Перейти к содержанию

Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг — книга №1 серии «Большая проза»

Автор:

Категория
Социальная фантастика
Серия
Большая проза · книга №1
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Действие мистического романа-трилогии начинается в вымышленном регионе России в XX-м веке. Девочка с необычным для черкесов именем Я заключает сделку с неким существом, которое она называет то Тенью, то ангелом Алексом. В рамках сделки с Алексом Я выбирает профессию писателя, перенося начало литературного творчества до времени, когда накопит жизненный опыт и познает настоящую любовь. Наделенная требующими реализации духовными дарами, под предлогами, не имеющими отношения к материальному благополучию, Я совершает поступки, которые приводят ее на опасный путь...

Читать «Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг» — ТУТТУ онлайн

Страница 6 из 29

На некоторых из розданных участков устроили сады и огороды.

Поскольку Нуржан была вроде как наследницей князей Канаметов, Хамид добился, чтобы им дали еще и такой, садовый, участок. Он предназначался для моего отца, а после его гибели - мама отказалась возвращаться в Туркужин - участок достался дяде Кадыру.

Папин сад, так хочу его называть, находился довольно далеко от основной усадьбы, на самом краю бывшего княжеского имения…

83

У Хамида с Нуржан также был огород, находившийся еще дальше от дома. Как правило, на огород ходили только мужчины, но в иные дни дед с дядями брали туда и нас с Нуржан.

К походу «на огород» с нашим участием готовились с особой тщательностью. Зная строгость бабушки, мужчины заново точили лопаты, тяпки и прочий инвентарь, укрепляли или меняли деревянные рукояти; сама же Нуржан собирала поесть, запасалась водой. Затем, спозаранку, на весь день, мы шли в поле.

К огородам вела гужевая дорога. Пройдя по ней между усадьбами с соседями, лающей, блеющей живностью и тенистыми деревьями, больше похожими на кустарник, оставив под конец позади и папин сад, как-то вдруг я оказывалась на просторах обширного плато с желто-зелеными колосящимися полями.

Небо, солнце, легкий предгорный ветерок - восторг даже для малолетки вроде меня.

84

Однажды, пройдя по любимым просторам какое-то расстояние в состоянии абсолютного кайфа, в момент, когда думала, большего наслаждения невозможно испытать, вдалеке я увидела ярко-красный остров.

- Что это? Откуда? Почему я не видела этораньше? Неужели природа Земли способна родить такиецвета? - эти вопросы тут же посыпались из меня, но не наружу, а внутрь.

- Это маки; да на Земле есть и такие места, и еще краше…

Цветущий мак выделялся невероятным по яркости цветом.

- Это остров! Настоящий сказочный остров! - с восторгом думала я. - Так жизнь что, действительно, прекрасна? И может оказаться, что жить не так уж и страшно? – думала я дальше…

Есть мнение, что Александр Грин снабдил корабль Грея алыми парусами по аналогии с флагами революции. Чушь, достойная живых мертвецов.

Он сделал их алыми из-за маков, алых маков моей родины…

Этот ярко-красный остров навсегда запечатлелся в моей памяти. Вспоминая его время от времени, я спрашивала себя: «Увижу ли еще когда-нибудь цветущие маки?»

- Только по воле Создателя, - слышала я всякий раз.

Всякий раз, удовлетворяясь этим ответом, я тупо откладывала свою мечту на потом. Моя послушность, идиотская покорность проявилась уже тогда.

85

Сказочно-алый островок, поселившийся во мне далекой мечтой, по возвращении с огорода затмили мысли об острове кладбищенском…

Из дома вид на кладбище открывался через остекление седьмой, ванной, комнатки и из окон моей спальни.

Но в спальне я бывала только поздно вечером и то, после того как Хасен прикрыл ставни. И хотя закрытые ставни не спасали от «кладбищенского» страха - он всегда был со мной, как и мысль о жу́ти, поджидавшей в коридоре каждый божий вечер, - забота старших отзывалась во мне чувством благодарности.

86

После полного забот дня и ужина в летней кухне, семья собиралась в комнате Хамида и Нуржан. Остаток вечера, до начала ночной молитвы стариков, проходил так же деятельно, как и день, только теперь занимались каждый тем, что любил, или мог осилить в столь поздний час: вязанием, чтением, починкой-ремонтом и так далее.

Перед началом ночной молитвы меня отправляли спать. Тогда-то и начиналось самое страшное.

Выйдя в коридор, освещавшийся единственной лампой под козырьком крыльца, я видела, как рядом мгновенно вырастает большая тень. Никак не могла уловить момент появления тени, которая – это я тоже видела – появившись «из ниоткуда!», следовала потом за мной. А шла я, на минуту, из первой комнаты в последнюю. Причем шла всегда одна. Все потому, что в той семье никогда не жаловались, не плакали, и не просили о помощи.

По крайней мере, так мне казалось.

87

Однажды, играя за воротами усадьбы с соседскими детьми я наступила на металлический прут. Шаг и вот уже прут, словно притаившийся в засаде исп10, насквозь протыкает мою ногу своей острой шпагой.

От прута я освободилась мгновенно, на автомате, но кровь хлынула потоком, белые гольфы покраснели на глазах.

Кое-кто терял сознание от капли крови, но тут я думала только о том, что скрыть от Нуржан свое несчастье не удастся – слишком много крови и негде выстирать гольфы.

Рассчитывать на помощь бабушки, или хотя бы сочувствие, не приходилось еще и потому, что ослушалась - вышла за ворота вопреки прямому запрету…

Не помышляя об обмороке или слезах, чувствуя себя - как бы это сказать? - несовершенной, я, зайдя во двор, прошествовала мимо своей ледяной бабушки на террасу, где и получила первую помощь от незабвенного моего дяди Хасена…

88

Это я к тому, что члены семьи не потакали ни своим, ни чужим слабостям. Потому вечерами, в сопровождении чудовищно большой тени, я одна доходила до своей комнаты. Включив свет и медленно закрывая дверь, я всегда думала: что же делать, если тень проскользнет за мной в комнату?

Но тень оставалась за дверью. Хотя, несомненно, могла просто шагнуть в комнату вслед за мной. Я видела, как тень, остановившись в коридоре, смотрит мне вслед, ожидая, пока я закрою дверь окончательно.

Однако стоило закрыть дверь и возникала новая проблема - закрытые ставни: что там за ними делается в ночи? и разве могут спасти ставни от тех, кто там есть?..

В большом доме было много окон и все они имели ставни, но на ночь закрывали ставни только в моей комнате. И хотя сам акт заботы о моей персоне, которым по сути являлся ежевечерний ритуал с закрыванием ставень в моей спальне, как уже написала, откликался во мне живым чувством благодарности, я спрашивала себя, почему ставни закрывают только в моей комнате?

Не потому ли, что только мои окна, единственные, выходят на кладбище? По логике, даже моей, детской, такие действия родных свидетельствовали о существовании реальной угрозы со стороны «кладбищенских».

Что-то подсказывает теперь, что сородичи мои не были зверьми, лишенными эмпатии, того, что в моем народе называют гулъытэ, чуткость, деликатность. Скорее всего, они видели, что я боюсь. Но им, бедным, наверно, и в голову не приходило, что боюсь я не только кладбища.

Так или нет, но я сопротивлялась страху самостоятельно. В итоге, еще тогда обратила внимание: если со всем старанием, на какое только способен, не поднимая головы, заниматься насущными делами, остальной мир, пусть даже наполненный ужасами ночи, перестает существовать…

89

Расстелив постель и переодевшись ко сну, какое-то время я посвящала тому, что обживала пространство под одеялом – строила «домик», согревая его своим теплом. Потом, выскользнув из постели, выключала свет. Прыгнув вновь в уже пахнущий мной мирок: «Мой домик», зажмуривала глаза. «А теперь спать! – повелевала я себе. - Помню про ведро, но ни за что не воспользуюсь им ни сейчас, ни ночью; дотерплю до утра».

Мысль о ведре напоминала о туалетах с большими черно-зелеными мухами, запахами и обязательным кумганом, так что моя последняя мысль была неизменной: «И зачем я только приезжаю в это село?»

90

Если о кладбище я просто помнила, самый младший мой дядя и нянь, Хасен, казался по-настоящему им захвачен, даже, можно сказать, одержим.

При этом я же видела, там на грядках, как кладбищенские смотрели на нас - онивообще не обращали внимание ни на меня, ни на Хасена; ихинтересовали только Хамид и Нуржан, причем интересовали не каждый по отдельности, но именно парой.

У Хамида с Нуржан были свои отношения с тем миром. Они словно знали нечто. Это знание их не пугало, но и не радовало, однозначно. Казалось, они каким-то образом связаны с обитателями кладбища…

Да, а Хасен тянулся к кладбищенским сам… Как только онивыходили к нам, дядя бросал лопату, или тяпку, или что он там держал, и разворачивался в ихсторону как подсолнух к солнцу…

Картина та еще: онисмотрят на Хамида и Нуржан, продолжающих работать как ни в чем не бывало; Хасен же, замерев, как в известной детской игре, очевидно невидящими глазами смотрит в ихсторону.

91

Родившийся в год свадьбы моих родителей, Хасен был старше меня только на три года. Болезненно-худой, высокий и сутулый, с длинными жидкими волосами и бородавками на подбородке и руках, он отличался от маскулинных братьев не только внешне. Патологически застенчивый, Хасен все свободное время проводил дома, почти не выходя за пределы усадьбы.

Родители не загружали его работой как старших парней, так что Хасен располагал свободным временем, которое тратил на то, на се и простое созерцание жизни.

Между тем его общества жаждали: и сверстники, и соседская малышня моего возраста и младше; ну и я, само собой.

Если друзья, одноклассники, скромно постучав в ворота, выводили Хасена на короткое время, и всегда по «важному» делу, то многочисленные малолетние соседи звали его, нагло колотя в ворота, толкая и раскачивая их, и полностью игнорируя раскатистый лай пса Миши.

92

Малолетний народ лип к моему дяде как мухи к меду; то есть, лип к забору, за которым он жил! Я ревновала.

Хасен был добрым.

Как-то, разнимая двух собак - Мишу и соседского пса - он встал между ними и дал себя искусать. Вот когда было много крови; и вот когда я позволила себе грохнуться в обморок, под летающие надо мной, невесть откуда взявшиеся, куриные перья…

93

Кроме доброго сердца, Хасена отличало знание множества игр и историй, которые он рассказывал по первой просьбе.

Это-то и привлекало окрестную детвору. Что касается сверстников… Когда я перестану ездить к родным, Хасен начнет выходить к друзьям чаще; «важные» дела превратятся в банальное распитие дешевого алкоголя; он сопьется и умрет молодым…

Иногда думаю, может его забрали кладбищенские?

Возможно, ониобратили наконец на него внимание и возжелали его общества: захотели сыграть с ним в кости, например, или в шахматы; или погонять шину; или послушать истории о себе любимых…

Но это так, фантазия. У меня нет доказательств этим словам, нет свидетельств… хотя Хасен был так добр, а общество его столь желанно, что не удивлюсь, если именно это с ним и случилось…

94

В дождливую погоду или, напротив, в жару, мы с Хасеном проводили время в просторном коридоре большого дома: сидя на кровати играли в домино или шахматы, или в нарды. Шахматист из меня, конечно… но я старалась. Когда уставала от «мальчишечьих» игр и бралась за шитье, Хасен читал вслух сказки.

Со сказок о былинных богатырях нартах, он плавно переходил к излюбленным кладбищенским историям. Хасен утверждал, что там, выше каменного порога, так же как у нас, есть своя жизнь. Он знает это, как знают сторожа и крестьяне, что косят на кладбище траву. Хасен убеждал, что и я смогу увидеть духов кладбища, если не буду бояться и «отпущу свое сердце», си гур сутIыпщым.

Что означало «отпустить сердце», я, конечно, тогда не знала, да и теперь не очень-то понимаю. Но вот что случилось после одного из таких разговоров.

95

Мы засиделись в коридоре допоздна. Остались даже, когда остальные собрались в комнате родителей, то есть на улице стояла кромешная темень.

После очередной истории про живым мертвых, Хасен поволок меня в ванную комнатку. Там, у мозаично остекленной стены, стоял сундук. Забравшись на него с ногами, Хасен предложил последовать его примеру. Я отметила, что видела точно такой же сундук у дяди Михаила и у тети Нафисат. Поскольку и у Апсо, и у Нафисат сидение на сундуке не грозило опасностями, я спокойно забралась на него и уткнулась в стекло, как это сделал Хасен.

- А теперь смотри, – велел он и я послушно замерла.

Следующие строки о том, что сто раз описано другими авторами…

Что хочу сказать – пока что этослучается только с некоторыми из нас, но придет время и начнет случаться со всеми… на тот момент, когда этоначнет случаться со всеми, некоторые из нас уже раскроются окончательнои бесповоротно. Ну и дальше все остальные тоже станут такими.

Примерно в то же время, от сердца к сердцу каждого потянутся невидимые ранее нити любви-просто-так. Наступит мир и благодать – цель и смысл нашего существования, - и тогда закончатся все войны на свете; закончится любая несправедливость, она станет просто невозможной.

96

Лишившее меня воли ощущение неотвратимости происходящего пришло с болью в подреберье. Однако постепенно боль ушла. Затем ушел дискомфорт в коленях от стояния на жесткой крышке сундука. Мысли улеглись, наступила тишина, в которой я услышала биение своего сердца.

- Ну и что? Да, слышу, как стучит мое сердце, я часто его слышу, - сказала я мысленно, но потом услышала, как по моим венам течет кровь…

Мир оживал. Я стала поющим сверчком, травой, всем садом и, в принципе, это состояния не было для меня чем-то новым. Но прежде я переживала его одна. А тут Хасен. Его запах и тепло его тела на миг стали препятствием, но оно исчезло, и теперь он тоже был Я.

Это длилось, наверно, миг и прекратилось, когда возникла мысль: «А те, кто умер - это тоже Я?»

Страх получить утвердительный ответ в виде непосредственного знаниявыбросил меня назад.

Сначала я увидела расширенные от испуга глаза Хасена, смотрящие в мою сторону. Затем, уже сверху, из-под потолка, я увидела свое прехорошенькое тело, лежащее в симпатичной позе на синем туркужинском сундуке.

97

Как же я понимаю людей искусства, резавших себе уши и кончавших жизнь самоубийством - писать, как и рисовать, больно. Но еще больнее, наверно, не муки творчества, но осознание, что, принеся столько жертв, так и не написал ни одной, удовлетворяющей тебя, строчки.

Так до сих пор и не поняла - что я могу, или должна, рассказать такого уж важного? О чем писать - о неудачах, поражениях, лжи, предательстве меня и моем? Или мне нужно поведать о том, как полюбила, и чем эта любовь обернулось в итоге?

О любви – если то, что я испытала и есть любовь, конечно - тоже напишу, но потом, ближе к концу романа.

Пока же хочу представить Алекса. Он вел меня по жизни, или точнее, сопровождал, с самого рождения. Мы познакомились окончательно и бесповоротнов лето, насыщенное кладбищенскими историями Хасена сверх всякой меры; в лето, оказавшееся последним, когда я навещала родственников отца.

98

Мне шел десятый год.

- Хочу в Туркужин, - сказала я маме в последний свой школьный день.

На этот раз, не любовь к родственникам влекла меня в селение - хотелось фруктов. Так сильно, что это желание заглушало остальные чувства. Какая любовь, когда хочется фруктов?

Сразу по приезду стало ясно, что сезон еще не наступил: яблоки, груша, слива, даже черешня и, тем более, виноград - не созрели. Прошла неделя.

Новый день начался как обычно: проснувшись позже всех, в отвратительном настроении, не умывшись и не позавтракав, я сразу отправилась в сад проверить, созрела ли со вчерашнего дня хотя бы одна белая, самая ранняя, слива. Отчетливо помнила, что в прошлом году за ночь созревала уйма фруктов, казавшихся накануне совсем зелеными. Но к моей досаде, и удивлению, на этот раз на деревьях не было ни одного более-менее съедобного плода.

Ну, ничего, к вечеру хоть пара слив, но созреют, успокоила я себя.

Чтобы скоротать день, втайне надеясь разжиться чем-нибудь свеженьким хоть там, я отправилась к тете Нафисат, на другой берег реки.

99

Маленькая, тихая, добрая тетя как раз выходила из дома, когда я, отворив калитку, робко заглядывала во двор, ища, нет ли где собаки.

Нафисат радостно ойкнула и пошла навстречу. Обнимая, улыбаясь и расспрашивая о самочувствии и делах родных, тетя подвела меня к крану, что стоял во дворе. Пока я отвечала на все ее вопросы традиционное «хорошо», она умыла меня холодной водой, от чего напряжение спало, и я почувствовала себя гораздо лучше. Потом тетя повела меня в дом и причесала-переплела косы; напоив калмыцким чаем с ломтем хлеба, достала откуда-то из-под фартука карамельку и сказала затем, где искать сестер.