Марине второй год; она пытается подражать, но ей с трудом удается стоять на кровати. Сестра падает, снова поднимается, чтобы упасть.
50
Устав, Марина уснула. Оставшись в одиночестве, я вновь уткнулась в единственное окошко с синей рамой. Оконце с одинарным стеклом выходило во двор, тот самый, где три года назад дети спрятали меня в собачьей конуре.
Двор внутренний и из нашего окна виден соседний дом: крыльцо с резным козырьком, дверь; на крыльце коврик грязно-вишневого цвета, на нем коротконогий мохнатый пес с обвисшими ушами и вечно-грустным взглядом косых глаз.
Вот пес поднял голову, вскочил и к воротам. В калитку, крашенную в такой же синий цвет, что и рама с подоконником, и дверь напротив, вошел отец. Пес, виляя хвостом, протрусил за ним до нашей двери.
Время - около десяти утра.
Отец слишком рано вернулся домой. Мы его не ждали и не были ему рады – я знала это наверняка.
51
- Папа пришел, - я повернулась к маме, которая гладила, разложив на столе одеяло.
Отец не любил, когда мама при нем занимается хозяйством - он начинал нервничать и кричать, а мог и ударить, и выгнать из комнаты.
Услышав, что папа вернулся, мама быстро свернула глажку, но не успела спрятать и обожгла руку утюгом. Не обращая внимания на боль, Люсена резко повернулась лицом к двери – на пороге стоял отец.
Фуражка и плечи пиджака залиты дождем, намокли даже брюки, заправленные в кирзовые сапоги. В руках сетки с печеньем, конфетами, еще чем-то. Грязно-бежевая оберточная бумага, в которую завернуты продукты, подмочена.
Ничего не говоря, отец кладет сетки на стол и снова выходит, чтобы занести, последовательно: алюминиевый таз с мясом барашка, мешки с картошкой и мукой, баллон с растительным маслом и две одинаковые куклы нам с сестрой. Затем он достает из кармана крошечный танк и протягивает его мне.
52
Стоя у стола, мама молча наблюдала за происходящим. За какие-то пять-десять минут в комнате образовалась целая гора продуктов. Люсена не знала, что с ними делать, но спросить не решалась.
Что это все для нас, она и помыслить не могла. Отец давал деньги и не участвовал в делах быта; больше двух карамелек за раз он в дом не приносил, и то, когда возвращался пьяным.
В полной тишине занес Лион продукты в комнату, затем, посмотрев на Люсену, буркнул: «Береги моих детей», бросил мокрую фуражку на табурет у двери, взял с подвесной вешалки сухую, и, даже не взглянув в нашу сторону, вышел…
Больше мы его не видели.
53
Следующей ночью он ехал той же дорогой, что мы с ним, пару месяцев назад, когда я впервые увидела Светящееся Существо. Пустынная междугородняя трасса без фонарей, мокрый асфальт и он пьяный, как всегда в последнее время. Зеленый грузовик отца плавно съехал на обочину и перевернулся. Двери заклинило. Машина воспламенилась. Отец сгорел в ней заживо.
Это случилось недалеко от развилки, что вела в родное селение. Лион не доехал до нее несколько километров.
Еще петухи не успели пропеть утро, как дедушка Хамид, все родственники-мужчины, на телегах и верхом, мчались на то место, где погиб отец.
Светало. Наступило утро первого дня, когда мама вновь переступила порог дома Хамида и Нуржан. Теперь, чтобы похоронить своего мужа.
Дождь прекратился. Слепящий солнечный диск на ярком голубом небе обещал порадовать напоследок теплом бабьего лета…
54
Описывать навалившиеся на семью после гибели отца бедствия не стоит хотя бы потому, что они, примерно, одинаковы для всякого, кто теряет в одночасье единственного кормильца.
Если только вкратце обозначить ситуацию, в которой мы оказались: мне почти четыре, Марине почти два, маме двадцать один, она без образования и даже паспорта – ее паспортом и фамилией, образованием и работой, мужем и даже богом был отец…
Папа погиб, и Светлогорск разом стал чужим - ни друзей, ни знакомых, ни родственников. Комнату во времянке нам предложили освободить после поминок. Образованные, говорящие на чистейшем русском родственники, у которых мы жили с отцом, растворились словно их и не было.
Но по съемным квартирам мы скитались недолго. Примерно через год нам дали однокомнатную хрущевку. К тому времени с нами уже жила бабушка Уля, у мамы появился паспорт, она работала на заводе, я ходила в детский сад.
В общем, все наладилось. Как бы ни было тяжело, все всегда налаживается.
55
Погруженные в собственную жизнь, о нашем существовании не помнили и Хамид с Нуржан. Мама, само собой, тоже зеркалила отношения, не проявляя ни малейшего желания навещать семью Лиона. Она винила свекров, что те присвоили наши деньги на дом - папа копил-хранил их у матери. Мама заикнулась о деньгах, но ей сказали, что все потрачено на поминки. А в ответ на просьбу о помощи, бабуля сказала: «Я своих детей сама растила, и ты своих расти сама».
Справедливо на самом деле: мама овдовела в двадцать один; она была хороша, десять раз могла выйти потом замуж. Выходила же Нуржан замуж трижды, так почему нельзя было маме? К ней сватались такие крутые парни, но она все твердила: «Чтобы на моих раздевающихся дочерей смотрел чужой мужчина? Нет!»
Ну не глупость? Соискатели - богатые вдовцы. Один - директор консервного завода, другой - начальник папиного гаража. Еще был директор треста ресторанов и столовых. Предлагал маме место директора ресторана. Но она ни в какую. «Несерьезная работа… не хочу, чтобы на девочек смотрел чужой мужчина».
А у женихов дома, квартиры, дачи. Неужели для нас с сестрой не нашлось бы отдельной комнаты?..
56
О маминых трениях со свекрами я не знала, но только чувствовала ее обиду и беспричинное, как казалось, нежелание с ними общаться.
Но мне нужна папина родня, твердила я мысленно.
И потом, вдруг, во мне вспыхнула бешеная, не побоюсь этого слова, любовь к Хамиду и всему семейству. Эта любовь сделала следующие несколько лет периодом, когда время жизни исчислялось для меня от поездки до поездки в Туркужин.
В детском саду, школе, во дворе, и даже дома в семье, меня считали послушной тихоней. Но в иной день, где-то в области солнечного сплетения, острой болью вдруг просыпалась невозможная, нестерпимая любовь. С того момента я больше не могла жить без родственников отца, становясь при этом упрямой плаксой.
Дедушка Хамид, тетя Нафисат, пять ее дочерей, дяди Кадыр, Хусен и Хасен, даже холодная как ледники наших гор бабушка Нуржан до девяти лет оставались единственно значимыми для меня людьми, волновавшими мой, казалось, беспробудно спящий мир чувств.
57
Удивляясь силе чувства, причинявшего мне физическую боль, и, конечно, не связывая вспыхнувшую любовь с моими думами о необходимости поддерживать контакты с родней, я спрашивала себя: «Что в них особенного?»
И тут же перед мысленным взором вставал великолепный куст сирени во дворе: нужно успеть увидеть его в цвету.
Вспоминалось тепло высоких ступеней лестницы из белого камня, сидя на которых я занималась рукоделием. Предвкушая удовольствие от возни с ворохом обрезков, я думала: Нуржан даст все лоскутки, какие выберу.
Эти воспоминания мне словно подсовывали: то показывая, как на экране; то внедряя в мое тело соответствующие ощущения…
58
Дальше я вспоминала Хамида и его белую с большими полями войлочную шляпу, которая так шла ему. Мое сердце загоралось любовью к нему и красивому дяде Кадыру: зеленоглазому шатену с железными мускулами и «морской» бородой без усов.
Морские ассоциации были естественны – на стенах дома висели «северные» фотопортреты Кадыра, он работал на рыболовецких судах, когда уезжал на заработки.
Череду аргументов в пользу скорой поездки в Туркужин дополнял пес Мишка. «Будет ли лаять, как на всех, или вспомнит и пустит?.. мама говорит, он добрый и любит его… я бы тоже… но как любить того, кого боишься?.. если только побороть страх… если бы он только дал знать, что не укусит… почему он не скажет, что не намерен меня кусать, что я для него – своя… может, скажет на этот раз?»
- Мама, хочу в Туркужин.
- Сегодня? Но уже поздно.
- Тогда завтра.
- Утром вместе на работу - отпрошусь и сразу на вокзал.
Люсена везла меня в Туркужин по первой просьбе, не заставляя ни ждать, ни просить повторно. Эту привилегию послушных - получать безусловное и незамедлительное исполнение своих пожеланий - я использовала не более одного-двух раз в год…
59
Селение наше состоит из двух самостоятельных административных единиц: Нижний и Верхний Туркужин. Тридцать пять километров - общая протяженность селений, которые так плавно и естественно перетекают одно в другое, что не будь на границе высокой кованой арки с надписью «Верхний Туркужин» никто бы не знал, что закончился Туркужин Нижний.
Родственники отца, к которым я рвалась, жили в Верхнем Туркужине, а родня мамы - в Нижнем. В село мы ездили на рейсовом автобусе. По обычаю, да и просто, по совести, стоило выйти из автобуса в Нижнем, зайти к родным мамы и, погостив хотя бы день, подняться затем наверх к родителям отца.
Мысль об этом единственно разумном решении, обязательном знаке уважения к родне, появлялась у меня еще накануне, служа признаком зарождающейся совести. Эта мысль мучила меня всю дорогу. Несмотря на юный возраст я хорошо понимала, что нарушение такого порядка вещей недопустимо и может - должно - восприниматься как оскорбление.
Но что я могла поделать? Ноги переставали меня слушать, руки прилипали к поручням, и я просто не могла выйти из автобуса на нужной, «их», остановке. Взглянув на мои насупленные широкие брови и побелевшие от напряжения пальцы, мама молча везла меня дальше.
60
Но иногда, когда поездки совершались не с мамой, а с бабушкой и младшей сестрой, мне все же приходилось выйти из автобуса вместе с ними.
После гибели папы бабушка Уля перебралась жить к нам, в город. Эта вынужденная мера - мама просила о помощи - разлучила ее с родным домом и четырьмя внуками, детьми пасынка Михаила, единственного уцелевшего в огне Отечественной войны. Переехав в Светлогорск, Уля всегда помнила о детях Михаила, родном доме. Так что время ее жизни тоже исчислялось от поездки до поездки в Туркужин.
Редкий человек может выразить любовь словами. Обычно слова только затмевают подлинное чувство. Но будучи бессловесной, любовь все же не нема. Я ощущала это на себе всякий раз, как мы подъезжали к заветной, уже для Ули, остановке. Моя жажда скорейшей встречи с возлюбленными сталкивалась с таким же чувством бабушки. Она словно говорила: «Хватит с меня, я тоже соскучилась по своим родным, дальше мы не поедем».
Ментальный поединок происходил без малейших внешних проявлений. Заранее, где-то на предыдущей остановке, я признавала свое поражение и выходила вместе с родными из автобуса.
Однако мой долг перед бабушкой на этом исчерпывался. Теперь они с Мариной могли зайти к своим любимым родственникам Апсо, но и я не хотела тратить ни минуты. Потому оставалась стоять на дороге, пока кто-нибудь из старших сестер не выйдет проводить меня до усадьбы Хамида и Нуржан - я была слишком мала и труслива, чтобы пускаться в путь одна.
Как правило, очень скоро, почти бегом, на дорогу выходила, улыбаясь, кузина Люся. Здороваясь, она крепко меня обнимала, брала за руку и вела к родственникам отца. Доведя до калитки Хамида, Люся, еще раз крепко меня обняв, и не зайдя во двор папиных родных, шла домой.
61
Жаркими летними днями жизнь в усадьбе Хамида и Нуржан совсем замирала.
Мужчины с зарей уходили в поле, возвращаясь только к вечеру. На мой стук в калитку раздавался устрашающе гулкий лай, свидетельствовавший, что меня вновь не признали. Затем выходила Нуржан и, сказать по правде, ни объятий, ни иных ласк я от нее не видела. Она меня явно не любила и, когда мы были наедине, этого не скрывала. Но меня мало волновала ее холодность - я ее тоже не любила, и тоже не скрывала своего равнодушия.
В конце концов, я ездила в Туркужин не из-за бабушки, но только дедушки и дядей. Я бы также легко прожила без тети и ее дочерей. Если только взглянуть краешком глаз на нашего зятя, так похожего и голосом, и внешне, на Герарда Васильева8. Но, в конце концов, я могу посмотреть на самого певца, и послушать его великолепный голос.
Интуитивно я знала, что тетин муж поет не хуже Васильева. Никогда не слышала как он поет (пел ли хоть раз в жизни и знал ли о своем даре вообще?), но пришел день, когда три его дочери, из пяти, поступили в консерваторию и стали затем певицами и народными артистками всех республик региона.
62
Кроме бешеной любви к дедушке и дядям, сердце мое пылало любовью к усадьбе. Хотя не берусь сказать, что звало меня в усадьбу Хамида – само сердце или тот, кто жил в зáмке, о котором еще ничего не сказала.
Серокаменный, с четырьмя круглыми башнями по периметру и двумя в центре, он стоял на скалистом мысе северного океана. Находясь в моем внутреннем мире с чувством бесспорного права, зáмок тот обвивали цепи, на которых висели замки́. Некоторые цепи и замки́ были такими большими, что сам за́мок казался почти игрушечным.
Когда я слишком пристально всматривалась, заметив это, за́мок начинал бряцать цепями. Их металлический лязг добавлялся к крикам буревестников и шуму скрытого в сизом тумане океана.
Иногда из замка доносился человеческий голос… Голос был таким тихим, что я никак не могла расслышать, что он говорит; не могла даже определить кто говорит – мужчина или женщина?..
Я знала, что за́мок существует и во внешнем мире, но где его искать? «Спрошу у дяди Кадыра, может он видел мой за́мок. Или лучше у Хасена – он знает все на свете. Вот только дождусь, когда они вернутся с поля…»
63
Нет, в Туркужин я ездила точно не из-за бабушки. И не получалось это скрыть, не хватало сил быть вежливой. Она тоже, словно знала, что от нее требовалось только открыть калитку и увести Мишку. Потому, сделав именно это она исчезала с моих глаз.
Еще вчера я предвкушала удовольствие от портняжных обрезков, но увидев ноги снежной бабушки (в лицо я ей не смотрела) вдруг мысленно говорила: «Ну и что, у нас тоже есть лоскутки, и пряжа, и бисер, и бусы; у нас есть все!» и, зайдя во двор, сразу уходила в сад, где проводила время до возвращения деда с дядями.
Только поздоровавшись с ними, я находила в себе силы обратить взор и к Нуржан…
Много лет спустя – в тот период с семьей отца меня уже ничто земное не связывало, – средь бела дня я непреодолимо захотела спать. Легши на диван,я увиделаНуржан. Она пролетала надо мной в ситцевом передничке и темно-синем платье в мелкую крапинку; на ногах хлопчатобумажные коричневые чулки и бордовые с серой оторочкой тапочки. «Я умерла неделю назад, – сказала она. - Прилетела посмотреть на тебя последний раз, родная моя внученька…»
64
Вечером, перед сном, вся семья собиралась в комнате родителей в большом доме. Остро ощущая, что вопросы о за́мке неуместны, вместо расспросов, я давала концерт: пела «оперу» и танцевала «балет». После представления и аплодисментов моей великодушной родни, дядя Кадыр подбрасывал меня до потолка. И я смеялась и радовалась, как никогда больше.
Это были самые счастливые дни моей жизни - дни любви и безмятежного счастья. Мне было пять, семь лет, но уже тогда я знала, что собаки умеют разговаривать; я запросто становилась то деревом, то цветком; и даже червяком; иногда я была птицей и летала над землей, и долетала до океана. Но даже будучи птицей я оставалась в плену.
Я находилась в плену несмотря на то, что еще никогда, ни разу не была человеком…
65
Нуржан и Хамид вели жизнь уединенную, лишенную ярких эмоций, но только наполненную трудами. Их общение с миром никогда не бывало праздным. Они выходили в люди по конкретным поводам и причинам.
Нуржан читала Коран, и ее звали на похороны, например; случалось ходить и на именины, гIущэхэпхэ. Всегда, когда приглашали, супруги посещали обряды жертвоприношения, после которых мне доставались слипшиеся карамельки в крошках «юбилейного» печенья и розовых пряников. Сомнительная, несъедобная плата за длительное отсутствие дедушки.
Зато сами, мои родственники, гостей не принимали вовсе. Только в случае крайней нужды: похороны отца и женитьба Кадыра – вот, собственно, и вся «нужда».
66
Однообразные, регламентированные крестьянскими заботами, и намазом, дни семейства сменяли ночи, и так циклами, с субботы до пятницы. Но в пятницу родня оживала. В этот день, независимо от погоды, состояния здоровья и дел, дедушка Хамид отправлялся в мечеть.
Приготовления начинались с рассвета. Сначала бабушка брила без того лысую голову Хамида, удаляя едва различимые корешки седых волос. Затем, уже сам, дед брил лицо, аккуратно корректируя усы и небольшую черкесскую бородку клинышком. Потом Нуржан помогала супругу купаться в большом медном тазу, поднося воду и поливая из кумгана.
После купания, в плотном нательном белье молочного цвета, Хамид выходил в коридор, где совершал еще и омовение. Он облачался потом в новую черную рубаху, надевал галифе, бешмет и черкеску. На ноги надевал то сапоги, то черные ноговицы с галошами. Причем галош могло быть сразу две пары - одни, более старые и большие, надевались поверх новых.
Входя в помещение, Хамид снимал верхние, уличные, галоши. Двойные галоши носила и бабушка.
Прежде, чем надеть обувь для улицы, дед подпоясывался узким кожаным ремнем с серебряной пряжкой и подвесками; надевал, в зависимости от погоды, либо белую войлочную шляпу с широкими полями, либо папаху.
Мне казалось, что шляпа ему идет больше; она идеально гармонировала с его белыми усами и бородой. Мне казалось также, что Хамид - идеальный адыгский дедушка; так оно и было.
67
Кроме пятничного торжества - иначе посещение Хамидом мечети не назвать - в той семье было еще одно, не менее значимое по эмоциональному накалу событие. Оно тоже случалось раз в неделю, по субботам.
