он облокотился о бревно и закрыл глаза. Монах прислушивался к звенящей тишине леса. Изредка где-то кликала птица. Рядом с ним какой-то зверек шуршал в кустах. Давно уже Серванас не испытывал такого душевного умиротворения. Здесь, в лоне природы, в этой завораживающей глуши, поистине девственных лесах, послушник чувствовал себя неотъемлемой его частью. Он больше не принадлежит миру людей, он должен быть здесь: слиться с этим упавшим деревом, отдать ему свои силы, уйти душой в бревно, чтобы возродить из него свежие ростки и вырасти уже новой жизнью – прекрасным могучим деревом, стоять здесь, пустить корни, раздвинуть густой кроной соседние елки и выситься огромным дубом над лесом, простоять триста, нет, пятьсот лет и цвести, цвести, цвести … вечным прекрасным существом, смотреть на суету мира с высоты своих листьев и насмехаться над глупыми проблемами двуногих.
Серванас не заметил, как уснул. Вдруг что-то пробежало по нему, какие-то резвые малюсенькие ножки засеменили у него по плечу, спрыгнули на колени и с шуршанием пропали в кустах. Монах вздрогнул, приподнялся с земли и посмотрел по сторонам.
Холодный пот пробежал по его спине. Солнце ушло за горизонт, в лесу начинало стремительно темнеть. Серванас не понимал, где находится. Он запаниковал. Сначала ринулся назад, но потом понял, что пришел сюда с другого направления. Но с какого? Он потратил время, думая и наворачивая круги около полной ягодной корзины. Куда идти? Как выйти к деревне? А что если он умрет здесь от голода и холода? А что если его укусит змея? Чем быстрее опускалась ночь на чащу, тем страшнее становилось Серванасу дальше оставаться в лесу, не двигаясь ни вперед, ни назад. Да, монахи хватятся его, но когда? После отбоя, уже ночью. Пойдут ли они искать его? А вдруг не пойдут? Подумают, что оно и к лучшему. Серванас только доставлял всем проблем, вдруг братья просто делают вид, что любят его, а на самом деле даже похоронить его с почестями не захотят?
«Я никому не нужен, – он почти готов был расплакаться. – Никто не пойдет меня искать. Я всегда был один и умру один. Даже родители, кто бы они ни были, бросили меня у ворот монастыря в люльке, а значит, не желали меня, хотели от меня избавиться. Братья-монахи наверняка так же ко мне относятся. Я ничтожный, глупый. Пошел нарвать ягод, но теперь заблудился и наверняка не выберусь отсюда».
Серванас накручивал себя, жалея и думая больше о своей жизни, чем о сложившейся ситуации. Холодность рассудка в силу его характера была пока что ему чужда, и он впал в отчаяние.
Только когда в лесу стало совсем темно, послушник вдруг очухался, вытер мокрые от слез щеки и решил пойти хоть куда-нибудь. Если он выйдет к Лазурному озеру, то сможет пойти вдоль его берегов и выйти, наконец, к деревне. Возможно, идти придется долго, но это самый верный путь. Прежде чем отправиться, Серванас помолился, теребя пальцами деревянное распятие на своей шее, и пошел в неизвестном направлении, а именно к озеру, как ему подсказывала интуиция. (Хотя на самом деле действовал он наугад). К сожалению, даже лесник, знающий тропы и умеющий выживать в сосновом бору, не нашел бы выход из чащи ночью, что уж говорить о юном монахе.
Серванас, оставив корзину, шел и шел, вздрагивая от каждого шороха и падая ниц, как только над ним пролетала птица. Больше всего он боялся наступить на змею, поэтому двигался медленно, прощупывая, не шевелятся ли корни деревьев у него под ногами, и только когда понимал, что они прочные, засохшие, делал шаг. Сердце билось как бешеное, он считал себя сильным взрослым мужчиной, но в тот момент он плакал, как маленький мальчик. Серванас восхищался красотой леса, но с приходом ночи он стал ночным кошмаром, внутри которого обитает нечисть и проклятые твари, готовые затащить юношу в ад.
Серванас не знал, сколько времени прошло и сколько он уже плутал по лесу, больше всего его пугала мысль заночевать где-то. Сон здесь – это смерть. На спящего может напасть и нечисть, и дикий зверь. Забраться на дерево? Упадешь с него и сломаешь ногу. Остается только не спать и искать выход. Чаща леса сгущалась, деревья росли так близко друг к другу, словно сама природа хотела образовать здесь живую изгородь, черные стволы буквально обнимали друг друга, заставляя Серванаса обходить деревья с разных сторон, отчего траектория его пути постоянно сбивалась. Монах чувствовал себя зажатым в тиски, пойманным в капкан. Еще шаг, и деревья обступят его со всех сторон и навсегда замуруют, как в гробницу.
Неожиданно, когда момент полного отчаяния уже почти настиг монаха, он даже сам не успел осознать своего счастья, как увидел вдалеке меж деревьями серебряные блики воды. Серванас едва не закричал от радости, но зажал себе рот руками. Он забыл обо всех предосторожностях и бегом пустился к озеру. Теперь на его щеках были уже слезы радости.
Монах выбежал к воде и тут же застыл в изумлении.
Недалеко от берега по колено в трясине стояла девица. В темноте ночи, освещаемой лишь светом луны, он совсем не видел ее лица. Девица обернулась и посмотрела на монаха. Она стояла абсолютно нагая. Длинные, до ягодиц, темные волосы прикрывали срам.
– Святой отец? – вдруг подала она голос. И голос этот показался Серванасу знакомым. – Что вы здесь делаете?
Она говорила полушепотом и была одновременно и удивлена, и испугана, увидев монаха. Девица явно не ждала гостей.
– Я… – Серванас пялился на длинноволосую девицу и никак не мог подобрать слова. Наконец, рассудок вернулся к нему, и он, застеснявшись, начал тараторить. – Я шел собирать ягоды, потом уснул, потом заблудился, потом очень-очень долго по лесу ходил, потом вышел к воде, потом увидел вас и…
Они встретились глазами с девицей. Она выглядела обычной, по крайней мере, как женщина, а не как нечисть из местных сказок. Только очень худая. Даже лунный свет подчеркивал, как ребра выпирают у нее под грудью. И лицо у нее вроде обычное, но измождённое. Серванас подумал, что девушка, возможно, чем-то больна и пришла сюда ночью, чтобы провести какой-то языческий ритуал для исцеления. Это возможное объяснение успокоило монаха. Он выдохнул.
– Уходите отсюда, – резко сказала девушка. – Уходите отсюда сейчас же. И никому не рассказывайте, что видели меня здесь.
– Что? – Серванас опешил. – Что вы такое говорите? Что случилось? Почему вы тут одна стоите в холодной воде? Где ваша одежда?
– Это не важно. Просто уходите, умоляю вас, святой отец, – взмолила девушка просящим тоном.
– Нет, так дело не пойдет, – Серванас закатал рукава и направился к воде. Он зашел в озеро и поежился. До чего же ледяной становилась вода ночью, и это в разгар лета! Он направился к девушке и, стоя уже в паре метров от нее, протянул ей руку. – Следуйте за мной. Вместе мы направимся вдоль озера и выйдем к деревне. Я отдам вам свою рясу, чтобы вы могли прикрыться.
Вдруг ему в голову пришла очевидная причина столь странного поведения девушки.
– Если вас здесь кто-то держит силой, то доверьтесь мне, я вас в обиду не дам, пойдемте! – прибавил он шепотом, понизив голос. – Вы заболеете, если будете купаться в такой воде.
– Нет, святой отец, уходите, пожа…
Это было последнее, что услышал Серванас, перед тем как чья-то рука схватила его за горло и повалила вниз на берег мелководья. Головой монах ушел под воду, ему не хватало буквально сантиметра до поверхности. Острые когти вцепились ему в шею. Серванас чувствовал, как задыхается, а чьи-то острые когти раздирают горло в мясо. Он пытался было бороться с нападающим, но уже краем сознания понимал, что умрет, воздух в его легких заканчивался, голова начинала трещать от недостатка кислорода. Он трясся и бил ногами воздух, но так и не смог ударить напавшего.
Вдруг, не отпуская его шею, рука подкинула Серванаса, словно пушинку, и вышвырнула на песочный берег. Он оказался ровно на том месте, где встретил девицу несколько минут назад. Серванас схватился за горло и долго, с хрипом откашливался. Раны на шее саднили и страшно болели, кровь капала ему за шиворот и залила весь воротник рясы. Он обернулся и взглянул на озеро. Девица стояла на том же месте и с грустью, с сожалением, смотрела на монаха. Глаза ее словно говорили: «Я же предупреждала, уходи, уходи, пока есть возможность!». Рядом с ней по грудь в воде сидел человек. Он был несколько крупнее обычного мужчины: жилистые руки, узкие плечи, впалая грудь, длинные маслянистые волосы спадали на его лицо и уходили за спину. Плечи и руки были покрыты темной блестящей чешуей, а на кистях рук выросли плавники, как у рыбы.
Серванас взглянул в лицо этому существу. Существо также неотрывно вперилось в послушника, ничего не говоря. Черты лица мужеподобной нечисти ничем не отличались от обычных, людских физиономий. Тьма мешала монаху хорошо рассмотреть существо, но он навсегда запомнил, как два черных огромных глаза на бледном, без ресниц и бровей лице, сверлили его со злобой и раздражением.
– Она же предупреждала тебя! – вдруг рявкнуло существо.
«Господи боже, он разговаривает, он разумный!» – было первое, что подумал Серванас.
Существо говорило заплетающимся языком, но хрипло и грозно, с явной агрессией в сторону монаха.
– Проваливай, пока я даю тебе такую возможность! – снова выкрикнуло существо. Серванас увидел, как блеснули острые зубы в его челюсти.
Никогда еще послушник не испытывал таких странных, смешанных чувств. Ему было до безумия страшно, колени тряслись, грудь ходила ходуном, он никак не мог отдышаться после попытки его утопить. Горло раздирало жжение, голова раскалывалась, в ушах звенело. Но это все отошло на второй план. Боль была где-то далеко. Все исчезло и перестало быть важным, ведь Серванас увидел то, чего не должен был видеть. Он попал туда, куда не должен был попасть. Он стал свидетелем какой-то страшной чертовщины. Мир его перевернулся. Он сразу вспомнил рассказ старухи про водяного. Неужели это он? Если это не водяной, тогда кто водяной? А девица кто? Это Ингрид, которая превратилась в русалку и стала женой водяного? Или это иная девица, которая пала очередной жертвой демона?
После всех этих мыслей первое желание было – бежать. Как можно быстрее взять ноги в руки и пуститься наутек, и больше никогда не вспоминать о том, что сегодня ночью произошло. Но так поступил бы человек слабый. Серванас, хоть и плакал час назад от страха потеряться в лесу, сейчас был полон решимости. Нет, он не позволит нечисти здесь царствовать. Он слуга божий, который застал адских созданий врасплох! Монах будто совсем забыл, что только что его одной рукой положили на землю, что только что ему разодрали горло, да и физически он явно уступал силой этому существу. Серванас – болонка, подкинутая в клетку к тигру. Но болонка эта готова показать зубы.
Серванас аккуратно приподнялся и встал на ноги. Одной рукой он держался за разодранное горло. Другой нащупывал нож, который прятал во внутреннем кармане рясы. Нож он по обыкновению брал с собой, чтобы подрезать кусты и совсем не думал, что тот может пригодиться как-то по-иному. Водяной и девица наблюдали за ним, следя за каждым движением.
Вдруг девица заговорила.
– Пожалуйста, не трогай его, он хороший человек, – обратилась она к существу рядом с собой.
– Я не трогаю, – процедил водяной таким же хриплым голосом. – Пусть проваливает.
– Он никому не делал зла, ты не должен был ранить его.
Серванас с недоумением смотрел на них, но этот диалог лишь позволил ему потянуть время и, собравшись с духом, схватить рукоять ножа.
– Ты оглох там? – рявкнул водяной, заскрежетав зубами. – Пошел вон!
Послушник собрал всю волю в кулак и, наконец, решился. Он исподлобья посмотрел на водяного. Их разделяла всего пара метров. Серванасу показалось странным, что демон все время сидит в воде, а девица стоит. Может, у демона нет ног? Или вместо конечностей у него рыбий хвост или осьминожьи щупальца и ходить по земле он не способен? Тогда преимущество точно будет на стороне человека.
– Уж извините, что побеспокоил, – медленно произнес Серванас, пытаясь говорить как можно спокойнее. – Я сейчас же покину это место.
Но внезапно он резко ринулся вперед и, занеся нож, кинулся на водяного.
– Во имя Господа Бога нашего, сгинь, нечисть! – закричал он, но тут же снова был схвачен когтистой рукой за шею и повален в воду. Кинжал оказался у водяного во второй руке.
– Успокойся, карасик, – съехидничал над его ухом водяной. – А я тебе говорил, что все двуногие такие, – обратился он внезапно к девице. Та лишь грустно вздохнула в ответ.
– Не убивай его, умоляю, он просто ничего не понимает. Отправь его домой, – сказала девушка.
Серванас, лежа в воде, прижатый к илистому дну, слышал их разговор и теперь видел их вблизи. Попытка его нападения была ничтожна, он проиграл в пух и прах. Монах закрыл глаза, готовый к тому, что сейчас наступит смерть. Который раз за эту ночь он был готов отдать богу душу? Кажется, это третий. Водяной продолжал держать свою лапу на шее монаха и не давал ему сдвинуться с места. Серванас не пытался сопротивляться, теперь он боялся разозлить это существо еще сильнее. Но он был все равно горд своим поступком, ведь не мог просто сбежать с проклятого места, как трус.
Водяной склонился над лицом монаха. Серванас смотрел в его бездонные черные глаза, и сердце его наполнялось страхом. Лицо существа было слишком человеческое, монах представлял себе водяного страшным монстром, помесью рыбы и акулы, а может дельфина и дракона, или что-то такое. А этот – просто человек. Даже не верится, что так банально. И это поразило его еще больше, чем если бы он узнал, что истинный водяной – это гигантская каракатица. Серванас не чувствовал от лица водяного никакого дыхания, от него исходил только холод, волосы его пахли сыростью и болотной тиной.
– Я сохраняю тебе жизнь, – прошипел водяной. – Но только потому, что она просит, – он кивнул в сторону девушки. – Считай, она спасла твою никчемную душонку.
«Никчемная душонка? Это он про меня?! Поганая нечисть! Сгинь! Пропади ты пропадом!» – Серванас зажмурился от злости.
– Гори в аду! – с большим трудом прошептал он, пытаясь убрать руку демона со своей шеи.
Рот водяного растянулся в ухмылке, обнажив ряд коротких острых зубов.
– Не хочешь по-хорошему – будем по-плохому.
Водяной одним резким движением впился зубами в плечо монаха. Серванас закричал и принялся колотить водяного по спине, дергая того за волосы, пытаясь оттащить его от себя, как спешат отодрать собаку, которая вцепилась в пойманную дичь. Водяной вонзил зубы послушнику в плечо и замер, не обращая внимания, как его бьют кулаками. Так обычно замирает змея над пойманной птицей и ждет, пока яд подействует на добычу и та перестанет трепыхаться.
В первую секунду укуса Серванас почувствовал жуткую, невыносимую боль, словно сотни кинжалов одновременно пронзили его кожу, но очень быстро боль прошла. Сознание его затуманилось, глаза закатились. Серванасу казалось, что он сейчас спит на огромной плюшевой кровати, в комнате, полной благостного утреннего света. Воздух вокруг был наполнен ароматом цветов, и какое-то неземное, поистине райское спокойствие, блаженство наполнили все его тело. Давно он не чувствовал себя так умиротворенно, ничто не волновало его разум, в душе был лишь покой, один только покой.
А потом плюшевая кровать пропала, и Серванас снова обнаружил себя лежащим ночью в холодной воде озера посреди лесной глуши. Водяной больше не кусал его, он сидел рядом и пытливо рассматривал монаха.
Ничего не говоря, Серванас встал и вышел на берег. Ему больше не хотелось ни с кем драться. Выяснять, что тут ночью у нечисти происходит, тоже желание отпало. Сон, который он увидал, буквально сделал из него другого человека.
– Иди туда, никуда не сворачивая, – сказал водяной, вытянув руку и указав в нужном направлении. – Когда дойдешь до березовой рощи, поверни направо, так ты доберешься до своих.
Монах кивнул водяному и уже собирался уйти.
– Ты забудешь обо всем, что видел здесь.
Услышав это, Серванас обернулся, но водяного с девицей и след простыл. Только круги на поверхности озера подсказывали, что там, в глубине, что-то есть.
Начинало светать. Серванас пошел, куда указал водяной, и действительно скоро вышел к монастырю. Всю дорогу он не замечал, как его правая рука от плеча и до кисти окрасилась багровой кровью, запачкав рясу, не обращал он внимания и на то, как щиплют раны на шее. Серванас вернулся в монастырь, никем не замеченный прошел в келью и сразу же провалился в сон.
Его нашли у себя в койке без сознания – впервые он не вышел к заутрене и пропустил службу. Под кроватью лужей растеклась запекшаяся кровь. Когда с него, почти бездыханного, сняли рясу, которая была вся измазана грязью, илом и кровью, монахи в ужасе застыли над телом своего брата. На шее Серванаса было несколько колотых ран, а на правом плече ровным полукругом красовался страшный след чьей-то челюсти, зубы которой так аккуратно вошли в его кожу, что можно было сосчитать количество клыков.
Чудом выживший, Серванас позже сказал, что на него напал медведь, и с тех пор наотрез отказывался ходить в лес, сдержав это обещание до самой своей смерти.
***
Отец Вергий кончил рассказ. Лафонтены так заслушались, что не заметили, как остыл их чай. Конечно, монах опустил некоторые кровавые подробности, чтобы не портить аппетит господам и не травмировать психику хрупких женщин.
Лея и Леда переглянулись с матерью. Обычно они молча присутствовали на обедах и первыми не начинали разговор с гостями, а уж после такой жуткой истории, они тем более не понимали, как им себя вести. Отец Вергий, смутившись от воцарившегося молчания, даже подумал, что зря решился им это рассказать. Люди-то серьезные, знатные, что за байки он тут несет?
Первой молчание нарушила баронесса.
– Я ничего не хочу сказать плохого про покойного отца Серванаса, но… – она пытливо посмотрела на Вергия. – Отец Серванас случайно в ту ночь не был… как бы это помягче выразиться…
– Под бадягой, – закончил за нее муж.
Барон всегда называл вещи своими именами и предпочитал говорить без эвфемизмов. Когда тесно живешь и работаешь с крестьянами, подобное светское общение выходит из обихода даже среди людей высшего круга.
– Когда крестьяне отмечают какой-нибудь свой праздник, обильно запивая радость самогоном, им и не такое мерещится.
Баронесса сердито поджала губы, хоть бы муж не ляпнул еще чего, а то Вергий обидится и еще откажется венчать Лею с Йоханом. Ей было очень важно, чтобы браком их сочетал именно Вергий, он был для баронессы образцом чистой веры, и благословение такого приятного, обаятельного священника точно сделает брак ее дочери крепким и надежным, а, главное, плодородным.
